Грех любить тебя.

Дождь хлестал по асфальту, забивая дробью в тёмные лужи, стекая по бледной коже Сынмина ледяными струями, проникая за воротник школьной формы. Он дрожал, не зная точно, от чего — от холода, сковавшего кончики пальцев, или от страха, что, открыв дверь, увидит Минхо. Всю дорогу до дома он молился безликим небесам, чтобы отец и брат были на работе, заняты очередным «делом», о котором в семье Ли не говорили вслух. Молча принимали факты, не задавали вопросов, не касались чужих секретов, даже если они кровоточили. Особняк возвышался над ним, мрачный и строгий, как если бы сама ночь взяла его в свои объятия. Он не был огромным, не напоминал показательные дворцы богачей, которые кичились своими деньгами, но в нём чувствовалась недоступная роскошь, спрятанная за минималистичным фасадом. Гладкие серые стены без лишних украшений, тёмные окна, в которых не отражался свет фонарей, словно дом смотрел на мир чёрными глазами, полными тайн. Двухэтажный коттедж, выстроенный в лучших традициях дорогого жилья: идеально ровные линии, ничего лишнего, только стекло, бетон и холодный металл. Он был словно создан для того, чтобы хранить в себе не только людей, но и их грехи. Сынмин стоял у входа, вцепившись в ремешок рюкзака так, что белые пальцы побелели ещё сильнее. Он ненавидел это место. Дом был словно клетка — стильная, технологичная, с камерами, что следили за каждым движением, с дверями, которые открывались только по отпечаткам пальцев, с программой «умный дом», контролирующей всё, что происходило внутри. Но даже если этот дом был самым защищённым местом на свете, он не мог уберечь его от ударов судьбы. Или от кулаков Хан Джисона. Он выглядел чужим на фоне этого идеального пространства. Его одежда — обычная школьная форма Hanlim Elite High School, одного из самых престижных учебных заведений Сеула, где учились дети чиновников, бизнесменов и людей, чьи руки были запятнаны грязью власти. Белая рубашка, прилипшая к телу от дождя, серый пиджак, с которого капала вода, галстук, завязанный слишком туго, будто верёвка на шее. Очки, запотевшие, с каплями, стекающими по линзам. Рюкзак, видавший лучшие времена, обувь, которую невозможно было назвать дорогой. Он был богат, но не показывал этого. Прятался. Сынмин вошёл в дом, и мягкий свет вспыхнул в коридоре, реагируя на движение. Полированное дерево паркета отразило его бледный силуэт. Домработницы, облачённые в безупречно выглаженные тёмные униформы, поклонились, но он даже не посмотрел в их сторону, проходя мимо, будто их не существовало. Они тоже не задавали вопросов. Никогда. На втором этаже было темно. Хороший знак. Если бы Минхо был дома, в его кабинете горел бы свет, а в воздухе пахло бы крепким кофе и слабым ароматом дорогого табака. Но всё же внутри что-то ныло, тревожный комок скрутился в животе, подсказывая, что нельзя расслабляться. Он сбросил промокшую обувь, чувствуя, как носки впитывают ледяную влагу, и, стараясь не шуметь, направился к лестнице. Под ногтями горел страх, забираясь под кожу, растекаясь по венам, заставляя сердце биться так громко, что, казалось, его можно услышать. Каждый шаг по лестнице был подобен минному полю: стоит оступиться — и тебя разорвёт на куски. Он достиг второго этажа, замерев на мгновение, слушая тишину. Глубокую, удушливую, тяжёлую. Дом, привыкший скрывать шёпоты и тайны, сегодня казался особенно немым. Сынмин шагнул в свою комнату и захлопнул за собой дверь. Опустил рюкзак на пол, выдохнул. Он был в безопасности. На сколько хватит этой иллюзии? Трясущимися пальцами он расстегнул пуговицы на рубашке, сбросил её на пол, чувствуя, как замёрзшее тело отзывается болью. Под светом лампы стали видны синяки — чёрно-синие разводы на рёбрах, алые царапины на запястьях, отпечатки пальцев на предплечьях. Всё это — напоминания о сегодняшнем дне, о Джисоне, о том, как легко тот стирает границы дозволенного. Он провёл пальцами по коже, ощущая каждую гематому, каждую больную точку, и губы его дрогнули. Это не должно было происходить. Но происходило. Снова и снова. Сынмин сжал руки в кулаки, уткнулся лицом в ладони. Он не должен был плакать. Мальчики не плачут. Но он был уже не мальчиком. И давно разучился верить в спасение. Сынмин сел на пол, прислонившись спиной к краю огромной кровати, и чувствовал, как холод впитывается в кожу, проникая в мышцы, заставляя дрожать. Тяжёлые капли дождя стекали с мокрых прядей, оставляя ледяные дорожки на шее, скатывались вниз. Его комната была просторной, почти слишком просторной для одного человека, словно предназначалась для кого-то более значимого, более достойного, чем он. Просторный интерьер, тщательно продуманный и выверенный до мелочей, выглядел слишком стерильным, слишком правильным. Отец вложил в этот дом миллионы, нанял лучших архитекторов, заставил дизайнеров работать до тех пор, пока они не создали идеальное пространство — современное, стильное, элегантное. Гладкие чёрные стены, разбавленные стеклом и мягким освещением, мебель, созданная под заказ, продуманная до сантиметра, чтобы вписываться в эту картину идеальной жизни. Но среди всей этой безупречной роскоши Сынмин чувствовал себя потерянным. Пол был холодным, но он не мог заставить себя встать. Слёзы катились по щекам, горячие, жгучие, смешиваясь с влагой от дождя, падая на мокрые ладони. Он уткнулся лицом в колени, сжимая в кулаках тонкую ткань штанов, пропитанную холодом и грязью улиц. Как же низко он пал, если сидит здесь, в своей идеально выверенной комнате, окружённой богатством, и не может ни вдохнуть, ни выдохнуть без ощущения, что внутри что-то сломалось. Хан Джисон… Чёрт. Его имя вспыхивало в голове, горело, как раскалённое лезвие, оставляя глубокие шрамы в мыслях. Он причинял ему боль, каждый день, каждую минуту, каждым взглядом, каждым прикосновением, каждым словом, которое вырывалось с насмешкой, с презрением. Он топил его, загонял в угол, заставлял чувствовать себя никем. Но самое отвратительное было в том, что Сынмин не мог от него отвернуться. Словно привязанный невидимой нитью, он всё равно искал его в толпе, всё равно ловил на себе его взгляд, всё равно чувствовал, как сердце срывается с ритма, стоит Джисону пройти рядом. Сынмин с силой зажмурился, пытаясь вытолкнуть эти мысли, но всё, чего он добился, — перед глазами всплыло его лицо. Чёртово лицо, с этим самодовольным взглядом, с прищуренными глазами, изучающими его так, будто он был просто игрушкой, забавной, ломкой, созданной для того, чтобы доставлять удовольствие. Когда Джисон бил его, всё было просто — это было больно, унизительно, отвратительно, но по крайней мере, понятно. Это имело смысл. Сынмин знал, что такое ненависть. Но стоило Джисону коснуться его иначе — не с насилием, а с чем-то мягким, почти бережным — весь этот чёткий мир рушился. И это было страшнее, чем боль. Его пальцы дрожали, когда он провёл по синяку на скуле, по губе, треснувшей от удара. Ему должно было быть всё равно. Он должен был ненавидеть его, ненавидеть до такой степени, чтобы вырвать эту привязанность с корнем, чтобы избавиться от этой зависимости, которая душила его сильнее, чем чья-либо рука на горле. Но он не мог. Сквозь окна, закрытые тяжёлыми шторами, пробивался слабый свет фонарей, искажённый каплями дождя. Ночь сжимала город в своих ледяных объятиях, заворачивала его в саван тьмы, прятала под слоем воды и ветра. Где-то далеко слышался шум машин, приглушённый и далёкий, будто реальность находилась по другую сторону стеклянной стены, и ему не было туда доступа. Сынмин глубоко вздохнул, но воздух в груди был тяжёлым, будто впитавшим в себя слишком много несказанных слов, слишком много подавленных криков. Он попытался вытереть лицо запястьем, но тот был мокрым, так что только размазал слёзы по щекам. Губы дёрнулись в невесёлой улыбке. Минхо бы убил его, если бы увидел таким. Эта мысль заставила его напрячься. Минхо… Старший брат, единственный человек, который действительно о нём заботился. Он был для него чем-то вроде крепости — грозной, пугающей, но надёжной. Минхо мог защитить его от всего. От всего, кроме самого себя. Сынмин знал, что если бы рассказал ему всё, Минхо бы не колебался. Не стал бы разбираться в причинах, не стал бы задавать вопросов. Он бы просто сломал Джисона. Физически, морально, а может, даже навсегда. Эта мысль одновременно успокаивала и пугала. Потому что Сынмин не хотел, чтобы Джисон исчез. Он зажмурился, стиснув зубы, и с силой ударил кулаком по полу. Чёрт, как же он ненавидел себя за это. Он поднялся с пола, чувствуя, как гудят затёкшие мышцы, и направился в ванную. Огромное зеркало отразило его бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, прилипшие ко лбу. Он выглядел разбитым, сломанным, но самое ужасное — он выглядел зависимым. Он включил воду, позволив ей течь, пока пар не начал заполнять комнату, стирая чёткие границы. Пар, как и время, мог смыть всё. Но не чувства. Их не смыть ни водой, ни болью, ни даже ненавистью. Сынмин на автомате стянул с себя оставшуюся мокрую одежду. Он не любил этот процесс — переодевание всегда напоминало ему, насколько он уязвим. Мокрые штаны прилипли к ногам, требуя усилий, чтобы их снять. Он кинул всю одежду в ящик с грязными вещами, зная, что домработницы разберутся. Они всегда разбирались, молча принимая на себя всю грязь этой семьи — и буквально, и в переносном смысле. Выбрав из шкафа обычные, ничем не примечательные штаны и свободную кофту, Сынмин быстро натянул их, наслаждаясь сухостью и теплом. Материя мягко обволакивала тело, и он почувствовал себя чуть лучше. Всё же одежда, как ни странно, могла стать своеобразной бронёй. В школьной форме он всегда ощущал себя мишенью, особенно перед Хан Джисоном. Он знал, что тот замечал каждую мелочь — как Сынмин опускает голову, когда он рядом, как сжимает плечи, как делает шаг назад, едва Джисон оказывается слишком близко. И именно за это он ненавидел себя больше всего. Когда раздался стук в дверь, Сынмин дёрнулся, словно пойманный на чём-то запретном. Его сердце пропустило удар, а затем сорвалось с места, бешено колотясь в груди. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Это не Джисон. Это не он. — Войдите, — сказал он ровным голосом, надеясь, что его тон не выдаёт напряжения. Дверь мягко открылась, и в комнату вошла домработница — женщина средних лет с короткими аккуратными волосами, одетая в строгую униформу. В её руках был серебристый поднос с едой, а на лице — то самое выражение спокойного почтения, которое было свойственно всем слугам в их доме. Они никогда не позволяли себе лишних эмоций, никогда не задавали вопросов, никогда не смотрели дольше, чем позволено. — Господин Минхо просил передать, что ждёт вас у себя в кабинете, — сказала она мягко, ставя поднос на стол и забирая ящик с одеждой. — После того, как поужинаете. Сынмин кивнул, не поднимая глаз. Он услышал, как дверь снова закрылась, оставляя его наедине с тревожными мыслями. Чёрт. Минхо дома. Он был уверен, что старший брат сейчас на задании или, по крайней мере, занят чем-то, что держит его подальше от дома. Но нет. Минхо здесь. И он ждёт его. Сынмин провёл рукой по лицу, выдыхая. Конечно, он мог бы не волноваться. Минхо, скорее всего, просто хочет что-то обсудить. Может, какую-то семейную встречу. Может, отец оставил ему поручение. Может, он просто хочет узнать, как у него дела. Но глубоко внутри что-то подсказывало ему, что всё не так просто. Он сел за стол, рассматривая поднос с едой. Курица в нежном соусе, рис, несколько аккуратно нарезанных овощей, лёгкий суп. Всё выглядело идеально, как и всегда. Но есть не хотелось. Тем не менее, он взял палочки и сделал несколько механических движений, отправляя пищу в рот. Еда была вкусной, но он не чувствовал вкуса. Он ел не потому, что был голоден, а потому, что так было нужно. Потому, что Минхо наверняка спросит, ел ли он, и если он скажет «нет», то это приведёт к ненужным вопросам. Минхо… Старший брат был для него кем-то вроде щита и меча одновременно. Он мог защитить его, мог уничтожить его врагов, мог стереть всё, что причиняет ему боль. Но он также был тем, кто мог заставить его чувствовать себя совершенно голым перед правдой. Сынмин сделал последний глоток воды, убрал поднос в сторону и поднялся, чувствуя, как с каждым шагом его сердце бьётся всё быстрее. Шаг за шагом он приближался к кабинету Минхо, ощущая, как напряжение в груди растёт, как сжимается горло, как внутри растёт тихая, едва уловимая паника. Минхо ждал. И Сынмин знал — этот разговор не будет простым. Сынмин постучал в дверь кабинета, выдохнул, пытаясь сдержать дрожь в пальцах, и, услышав низкий голос брата, разрешающий войти, повернул ручку. Кабинет Минхо был просторным, но не слишком уютным — минималистичный стиль, строгие линии мебели, массивный стол из тёмного дерева, на котором лежала стопка бумаг и дорогая зажигалка. В воздухе пахло кожей, табаком и чем-то металлическим — запах крови, прочно въевшийся в стены. Сынмин сел в кресло напротив, ощущая, как натянутый до предела воздух давит на плечи. Минхо сидел расслабленно, откинувшись в кресле, но Сынмин знал, что это обманчивая поза. Он всегда был начеку. Чёрные глаза смотрели прямо, слишком внимательно, слишком проницательно. На столе рядом с его рукой лежал нож — небольшой, но острый, с гладкой сталью, отливающей серебром в мягком свете настольной лампы. Они молчали, и это молчание было хуже любых слов. Сынмин не двигался, а Минхо, казалось, просто наблюдал за ним, выжидая. — Ты был сегодня на миссии? — наконец спросил Сынмин, чтобы заполнить тишину, чтобы не утонуть в ней. Минхо коротко кивнул, словно этот вопрос не стоил даже пары слов. — Да. Мы нашли того мошенника, который украл у нас сотни миллионов. Сынмин лишь кивнул в ответ. Он не спрашивал, что случилось с этим человеком. Не потому, что не догадывался, а потому, что знал ответ. Тишина снова накрыла их, и Сынмин почувствовал, как напряжение в воздухе сгустилось, будто перед грозой. — Я слышал, как ты плакал, — вдруг сказал Минхо. Сынмин замер. Сердце пропустило удар, а затем бешено застучало в груди. Он поднял взгляд, пытаясь понять, насколько серьёзно это прозвучало. Минхо не сводил с него глаз, спокойно, почти лениво наблюдая за его реакцией. — Что?.. — голос предательски дрогнул, и он сжал пальцы в кулак, стараясь взять себя в руки. — Ты плакал, — повторил Минхо, легко, без обвинения, но это было хуже, чем если бы он разозлился. Сынмин быстро прикинул возможные варианты ответа. Что сказать? Как объяснить? Правду? Нет. Никогда. Он не сможет. — Просто… — он сглотнул, опуская взгляд на узор ковра, — получил не очень хорошую оценку. Ложь далась тяжело, но прозвучала убедительно. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Минхо молчал. Сынмин чувствовал на себе его взгляд, тяжёлый, оценивающий. Время тянулось мучительно долго. — Оценки для тебя важны, — наконец сказал Минхо, кивнув, как будто соглашаясь с его словами. — Но ты никогда не плакал из-за них. Чёрт. Сынмин выпрямил спину, постарался выглядеть увереннее, но внутри всё сжималось. — В этот раз… это было важно. Минхо медленно провёл пальцем по лезвию ножа, задумчиво. — Правда? Сынмин знал этот тон. Не угрожающий, нет. Просто проверяющий. Минхо как будто давал ему шанс сказать правду. Но он не мог. — Да. — Ответ прозвучал ровно, но пальцы предательски дрожали. Минхо кивнул, отложил нож в сторону, сцепил пальцы в замок и наклонился вперёд, чуть сокращая расстояние между ними. — Хорошо, — сказал он. — Если это действительно из-за оценок, то не стоит так переживать. Ты и так умный. Сынмин снова кивнул, но не расслабился. Минхо не поверил. Он это чувствовал. Но он также чувствовал, что брат не будет давить. Пока. — Можешь идти, — сказал Минхо спустя несколько секунд. Сынмин поднялся, не торопясь, будто показывая, что всё в порядке, хотя на самом деле ему хотелось сбежать. Когда он закрыл за собой дверь, пальцы бессильно сжались в кулаки. Сынмин вошёл в свою комнату, закрыв за собой дверь, а затем, не раздумывая, повернул ключ в замке. Щелчок замка прозвучал громче, чем обычно, отдавшись в тишине эхом, которое, казалось, отдавалось внутри него самого. Он прислонился спиной к двери, выдохнул и прикрыл глаза, пытаясь успокоиться, но сердце бешено колотилось в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Минхо не поверил. Он точно не поверил. И хуже всего — он что-то сделает. Сынмин знал это так же точно, как знал, что не сможет этому помешать. Минхо был жутким, но слишком заботливым, слишком преданным, слишком опасным. Он помнил, как в младшей школе какой-то мальчишка толкнул его так сильно, что он упал, ударившись носом о край парты. Кровь тогда залила белую рубашку, а боль отдалась в голове тупыми ударами, но он даже не успел осознать случившееся, как Минхо появился рядом, быстрый, словно хищник, почуявший раненую добычу. Тот мальчик больше никогда не приближался к Сынмину, а Минхо вернулся домой с рассечёнными костяшками и странным удовлетворённым выражением на лице. В средней школе всё стало только хуже. Ему было четырнадцать, и какой-то мерзкий мужчина постоянно караулил его по дороге домой, улыбался слишком широко, говорил какие-то мерзкие вещи. Сынмин не говорил об этом Минхо. Не потому, что не доверял, а потому, что боялся его реакции. А когда Минхо всё же узнал, спустя полгода, мужчина исчез. Совсем. Сынмин знал, что случилось, хотя Минхо ничего не рассказывал, но его взгляд, полный ярости и чего-то более глубокого, холодного, навсегда врезался в память. И теперь, если Минхо узнает о Джисоне… Чёрт. Он сжал ладони в кулаки, вцепился в ткань брюк, пока пальцы не побелели. Нет. Он не хотел, чтобы хён убивал Джисона. Не хотел. "Но разве Джисон этого не заслуживал?" — Где-то в глубине сознания мелькнула эта мысль, и Сынмин подавил её, заставил себя выпрямиться и пройти вглубь комнаты. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сынмин сел на край кровати, уставившись в пол. Минхо узнает. Он всегда узнаёт. Сынмин не мог скрыться от него, не мог солгать ему так, чтобы брат не почувствовал фальшь. Но… он должен попытаться. Потому что если Минхо узнает о Джисоне, это уже не будет его история. Это станет историей Минхо. А в историях Минхо люди умирали.

***

Сынмин зашёл в школу, и почти сразу почувствовал, что что-то не так. Ощущение тревоги, настороженности, словно воздух вдруг стал гуще, тяжелее, не давал свободно дышать. Все взгляды были устремлены на него, прожигали спину, скользили по лицу, по одежде, словно раздевая, оценивая, взвешивая. Обычно этого не было. Обычно все старались не смотреть на него, проходили мимо, делали вид, что не замечают, хотя шёпот и украдкой брошенные взгляды выдавали их истинные мысли. Но сегодня было иначе. Он шёл по коридору, и тишина, которая возникала после его появления, казалась почти осязаемой. Уголками глаз он замечал, как одноклассники поспешно отводят взгляды, кто-то едва заметно шепчет что-то подруге, а кто-то откровенно смотрит, не стесняясь. Он не мог понять, что случилось, но ощущение тревоги только росло, заполняя грудную клетку тяжёлым камнем. Дошёл до класса. Переступил порог. И там всё было ещё хуже. Обычно он приходил и просто садился на своё место, не привлекая внимания. Но сегодня казалось, будто весь класс был готов к его появлению. Несколько человек тихо хихикнули, кто-то усмехнулся, кто-то снова отвернулся, но на их лицах застыла странная смесь презрения и любопытства. Влажный, липкий страх пробежался по позвоночнику, и Сынмин стиснул зубы, не показывая, что заметил. Он занял своё место, ожидая, что рядом сядет Чонин. Чонин всегда садился рядом. Он был единственным человеком, с кем Сынмин мог говорить, кто не сторонился его, не смотрел на него с подозрением или скрытой насмешкой. Но сегодня его место пустовало. Сынмин быстро огляделся и увидел Чонина — он сидел дальше, ближе к окну, сгорбившись и не поднимая взгляда. Что?.. Уроки начались. Учитель говорил, но Сынмин не слышал. Слова казались гулкими, далёкими, словно его погрузили в воду. Всё, что он чувствовал — это ледяной страх, тревогу, вопросы, жгущие сознание. Почему Чонин не сел рядом? Почему он даже не посмотрел в его сторону? Что-то случилось. Каждая минута урока тянулась невыносимо долго. Сынмин пытался поймать взгляд друга, но тот словно нарочно избегал его. А потом, когда прозвенел последний звонок, кто-то из класса подошёл и, едва заметно улыбаясь, сказал: — Эй, твой дружок, похоже, сломался. Он в туалете на втором этаже, рыдает как девчонка. Сынмин не успел осмыслить. Не успел спросить, что случилось, почему, кто… Просто почувствовал, как ноги сами понесли его прочь из класса, прочь от этих странных взглядов и усмешек. По лестнице. Вверх. Сердце билось в груди так сильно, что эхом отдавалось в ушах. Второй этаж. Туалет. Он влетел внутрь, резко остановился, с трудом переводя дыхание. Чонин… Но туалет был пуст. Серые стены, старые кафельные плитки, слегка треснувшие в некоторых местах, запах хлорки и чего-то затхлого, что всегда присутствовало в школьных туалетах. Флуоресцентный свет мигал, выдавая короткие вспышки, в которых всё вокруг казалось неестественно резким. Но в ту же секунду за его спиной хлопнула дверь. Глухой, короткий звук, словно удар по нервам. Замок щёлкнул, и воздух вокруг стал вязким, как сироп, липким и тягучим, затрудняющим дыхание. Сынмин обернулся — слишком резко, с запоздалым осознанием, что нужно было сначала подумать, прежде чем заходить сюда одному. Хан Джисон. Этот ублюдок стоял перед ним, ухмыляясь, руки в карманах брюк, лениво покачиваясь с носка на пятку. Позади него маячили ещё трое — его дружки, вечные тени, безликие псы, готовые рвануться по команде хозяина. И Чонин. Сынмин замер, пытаясь осознать, что его друг делает среди них. Почему он стоит рядом с этими людьми? Почему не убегает, не отворачивается, не шепчет извинений? Но ответ пришёл слишком быстро. — Так это правда? — голос Джисона был насмешливым, с той характерной ленцой, которая делала его опаснее. — Ты пидор, да? Сынмин вздрогнул, не сразу понимая смысл слов. Что?.. — Ты что, глухой? — Джисон шагнул ближе, и в следующий миг резкая, грубая ладонь схватила его за подбородок, заставляя поднять взгляд. Пальцы больно врезались в кожу, слишком близко, слишком лично. — Ты гей, а, ботан? Ты же влюблён в меня? Мир качнулся. Сынмин не смог сдержать судорожный вдох. Глаза его метнулись в сторону Чонина, и тот отвёл взгляд. Чонин… — Ах, да, ты же, наверное, думаешь: "Как он узнал?" — Джисон усмехнулся, склонившись ближе, его дыхание обжигало кожу. — А вот твой дружок рассказал. Сынмин почувствовал, как ледяные иглы впиваются в грудь. Господи. Нет. Он даже не сразу понял, что его отпустили, потому что секунду спустя его толкнули, и он рухнул на холодный пол, ударившись локтями и коленями. В голове всё звенело. Он приподнялся, вцепившись пальцами в грязную плитку, но его тут же дёрнули за воротник, рывком поставили на ноги и ударили кулаком в живот. Воздух вышибло. Он согнулся пополам, силясь вдохнуть, а следующего удара уже не смог предугадать. По лицу. По рёбрам. — Ты что, думал, что можешь любить меня? — Джисон засмеялся, и его дружки подхватили смех, словно концертные зрители, смеющиеся по сигналу. — Блять, как же это смешно! Этот грёбаный задрот, этот ёбаный ботан, влюбился в меня! Сынмин не слышал, он просто пытался не задыхаться от боли. Он не боролся. Не мог. Было слишком больно, слишком страшно. Очередной удар, хруст, вспышка боли. Металл вонзился в ладонь — он инстинктивно попытался смягчить падение, и порезался о ржавый угол трубы. — Посмотрите на него, — голос Джисона звучал будто из-под воды, — наверное, до сих пор надеется, что я его пожалею. Удар по затылку, голова мотнулась вперёд. Сынмин стиснул зубы. Он не заплачет. Не заплачет. Только бы не плакать. И тогда всё кончилось. Резко, внезапно. Голос Чонина, приглушённый, заискивающий: — Эй, давайте пойдём, учителя могут прийти… Джисон бросил последний взгляд, фыркнул, и тяжёлые шаги раздались по полу. Дверь снова хлопнула. Туалет опустел. Сынмин остался один. Один, с кровью на губах и болью в груди, с предательством, которое было больнее, чем все удары Джисона вместе взятые. Туалет был пуст. Только его дыхание, тяжёлое, прерывистое, срывающееся на беззвучные всхлипы, да капли воды, стекающие с крана, нарушали давящую тишину. Мир за пределами этих серых стен продолжал жить: кто-то смеялся в коридорах, кто-то лениво перелистывал страницы учебников, кто-то спешил на факультатив, спотыкаясь о шнурки. А он сидел здесь, в крошечном грязном пространстве, зажатый между холодными стенами и не менее ледяной болью, растекающейся по телу. Ему было больно. Грудь будто сжали в тиски, рёбра горели огнём, каждый вдох отзывался спазмом в животе. Губы дрожали, из уголка рта стекала тонкая алая линия, смешиваясь с потом и грязью. Ладонь, исцарапанная ржавым металлом, пульсировала тупой болью, но он почти не замечал этого — всё тело было сплошной раной, и выделить одну боль среди множества было невозможно. Сынмин сидел, привалившись спиной к стене, обхватив себя за плечи, словно надеясь сдержать собственные дрожащие руки. Глаза щипало — то ли от слёз, то ли от усталости, то ли от бессилия. Он не мог даже разозлиться. На Джисона, на его тупых дружков, на себя. Всё это было так… бесполезно. Как можно злиться, если это ничего не изменит? Если всё уже случилось? Он сглотнул, ощущая вкус крови на языке, и закрыл глаза. Может, так станет легче. Может, если на секунду спрятаться от этого серого, выцветшего мира, можно будет сделать хотя бы один вдох без боли. Но тьма за веками только усиливала кошмар. Перед глазами вспыхнуло лицо Чонина. Его друг. Его единственный, единственный человек, которому он доверял. Предавший его. Предавший так просто, так легко, будто выбросил ненужную вещь. Сынмин резко всхлипнул, вдох захлебнулся в горле, боль сжала грудную клетку железными когтями. Он зажмурился сильнее, стиснул зубы, но слёзы уже катились по щекам, горячие, жгучие, унизительные. Он ненавидел это. Ненавидел себя за слабость, за то, что сидит здесь, жалкий, разбитый, за то, что его можно вот так сломать. Но он не мог остановиться. Губы дрожали, плечи сотрясались от беззвучных рыданий, руки сжимали колени так, что ногти впивались в кожу. Всё внутри него было словно треснувшим стеклом — любое движение, любое слово могли расколоть его окончательно. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Он просто сидел, позволял слезам стекать, позволял боли захлёстывать его с головой. В этот момент он был никем. Не Ли Сынмином, не сыном богатого человека, не учеником элитной школы. Он был просто мальчиком, которого сломали. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в этих серых стенах, стереть своё существование, забыться. Но он знал, что этого не случится. Знал, что ему придётся встать. Вытереть слёзы, как делал всегда. Привести себя в порядок, чтобы никто не видел, как глубоко внутри него зияет эта рана. И он знал, что завтра будет такой же день. И после завтра. И через месяц. И никто не поможет ему. Никто.

***

Такси остановилось у ворот, и Сынмин выскользнул наружу, пошатываясь, словно пьяный. Сынмин чувствовал, как его тело буквально разваливается с каждым шагом. Пальцы дрожали, когда он прижал их к сканеру отпечатка. Щелчок замка, лёгкое электронное «Добро пожаловать, Ли Сынмин», и тяжёлая дверь особняка распахнулась. Он переступил порог, надеясь, что дом пуст, что никто не увидит его таким — жалким, разбитым, окровавленным. Но, как только он переступил порог, а дверь автоматически закрылся за ним, сердце провалилось куда-то в пятки. Прямо перед ним, сложив руки на груди, стоял Минхо. В полутёмном холле его силуэт выглядел ещё внушительнее, а взгляд, сначала холодный, злой, наполненный недовольством, в следующий миг изменился. Минхо сузил глаза, впившись в него пристальным, прожигающим насквозь взглядом. — Что за херня? — его голос был низким, хриплым, сдавленным. Сынмин сглотнул, но не успел ничего сказать — Минхо уже шагнул вперёд, хватая его за плечи. Не грубо, нет — его пальцы были горячими, тёплыми, но Сынмин вздрогнул от боли, когда они коснулись синяков. Минхо резко ослабил хватку, его пальцы скользнули к его запястьям, как будто он боялся причинить ещё больше вреда. — Идём, — сказал он, не спрашивая, не давая выбора, а просто констатируя факт. Сынмин не сопротивлялся. Да и что он мог? Колени подгибались, перед глазами плыло, а ступени казались бесконечными. Минхо вёл его уверенно, его хватка была твёрдой, но осторожной, а сам он шагал с таким напряжением, будто вёл не младшего брата, а раненого солдата с поля боя. Когда они добрались до комнаты, Минхо мягко усадил его на кровать, а потом, молча, сел рядом и начал осторожно снимать с него одежду. Сынмин не пытался остановить его, просто сидел, опустив голову, глядя на свои ладони, покрытые мелкими ссадинами. Он чувствовал себя куклой, которой распоряжаются, но в этот раз в этом было что-то даже... приятное. — Где болит? — спросил Минхо, когда стянул с него рубашку. «Везде», — хотел сказать Сынмин, но вместо этого лишь коротко покачал головой. Минхо нахмурился. Он провёл ладонями по его плечам, осмотрел рёбра, потом грубо развернул за подбородок, вглядываясь в его лицо. — Сынмин, что случилось? — Ничего, — голос его был слабым, хриплым, едва слышным. Минхо закатил глаза и шумно выдохнул. — Брось. Кто это сделал? Сынмин упрямо молчал. Минхо сжал кулаки. — Сынмин. — Я же сказал, ничего не случилось! Минхо резко встал, развернувшись к нему всем телом. — Ты серьёзно? Ты пришёл домой весь в синяках, с разбитой губой, с трясущимися руками, и говоришь, что ничего не случилось?! Сынмин стиснул зубы, упрямо глядя в сторону. — Я сам разберусь. — Сам? — Минхо фыркнул. — Как же, блядь, ты разберёшься? Ляжешь и подождёшь, пока всё заживёт? — Оставь меня в покое, — тихо сказал Сынмин, но голос его дрожал. Минхо склонился ближе, упираясь ладонями в кровать по обе стороны от его тела. — Ты мне сейчас это серьёзно говоришь? — Да! — неожиданно взорвался Сынмин, голос его дрогнул, словно натянутая струна. — Да, чёрт возьми! Оставь меня в покое! В комнате повисла тяжёлая тишина. Минхо смотрел на него, прищурившись, его тёмные глаза горели злостью, непониманием, а Сынмин дрожал, стиснув кулаки, с глазами, наполненными болью и слезами. — Я уже не ребёнок, Минхо, — выдохнул он наконец. — Мне не нужен опекун. Мне не нужен ты, лезущий в мою жизнь. И вот тогда в глазах Минхо что-то мелькнуло. Что-то, похожее на боль. Сынмин понял это слишком поздно. Минхо сжал челюсть так, что заскрипели зубы. Он не хотел показывать, насколько задели его эти слова. Чёрт, Сынмин мог бы сказать что угодно — оттолкнуть, обозвать, даже ударить, — но это... «Мне не нужен ты.» Будто кинжал в спину. Он стиснул кулаки и развернулся, шагнул к двери быстрым, жёстким шагом, так, чтобы не выдать, как внутри всё полыхает. Спина напряжена, плечи сведены. Лёгкий хлопок двери — не слишком громкий, не слишком резкий, но с каким-то отголоском злости и обиды. Он шёл по коридору, не разбирая дороги, не глядя на окружающий его холодный интерьер. Лёгкие бетонные стены, стеклянные панели, мерцающий свет «умного дома», приглушённый к вечеру. Всё в этом доме было рассчитано на стиль, на показную безупречность, на богатство, которое никогда не сияло слишком ярко, но чувствовалось во всём. Но сейчас всё это раздражало. Минхо вошёл в свою комнату, закрыл за собой дверь и резко вдохнул, пытаясь успокоиться. Чёрт, это должно было пройти мимо. Он привык, что люди говорят всякую херню. Привык, что в лицо улыбаются, а за спиной шепчутся. Привык к презрению, к страху, к ненависти. Но от Сынмина... "Блядь." — Он резко рванул галстук, стянул его с шеи, бросил на стул. Нельзя было позволять этим эмоциям брать верх. Он прошёл в ванную, включил воду, подставил ладони под ледяной поток. Глаза смотрели на собственное отражение в зеркале. Резкие, острые черты лица, чуть прищуренные глаза, как у кота, губы сжаты в тонкую линию. Взгляд — пустой, холодный. Минхо посмотрел на свою руку, пальцы всё ещё помнили тепло кожи Сынмина. Он обрабатывал его раны осторожно, так, как когда-то мать лечила его самого, в далёком детстве, которое казалось не его собственной жизнью, а сценами из какого-то чужого фильма. Он хотел помочь. Хотел защитить. Он должен был защитить. Но Сынмин… «Мне не нужен ты.» Минхо стиснул зубы и выключил воду. Всё, хватит. Нельзя показывать слабость. Сынмин лежал на кровати, не двигаясь. Всё тело болело — тупо, тянуще, ноющая боль растекалась от каждого синяка, каждой царапины, каждого удара, который он получил сегодня. В висках стучало, а в груди тяжело отдавалось то, что он сказал Минхо. Чёрт... Сынмин провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы слова прозвучали так. Он просто... просто устал. От боли, от унижений, от собственного бессилия. И когда Минхо начал давить, он сорвался. Он не хотел, чтобы старший брат ушёл вот так. Сынмин резко сел, тело тут же пронзила боль, но он стиснул зубы. Он должен пойти к нему. Сказать, что не это имел в виду. Что Минхо нужен ему, даже если он не хочет этого признавать. Он сделал шаг. И тут же пошатнулся, ноги подогнулись от боли, и он снова упал на кровать. "Дерьмо." — Сынмин сжал простыню в кулаках. Его тошнило от собственной слабости. Он хотел встать, но понимал, что не сможет. Глаза смотрели в потолок. Белый, безупречно гладкий, как всё в этом доме. В этом чужом доме. Он закрыл глаза. Чёрт. Завтра будет новый день. Но от этого не становилось легче.