Грошовые ужасы: Лишние люди

— Бойкот закона лорда Кэмпбэлла! Бунты в Белфасте! Благотворительная ярмарка! Покупайте «Иллюстрэйтед Таймс»! Всего два пенни! Арсений поежился от свежего утреннего холода, от которого не спасал даже новый сюртук. Взглянул на брегет, щелкнул крышкой и торопливо опустил карманные часы в нагрудный карман черного строгого жилета. Времени было в обрез. Над аккуратными крышами Харли-стрит медленно загорался красноватый осенний рассвет, и район Марилебон на западе Лондона становился похожим на розовощекого вымытого младенца на руках заботливой няни. Горничные уже закончили натирать ступеньки едким щелоком, а решетки — блестящим графитом и упорхнули на кухни, чтобы успеть поругаться с кухарками перед завтраком. У крыльца остановилась повозка. — К госпиталю, сэр? — без особой надежды спросил заспанный кэбмен. Арсений вместо ответа лаконично покачал головой: он держал за правило не гонять извозчиков почем зря, даже когда опаздывал. От дома до больницы можно дойти вдоль Риджентс-парка минут за пятнадцать, так зачем же переплачивать? Правда, о своем правиле он тут же забывал при первых каплях дождя: один шиллинг не стоил того, чтобы весь день пахнуть мокрой кошкой. Местные кэбби быстро уловили его привычки, и за год лондонская погода обходилась молодому доктору в круглую сумму. — Как знаете, — кучер разочарованно цокнул и отъехал от крыльца. Арсений перекинул поудобнее небольшой саквояж, внутри которого тут же что-то звякнуло, и быстро зашагал вдоль улицы. У дверей аккуратных домов поблескивали маленькие медные таблички с черными буквами — вывески частных клиник и врачей. Арсений украдкой бросил в их сторону жадный взгляд. Однажды возле его двери появится точно такая же. Шесть лет учебы уже позади, до конца трехлетней практики в госпитале оставалось несколько месяцев, затем экзамен — и вот оно, долгожданное место в Королевской коллегии хирургов. — Бойкот закона лорда Кэмпбэлла! Бунты в Белфасте! Благотворительная ярмарка! Покупайте «Иллюстрэйтед Таймс»! Всего два пенни! Бойкот закона лорда Кэмпбелла, бунты в Белфасте, ярмарка! — надрывал глотку юный газетчик на углу Эустон-роуд. Врач жестом подозвал мальчишку в потертой рабочей куртке не по размеру и протянул ему монетки. Газетчик шустро свернул для него номер, еще пахнувший типографской краской. — Спасибо! Хорошего вам дня, сэр! — заученно оттараторил мальчишка. Арсений раздраженно поморщился и запихнул газету во внутренний карман сюртука. Всем известно: хочешь испортить врачу смену — пожелай ему хорошего дня. Отец называл это суеверием дилетантов. Арсений вслух соглашался, но про себя невольно отмечал неприятную закономерность. Уже не впервые этот мальчишка бросался неосторожными словами, и каждый раз дежурство доктора оборачивалось полным кошмаром. Взять хотя бы лоточника из Стрэнда на прошлой неделе! Упал на пороге госпиталя с ножницами в шее и залил кровью всю рубашку Арсения. Повреждения оказались слишком серьезными, спасти не удалось. И лоточник тоже умер. «Нужно поручить Матвиенко, чтобы потолковал с пареньком, чересчур болтливый», — с досадой сделал в голове пометку Арсений — так лучше запоминалось. Из-за поворота на Тоттенхэм-Корт-Роуд выглянули башни Университетского колледжа, а чуть погодя — скромное, даже аскетичное здание госпиталя высотой в четыре этажа. Арсений до сих пор помнил свое разочарование, когда отец привел его на открытие больницы, настолько серым и безликим показался Северный госпиталь шестилетнему мальчику. И таким же сильным было его изумление, когда спустя минуту он очутился в изумительном волшебном мире. Переступив порог больницы, Арсений тут же вспомнил ярмарку, которая иногда приезжала к ним в Аскот. Здесь тоже повсюду сновали люди в необычной одежде, за ширмами прятались загадочные железные орудия, а на стенах висели пугающие, но чарующе интересные картины. В конце концов отец, увлекшийся дискуссией о тинктурах с уважаемыми коллегами, нашел сына в анатомическом театре. Мальчик тихо сидел на тогда еще чистом деревянном столе и с восторгом оглядывал огромный зал с роскошной лепниной, окруженный величественной галереей учебных скамей. — Там так красиво, — тихо прошептал он сердитому отцу, когда они спешно покидали зал. С того дня прошло уже больше двадцати лет, в анатомическом театре Арсений провел десятки дней и ночей. Каждая из них все меньше отзывалась в нем мальчишеским восторгом и влюбленностью, но уступала место чему-то более взвешенному и серьезному. — Доктор, — учтиво пробасил и прикоснулся к козырьку плотный коренастый санитар у ворот госпиталя. Арсений слегка склонил голову в ответном приветствии, надеясь, что этот скромный жест удержит санитара от привычной праздной болтовни. Времени и так оставалось мало. — Ну и молодчика вам ночью подвезли! — довольно крякнул санитар к вящему разочарованию врача. — Прямо ходячая свечная фабрика, еле дотащили! Как окочурится — дайте мне знать, а? — Непременно, — процедил сквозь зубы Арсений. К счастью, этой скромной реакции санитару было вполне достаточно — он подмигнул доктору и, присвистывая, направился к конюшням.

***

Госпиталь просыпался. На главной лестнице, пронзающей здание, словно центральная артерия, уже погасили лампы, сквозь высокие окна на каменный пол просторного холла падали лучи рассветного солнца, изрезанные на квадраты оконными рамами. Однако умиротворяющий вид приемного зала мало кого мог обмануть своей внешностью. Разве что человека с полным отсутствием нюха. Запахи больниц в свое время стали главным испытанием для Арсения и всех его однокурсников. Даже бывалые врачи иногда передвигались по коридорам, прижимая платок к лицу, чего уж там говорить о юных студентах. Ароматы рвоты, крови и гниющей плоти мгновенно впитывались в стены, портьеры и волосы пациентов и персонала. Многие студенты не расставались с дымящимися сигарами, чтобы перебить запах. Арсений же учился дышать не полной грудью, считал дни до окончания практики и держал дома отдельную одежду для больницы — подальше от остального гардероба. На грохот входной двери в холл выбежала молоденькая темноволосая медсестра. Увидев доктора, она едва слышно ойкнула и присела в реверансе, не сводя с него темных хитрых глаз. — Вы раньше всех! — радостно защебетала она, чуть ли не подпрыгивая. — Никого из студентов еще нет, даже профессор не появлялся, я сама совсем-совсем недавно пришла! Только дежурный доктор на месте, но он спит. Бедняжка, выбился из сил, та еще ночка была! Арсений молчал, сбитый с толку напором потока слов молодой девушки. Обычно Наташа в его присутствии не была столь словоохотливой. Видимо, в это утро ему не повезло оказаться первым слушателем новостей. — Привезли трех актеров из Ковент-Гардена, представляете! Ковент-Гарден! Прямо со спектакля забрали, даже пьесу не успели закончить. Так жалко… Вы, наверное часто там бываете? Ну, в театрах! Может подскажете, куда сходить юной девушке? — Наташа наконец замолчала и бросила на доктора взгляд, полный надежды. — Сходите поработать, — холодно улыбнулся ей Арсений. Медсестра на секунду замерла, усиленно ища скрытый смысл в словах доктора, а потом залилась смехом. Арсений едва не поморщился от высокого звука: на секунду ему показалось, что где-то неподалеку убивают чайку. Спасение возникло неожиданно. Из глубины холла донесся громкий голос, державший весь персонал госпиталя Университетской больницы в благоговейном страхе. Смех молодой сестрички резко оборвался, и девушка тщетно попыталась затеряться среди колонн приемного зала. — Борисова, лозу тебе под хвост, где уголь? Уголь где?! Я тебя к истопникам час назад послала! На третьем этаже в горшках уже лед колоть можно! Ну шевелись давай, бога ради! Наташа тонко пискнула и умчалась к лестнице, ведущей в каморку истопников. Старшая медсестра внимательно проводила ее строгим взглядом и повернулась к Арсению. На ее поясе грозно звякнула шатленка с ключами, ножницами и прочими мелочами на все случаи жизни. Связка выглядела тяжело и на вид могла проломить кому-нибудь череп, если бы ее хозяйке выпала такая нужда. В прямом подчинении у Вари Щербаковой было всего три медсестры: набожная стажерка Оля, в жизни которой царствовали только два мужчины (Иисус и ее муж, именно в таком порядке), крепкая молчаливая Саша с чувством юмора, достойным гробовщика, и красивая болтушка Наташа. Однако все в больнице, от кочегара до главного врача, предпочитали обходить грозную Варю по широкой дуге. Она железной рукой помыкала хирургами и ставила себя так, будто весь груз ответственности за госпиталь лежал только на ее плечах. — Никакого сладу с ней нет, Арсюша! Ни забот, ни хлопот, одно баловство на уме, — вздохнула Щербакова. — А ты ей еще и потакаешь, уши развесил. «До-о-брое утро, до-о-октор», — томно передразнила она кокетливые повадки медсестры. Арсений покровительственно улыбнулся. — Варечка, ну вы же знаете, что в моем сердце есть место только для вас, — доктор склонился перед Щербаковой в театральном поклоне. Варя легонько ткнула его в плечо и польщенно рассмеялась. Старшая медсестра была единственной, кому Арсений отпускал подобные шутки и прощал фамильярное «Арсюша». Со старшей медсестрой нужно было считаться. — Помяни мои слова, она так просто не отцепится. Вон, Косицын аж в другой госпиталь от нее сбежал, — усмехнулась Варя и тут же испуганно прикрыла рот рукой, но было поздно. Проболталась. Арсений удивленно вскинул брови. — Ассистент хирурга нас покинул? — Ну, теперь-то уже правильнее будет «главный хирург», — нехотя буркнула Щербакова. Арсений скептически хмыкнул. По его мнению, Косицын никогда особо звезд с неба не хватал. Ни научных трудов, ни толпы учеников вокруг. Только и делал, что копался в язвах и папулах и пилил ноги. Обычный цирюльник. — И какому заведению он оказал такую честь? — Королевский госпиталь, это… — Уайтчепел?! — Арсений не сдержался и брезгливо сморщил нос. — Сущая дыра! Это место только и годится на то, чтобы там погибали люди и свежий воздух. — Ой, посмотрите вы на него, можно подумать, у нас тут лордам жопы фиалками моют! Да в тамошнем госпитале двести коек, побольше нашего! — возмутилась Щербакова. Ее негодование было понятно: Варя росла неподалеку от Спиталфилдс-маркета, да и сейчас нередко навещала друзей оттуда. Сама она могла часами рассказывать об ужасах нищеты Ист-Энда, но спускать такие же насмешки остальным не собиралась. — Варя, работать в тех трущобах опасно, — Арсений объяснил тоном учителя, который рассказывает, что дважды два равняется четыре. За годы жизни в Лондоне его нога ни разу не ступала в восточную часть города. Ему казалось, что сифилис, тиф и холеру можно подхватить, даже просто подышав ветром с окраин. — Знаешь, Арсюша, лучше уж быть головой собаки, чем хвостом у льва, — неожиданно афористично изрекла Варя. — А чтобы чего-то добиться, нужно порой и замараться. Помнишь бабенку из Кемден-Тауна, которой муженек брюхо пропорол, а Косицын всю ночь ей кишки штопал? Так вот жива она, скоро судиться будет с благоверным в Олд-Бейли. Так то. Муженьку — срок, девке — десять лет счастливой жизни, а Ромке — честь и награда. — Варенька, каждый состоявшийся мужчина волен сам выбирать свой путь, — снисходительно улыбнулся медсестре Арсений. — Если это путь ночного бдения над чужими visceribus в Ист-Энде с иглой наперевес, то кто я такой, чтобы его судить? — А ты небось хочешь знатным барышням порошочки от мигрени прописывать и в ус не дуть? Может тогда и звание ассистента в нашем госпитале тебе ни к чему, путевой ты мой? — хитро подбоченилась Варя. — Какого ассистента? Главного хирурга? — насторожился Арсений. — Нет, моего, — всплеснула руками Щербакова. — А разве профессор еще не выбрал замену? — Думает пока. А чего это глазки у нас загорелись? Что, интерес проснулся? Ну так ты давай не языком трепись со мной, а иди глянь, кто еще не успел помереть до обхода, — старшая медсестра отвесила доктору легкий подзатыльник, поднявшись на цыпочки. — Пока остальные коршуны не налетели. Профессор любит тех, что порасторопнее. Арсений сдержанно кивнул ей и поспешил в мужскую острую палату. Привычного утреннего спокойствия как ни бывало, вместо него голову заполнил огонь азарта. Получить обычную лицензию медика в Лондоне было не так уж сложно: шесть месяцев лекций и визитов в госпиталь — и ты уже мог рвать зубы и вскрывать фурункулы в свое удовольствие. Но если амбиции врача лежали дальше навыков цирюльника (или, боже упаси, дантиста), приходилось изрядно попотеть и потолкаться локтями. Иерархия старшинства в медицинском обществе пронизывала все, от учебного класса до операционной. Когда в анатомическом театре работал мастер высшего ранга, даже вытереть окровавленный стол между процедурами было привилегией! И далеко не каждый мог прорубить себе путь наверх. Арсению повезло — он знал правила этой игры еще с детства. «Статус и лицо — превыше всего», — всегда твердил его отец. Врач с большим опытом, так называемый «джентльмен-медик», отец воплощал собой всю суть верхушки медицинской пирамиды. Правящая элита лондонских врачей была привратниками профессии, допуская в высший эшелон только тех, у кого «наличествовал академический потенциал, достойное воспитание и высокие моральные принципы». Поэтому, когда из всего уважаемого врачебного многообразия Арсений выбрал хирургию — грязную, презренную, сравнимую разве что с ремеслом водопроводчика профессию — буря гнева и возмущения в семейном поместье не утихала несколько месяцев. Вскоре Арсений уже жалел о принятом решении, но пойти на попятный означало окончательно утвердить себя в глазах главы семьи неразумным, растерянным мальчишкой. Мало-помалу ему удалось убедить отца, что современные хирурги уже не похожи на безграмотных цирюльников времен его молодости, а практика в госпитале — лишь временное пристанище, чтобы набраться опыта. В письмах отец по-прежнему регулярно прохаживался по варварским подходам («мясницкое искусство!») и низкой оплате его профессии («ловец насекомых в госпитале, и тот получает больше!»). Арсений полагал, что должность ассистента главного хирурга, да еще и в столь юные годы, уж точно вытащила бы из него долгожданную похвалу.

***

С каждым шагом по длинному коридору фантазии о грядущей карьере становились все более красочными. Дверь в палаты открылась, яркий свет ударил в глаза, а острый запах винного уксуса и гнили — в нос. Каждое утро медсестры открывали настежь все окна, чтобы избежать очередной вспышки гангрены или другой больничной заразы, но даже свежий холодный осенний воздух не мог перебить госпитальную вонь. Арсений с любопытством обошел ряд коек, вглядываясь в изувеченные конечности. Он всегда приходил в палаты пораньше, еще до пробуждения пациентов. Шум, возня, назойливые вопросы и переживания — все это отвлекало от мыслей, сбивало с толку. А сейчас тишину нарушало только нестройное сопение. «Ампутация ноги — сшито небрежно, края воспалились. Дрянная работа. Не жилец. Ножевое ранение брюшной полости. Не повезло дежурному. Зря только время потратил. Четыре унции бренди? Что за бред?» Арсений подошел к очередной койке, аккуратно отвернул край одеяла кончиками пальцев и скривился. Нога толстяка, обильно потеющего во сне, выглядела так, будто ее пожевал и выплюнул хищный зверь. Видимо, об этом несчастном и рассказывал санитар. «Рана хорошая, свежая. Но обработали наспех, даже зашивать не стали. Скинули на следующую смену? Загноиться не успела, любопытно. Хороший потенциал». За спиной громко распахнулась дверь, и в палату царственно вошел главный хирург. Вокруг него стайкой сбились заспанные студенты и практиканты. Группа во главе с профессором подошла ближе. Все они, как один, едва доставали Арсению до подбородка. Высокий рост был его проклятием — после каждого многочасового учебного вскрытия шея и плечи обращались в камень. Он с содроганием думал о будущем, когда эфир, хлороформ или какой-нибудь месмеризм станут не редким экспериментом, а обычным делом в хирургии. Тогда минутные операции тоже превратятся в бесконечные бдения над столом — и прощай, спина. — Профессор Позов, — почтительно кивнул наставнику Арсений. — А, наша ранняя пташка! Доброе утро, Арсений, — доктор доброжелательно ухмыльнулся в бороду с проседью и повернулся к шеренге одинаковых коек. Толпа учеников поглотила Арсения. — Как думаешь, до десяти минут дотянет? — раздался вкрадчивый шепот за спиной. Арсений обернулся: его бывший однокашник, а ныне такой же резидент госпиталя, искрился дружелюбной улыбкой. — Ты про Позова или его пациентов? — едва слышно бросил Арсений, сохраняя непроницаемое лицо. Чепурченко прыснул и тихонько захихикал. Обход главного хирурга не занимал много времени. Позову хватало беглого взгляда, чтобы понять, дело безнадежно или за него еще можно побороться. Безнадежные освобождали места уже через час — тратить на них койку и силы персонала не было смысла. С заразными церемонились еще меньше — их сразу же переводили в карантин или отправляли домой, если мест не хватало. Неизлечимые — сифилитики и больные чахоткой — вовсе не проходили дальше амбулаторного отделения. В общем, задержаться в «доме мертвецов» надолго никто не мог, да и не желал. — Труп, труп, труп. Этот пару часов поживет, но не будем томить его напрасным ожиданием, — главный хирург играл в свою привычную утреннюю считалочку, широкими шагами обходя длинную палату. Группа помощников и студентов послушно шла по его пятам. Первые дни практики студенты поражались черствости наставника. Арсений же понимал: даже если пациенты услышали слова Позова сквозь утреннюю дрему, слишком долго обижаться они не будут. — Так, а тут у нас что-то интересное, — Позов, как и Арсений ранее, остановился у койки толстяка. Проснувшийся работяга испуганно натянул одеяло до подбородка, укрыв до глаз серо-землистое лицо, усеянное мелким бисером пота. Позов бесцеремонно откинул его одеяло и внимательно вгляделся в пожеванную ногу. С сомнением покачал головой — видно, небрежная работа дежурного врача тоже его не впечатлила. — Работаете на фабрике? — поинтересовался он, нажимая на края рваной раны. Толстяк кривился от боли, прижимая край одеяла к большому животу, и молча растерянно переводил взгляд с одного зрителя на другого. — На фабрике, говорю, работаете? — Позов повторил вопрос чуть громче. — Или откуда вы принесли этот восхитительный продукт индустриального прогресса? Куда ногу совали, спрашиваю? Дробилка, пресс, станок? — Мистер Брайан Мерфи не говорит по-английски, — раздался тихий голос. Толпа врачей разом обернулась — молодая темноволосая медсестра стояла позади, неловко перебирая край передника. — Он эмигрант из восточной Европы, угодил ногой под колесо омнибуса в Ламбете. Я немного знаю язык, — она замялась и покраснела под взглядами десятка докторов. — Брайан Мерфи… Необычное имя, сразу понятно — не англичанин, — покивал Позов. — Ну что же, края хорошие, чистые, так что за ногу мы еще поборемся, отрезать лишнее всегда успеем. Попробуем метод окклюзии. Оленька, вы знаете, что нужно делать, подготовьте сухую повязку и дренаж, — доктор щелкнул пальцами в сторону медсестры. Та кивнула и присела в реверансе. — Профессор, может, в этот раз попробовать водные перевязки? — Арсений провел пальцами в воздухе над раной, предусмотрительно держа их подальше от поврежденной ноги. — При большой площади поражения они лучше закрывают жар в ране и противодействуют закислению тканей. Ученики переглянулись, Чепурченко удивленно вздернул брови. Позов поджал губы — как и большинство старших хирургов, он терпеть не мог непрошенных советчиков, особенно от зеленой молодежи. — Не помню, чтобы я спрашивал ваше мнение, доктор, — Позов хмыкнул и снова задумчиво нажал на края раны. — Впрочем, предлагаемый вам метод довольно подробно описан в работе… Звук извергнувшейся между кроватями рвоты перебил профессора. Толстяк-рабочий, утирая рот, тяжело дышал, откашливаясь от внезапного приступа. Арсений брезгливо сделал шаг назад. Позов же напротив, нахмурился и приблизился к пациенту. — А вы вообще его осматривали? Оля, ну-ка помогите мне с диалогом, — махнул он темноволосой медсестре, и та моментально снова оказалась рядом. — Does anything hurt you but your leg? — взволнованно спросила она толстяка, протягивая ему ко рту платок. — Belly, — простонал толстяк. — M’belly hurts, ma’am. Here, — он прижал ладонь к правой стороне живота. Профессор, не дожидаясь перевода, согнул указательный палец и с силой постучал по подвздошной области. Толстяк охнул. Позов медленно, но с силой нажал на живот, вдавив жир на несколько дюймов и резко убрал руку. Рабочий дернулся от боли, по складкам побежали волны. — Когда заболел живот? Оля торопливо повторила вопрос, наклонившись к койке. — Вчера вечером. Он только отработал смену, прогудел гудок — и вот. — Сразу здесь заболел или как-то иначе? — Сначала весь живот, он погрешил на рыбу за обедом, та… попахивала, — Медсестра слегка смутилась. — А потом боль осталась только справа. — Занятно. Похоже, слона-то вы и не заметили, — Позов кивнул. — Оля, подготовьте его к операции. Что касается ноги, то подождем. Надеюсь, мистер Мерфи окажет нам услугу и доживет до того, чтобы проверить вашу теорию, доктор. Арсений с досадой поджал губы — доживет, как же. В лотерею «жить или умереть» после операций выигрывали единицы, и уж точно не с таким весом. Шанс впечатлить главного хирурга безнадежно таял. Позов еще раз оглядел комнату. Больше выдающихся случаев в палате не нашлось, обход быстро подошел к концу, и профессор, не прощаясь, направился к выходу. Арсений бросил взгляд на остальных помощников — все они собрались вокруг койки Мерфи — и выскочил в коридор за Позовым. Арсений десятки раз видел, как отец проделывал трюки из дисциплины ораторского фехтования: убедить знатную даму вложиться именно в его практику, продать тонизирующие капли со своим именем по самой выгодной цене, незаметно разузнать об исследованиях конкурентов в преддверии медицинской конференции. Отец виртуозно это умел. И Арсений сможет. Позов обернулся на звук приближающихся шагов и усмехнулся сквозь проседь бороды. — Хотите продолжить беседу о методе окклюзии, Арсений? Приберегите лучше силы для вашего дискуссионного кружка в Пэлл Мэлл, — профессор в несколько шагов преодолел расстояние до своего кабинета и приветственно распахнул дверь. — Нет, я... — Арсений последовал за главным хирургом, но ему в глаза тут же бросилось нечто, что на мгновение вытеснило из его головы все заготовленные слова. В кабинете на кресле у стола профессора стояло огромное полотно, разделенное необычной рамкой на три части. Сначала Арсению показалось, что это очередная безвкусная батальная зарисовка, которыми была забита доверху Лондонская национальная галерея. Однако, чуть вглядевшись, Арсений понял, что настроение на полотне отнюдь не воинственное. Обнаженные тела причудливо переплетались во множестве форм и вариаций. От мозаики из растений, плоти и животных форм рябило в глазах, картина одновременно отталкивала и завораживала. — А, это, — Позов наконец заметил обескураженный взгляд молодого врача. — Работа некого Босха, жена подарила. Репродукция, конечно. Оригинал хранится где-то на континенте. Она сочла это забавным, говорит, похоже на наш госпиталь. — У нее весьма экстраординарный взгляд на вещи, — Арсений все еще не отрывал взгляда от отвратительной картины. — Да уж… Скупила все «Грошовые ужасы» в лавке Хатчарда, скоро придется отдать часть библиотеки под эту писанину. И откуда в женщинах склонность к низкопробным кровавым страстям? — задумчиво протянул профессор и поднял острый взгляд на ученика. — Вы хотели что-то обсудить? Арсений наконец оторвался от пестрого полотна и попытался собрать мысли заново. — Профессор, я узнал, что доктор Косицын вскоре покинет наш госпиталь. — Ах, вот оно что. Надо сказать, слухи разносятся по больнице быстрее пиемии, — Позов улыбнулся и потянулся за пачкой пухлых писем на краю стола. — Да, пожалуй… Я хотел сказать, что для меня… для меня было бы честью занять его место, то есть, должность вашего ассистента. Позов оценивающе посмотрел на практиканта поверх очков. Арсений молчал, держа взгляд. Воцарилась тягостная пауза. — Метите в титул самого молодого помощника хирурга? Арсений, вы безусловно, выдающийся резидент, весьма способный врач, и я безмерно уважаю вашего отца. Но вы уверены, что ваших знаний и в особенности умений, — Позов подчеркнул голосом последнее слово, — достаточно для подобного повышения? Арсений гордо поднял голову. — У меня нет поводов сомневаться в этом. Вы и сами признавали, что я был лучшим на своем курсе. — Вы же понимаете, что одной только академической подготовки недостаточно. — Мои статьи регулярно публикует «Ланцет». Я принес Университетскому колледжу больше премий и медалей, чем кто-либо. — Вы бесспорно внесли достойный вклад в науку, но я говорю в первую очередь о практическом опыте. — Мне нужна эта должность! — Как и многим другим резидентам. — Я лучше других! — не сдержался Арсений и тут же прикусил язык, поняв, что перегнул палку. С досадой и злостью подумал, что его эскапада выглядит по-детски, несерьезно. Недостойно. Позов скрестил на груди руки и усмехнулся. — Мой предыдущий ассистент мог отрезать человеку ногу, пережав артерию левой рукой вместо жгута. Когда я был помощником хирурга, я за минуту извлек мочевой камень из пациента. И тогда еще не было вашего новомодного эфира, этот негодяй пытался удрать от меня и закрыться в уборной! А потом еще и орал так, что через улицу слышно было! Позов возмущенно выдохнул и покачал головой, будто до сих пор злился на чересчур чувствительного пациента. — И я помню ваш первый день в госпитале. Во время мастэктомии вы выбежали из аудитории и заявили, что уйдете изучать право. Безусловно, вы далеко продвинулись с тех пор, но порой… Порой у меня возникает ощущение, что иметь дело с мертвыми вам больше по душе. — Нонсенс! — фыркнул Арсений, краснея. Позов строго взглянул в упрямое лицо ученика. — Вы не хотите прикасаться к пациентам, боитесь отойти от текста учебника. При всем моем уважении к вашей фамилии, я не уверен, что вы готовы. — Я готов. Позов вздохнул и задумчиво пожевал губами. — Ну что же, у меня нет привычки вставать на пути у молодой поросли. Сегодня в семь вечера будете ассистировать мне в театре. Я думал снова вызвать для этой работы Косицына, но… — Не нужно, — перебил его Арсений. — Я буду там в семь. Что оперируем? — А вы еще не поняли? Перитифлит. Мистера Мерфи уже готовят к операции. Радость начала медленно спускаться, как воздух из пробитого воздушного шара. Долгая, опасная операция. Невероятно грязная. «Мозг, живот и грудная клетка закрыты для мудрого и гуманного хирурга», — неустанно повторял ему отец. Но и награда за победу будет соблазнительно велика. О молодом блистательном хирурге наверняка напишет «Ланцет». — Вы все еще можете отказаться, — правильно расценил молчание Позов, не сводя с практиканта проницательного острого взгляда. — Нет, — твердо выдержал взгляд Арсений, проглотив отупляющий страх. — Сегодня, в театре, в семь.