Грех любить тебя.

В спортзале пахло потом, резиной и чем-то металлическим, возможно, кровью на ржавых спортивных снарядах. Высокие потолки и окна, простирающиеся почти до самого верха стен, создавали ощущение пустоты и безысходности, когда солнечный свет пробивался сквозь грязное стекло, отбрасывая на деревянный пол длинные, ломкие тени. Сынмин пытался удержаться на ногах, но тело дрожало от боли. Кровь пульсировала в висках, а перед глазами плыло. Джисон, ухмыляясь, стоял перед ним — высокий, крепкий, с глазами, полными презрения. Ему не нужно было говорить, чтобы напоминать Сынмину, кто здесь главный. Его друзья рассмеялись, когда тот пошатнулся, едва не падая. — Вставай, — голос Джисона был пропитан ядом, но звучал почти лениво. Сынмин сжал зубы. Он уже знал, что сопротивление только сделает хуже, но что-то внутри его продолжало бунтовать. Он чувствовал себя мухой, попавшей в паутину, обречённой, но продолжающей дергаться, лишь усугубляя своё положение. Джисон схватил его за воротник рубашки и резко дёрнул вверх. Воздух вырвался из лёгких Сынмина с болезненным всхлипом. — Вставай, — повторил он, а затем, наклонившись ближе, прошептал так, чтобы слышал только Сынмин: — Или хочешь, чтобы я заставил? И он мог. Чёрт, он точно мог. Сынмин сжал кулаки, но пальцы подрагивали. Всё тело ныло от ударов, спина горела от удара о стену, а колени, на которые он уже падал ранее, саднили от царапин. Всё это происходило слишком быстро, слишком унизительно. Вокруг собралась толпа — ученики из других классов, любопытные, безразличные, насмешливые. Они смотрели, но никто не вмешивался. Никто не спешил остановить это. Потому что Джисон — это Джисон, и никто не хочет быть его следующей мишенью. — Ну же, — Джисон снова схватил его, теперь за волосы, и дёрнул голову назад, заставляя смотреть прямо в его тёмные, насмешливые глаза. — Ты же хотел признаться, да? Хотел сказать мне, как сильно ты меня любишь? Скажи им всем. Скажи, что ты гей. Голоса вокруг стали громче. Кто-то зашептался. Кто-то хихикнул. Сынмин почувствовал, как горло сжалось. Он хотел сказать что-то, любое слово, но язык словно прилип к нёбу. Ему было больно, унизительно, мерзко. Он чувствовал себя загнанным зверем. Ладони вспотели, дыхание сбилось. Джисон тянул волосы, заставляя голову запрокидываться, а сердце колотилось так сильно, что казалось, будто оно сейчас вырвется наружу. — Давай же, — Джисон наслаждался этим моментом. — Признайся. Или ты трус? Трус. Да, наверное, так и есть. Потому что если он скажет это, если он произнесёт это вслух, то уже никогда не сможет спрятаться. Никогда не сможет стереть с себя этот ярлык. Он видел, как смотрят на других, на тех, кто уже оказался на месте подобном его. Они становятся чужими даже для тех, кто когда-то был близок. Они становятся объектами для насмешек, сплетен, ненависти. Где-то в толпе он увидел Чонина. Их взгляды встретились, но Чонин тут же отвёл глаза, словно ему было стыдно. Или больно. Или и то, и другое. — Я... — голос дрожал. Он ненавидел себя за это. Ненавидел этот страх, это чувство беспомощности. Джисон склонился ближе, его губы были у самого уха Сынмина. — Скажи это, или я сделаю твою жизнь ещё хуже. Хуже. Может ли быть хуже? В глазах всё плыло. Он чувствовал, как что-то внутри него ломается. Не только гордость. Не только надежда. Что-то более глубокое, более важное. — Я... — Он зажмурился, ненавидя себя. — Я гей. Тишина. Секунда. Две. А затем — смех. Взрыв хохота, свист, аплодисменты. Кто-то крикнул что-то грязное, кто-то захлопал в ладоши, кто-то даже бросил что-то в его сторону. Сынмин опустил голову. Он больше не мог смотреть. Джисон наконец отпустил его. — Вот и всё, — сказал он, и его голос был почти довольным. Сынмин медленно осел на колени, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он не хотел плакать. Не хотел давать им это удовлетворение. Но его тело предало его. Джисон развернулся, уходя, а вместе с ним и его «свита». Толпа ещё какое-то время смотрела на него, кто-то ещё посмеивался, но вскоре все начали расходиться. Оставляя его одного. На холодном полу спортзала. С разбитым телом. И с разбитым сердцем. Джисон сидел в медпункте, раздражённо сжимая и разжимая пальцы. Боль в костяшках пульсировала, но его это мало волновало. Он смотрел на собственные руки, испачканные кровью – не своей, а его. Сынмин. Глупый, упрямый, вызывающий в нём что-то, что Джисон не мог и не хотел объяснять. Он стиснул зубы и приказал Чонину принести бинт. Тот метнулся к шкафчику, молча вытаскивая нужное, а Джисон в это время провёл языком по внутренней стороне щёки, пробуя на вкус медный привкус собственной крови. Когда Чонин протянул ему бинт, Джисон молча взял его, разорвал упаковку и начал грубо обматывать пальцы. Тугие витки ткани впивались в кожу, но он не морщился, привыкший к боли. Однако, стоило ему лишь перевести взгляд в сторону, как он заметил того идиота – одного из своих подчинённых, который слишком рьяно полез в драку. Не выдержав, Джисон резко схватил парня за воротник, дёрнул на себя, заставив того резко замолчать. – Какого хера ты лез в драку? – его голос был низким, опасным, хрипловатым от злости. Глаза сузились, превращаясь в узкие щели, в которых отражался холодный свет медпункта. Парень испуганно заморгал, пытаясь оправдаться, но Джисона это не интересовало. Он уже знал, что услышит: что-то о том, как тот хотел выслужиться, показать верность, быть частью стаи. Смешно. Жалко. Отвратительно. – Слушай сюда, – процедил Джисон, подтягивая его ближе, пока их лица не оказались в опасной близости. – Никогда. Не. Лезь. Особенно к Сынмину. Я ясно выразился? Подчинённый сглотнул, торопливо кивая. Джисон резко отпустил его, отталкивая прочь, словно ненужную вещь. Парень отшатнулся, потирая шею, но не смел сказать ни слова. Чонин стоял в стороне, ссутулившись и стараясь не привлекать внимания. Он уже привык к таким сценам, но сегодня в воздухе витало что-то особенное. Напряжение было другим. Густым, как смола, липким, как страх. Джисон снова взглянул на свои забинтованные руки. Белая ткань уже начала окрашиваться красными пятнами. Он должен был чувствовать удовлетворение, но вместо этого внутри него грызло какое-то странное чувство. Что-то, чего он не мог объяснить. Что-то, связанное с Сынмином. Чёрт возьми, зачем он вообще это сделал? В медпункте повисла тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием. Он опустился на кушетку, откинувшись назад, прикрыв глаза. В памяти всплывали картины: Сынмин на коленях, униженный, измотанный, с запекшейся кровью в уголках губ. Этот взгляд... Чёртов взгляд, который он не мог выбросить из головы. Ему нравилось видеть, как тот ломается под его натиском, но стоило этому сломленному взгляду обратиться на кого-то другого, как в груди поднимался неконтролируемый гнев. Джисон сжал бинт так сильно, что ногти впились в ладонь. Он ненавидел это. Ненавидел это чувство. Он должен быть выше этого. Сынмин — никто. Он должен оставаться никем. Он не заслуживает ни капли жалости, ни капли сочувствия. Только вот его собственное сердце, этот глупый, безрассудный орган, билось с какой-то странной яростью каждый раз, когда в мыслях всплывал сегодняшний день. Чонин осторожно кашлянул, и Джисон лениво повернул голову в его сторону. Тот стоял, опустив взгляд в пол, явно собираясь с духом. — Что? — бросил Джисон, натягивая на лицо привычную маску безразличия. — Ты... ты ведь... ненавидишь его, да? — неуверенно спросил Чонин, голос его дрогнул. Джисон хотел ответить мгновенно, без раздумий, но слова застряли в горле. Он стиснул зубы, медленно распрямил пальцы. — Конечно, — сказал он, и даже сам себе не поверил. Джисон снова закрыл глаза, глубоко вдыхая, будто пытался втянуть в лёгкие хоть каплю воздуха, которой не было в этом помещении. Комната медпункта казалась ему слишком тесной, слишком душной, слишком пропитанной запахом антисептиков и чужого присутствия. Он чувствовал бинты на своих руках, чувствовал, как липкая кровь медленно пропитывала их, как боль пульсировала в костяшках, но внутри него кипело совсем другое. Гнев. Непонимание. Внутренний разлад, от которого хотелось выть. Он помнил. Он помнил тот день, когда впервые заставил Чонина говорить. Тот дрожал, его взгляд метался по комнате, будто он искал способ избежать неизбежного. Но избежать не вышло. Джисон не дал бы ему такой возможности. Он склонился к нему, ухмыльнулся, медленно проговорил: — Ты же не хочешь, чтобы все узнали о Чанбине, да? О том, как твой милый парень поступил в колледж не благодаря своему таланту, а благодаря моему отцу? Чонин тогда побледнел, сцепил зубы, но он уже проиграл. Джисон видел, как сдался его дух, видел, как дрогнули губы, как руки сжались в кулаки. — Говори, — его голос был мягким, почти ласковым, но за этой мягкостью прятался яд, проникающий под кожу. И Чонин заговорил. Слово за словом он выкладывал то, что Джисон и так знал, но хотел услышать из чужих уст. Он слушал, впитывал каждую деталь, каждую дрожь в голосе, пока перед ним не вырисовалась картина. Сынмин любил его. Любил его, мать его. И даже тогда, когда Джисон заманивал Чонина в свою команду, он делал это с единственной целью — оставить Сынмина в одиночестве. Без друзей. Без опоры. Без света, которым он, чёрт возьми, светился, когда был с кем-то другим. «Он улыбался», — вспыхнула мысль. Да, Сынмин улыбался. Улыбался Чонину, смеялся с ним, болтал с ним, будто ничего не происходило. Это было невыносимо. Джисон видел это каждый день, видел, как тот улыбается, и что-то внутри него сжималось, корёжилось, разрывалось. Это чувство душило, рвало его изнутри, заставляло искать новые способы подавить, сломать, уничтожить эту улыбку. — Почему? — вдруг спросил он сам себя вслух, не осознавая этого. Его голос эхом отразился от стен, и тишина ответила ему. Почему это так бесило его? Почему каждый раз, когда кто-то другой касался Сынмина, говорил с ним, смотрел на него, ему хотелось стереть их с лица земли? Он бил Сынмина, но когда это делал кто-то другой — его выворачивало наизнанку от ярости. Он не мог понять, не мог принять это чувство. Оно жгло его изнутри, как яд, медленно растекающийся по венам. «Что, чёрт возьми, со мной не так?»

***

Минхо в очередной раз размахнулся и ударил, но на этот раз Чан сжал кулак и принял удар на кость, не давая тому пробить воздух снова. Громкий хлопок от столкновения их рук разнёсся по залу, словно хлестнула плеть. Минхо скрипнул зубами, не желая останавливаться, но Чан сжал его запястье чуть крепче, принуждая сделать паузу. — Говори, — сухо сказал тренер, глядя прямо в глаза юноше. Минхо выдернул руку и сделал шаг назад, облизывая пересохшие губы. Он ненавидел эту манеру Чана — задавать вопросы тоном, который не терпел отказа, словно выдавливая из него ответы. Но этот раз… Чан был прав, Минхо был на взводе, и выплёскивать эмоции через удары уже не помогало. — Это связано с моим братом, — наконец проговорил он, уставившись в одну точку перед собой. Чан молча кивнул и снова поднял руки, предлагая продолжить. Минхо снова сделал выпад, его кулаки врезались в защищённые ладони тренера с хлёстким звуком. Но теперь удары были более сосредоточенными, направленными не только вовне, но и внутрь себя, будто бы он пытался привести в порядок мысли. — Он скрывает что-то от меня, — продолжил Минхо, резко отступая назад и вонзая взгляд в Чана. — Он врёт мне, избегает меня… Я чувствую это. — Ты пытался поговорить с ним? — ровным тоном спросил Чан, словно высекая очередной факт. Минхо фыркнул и ударил снова. Чан принял удар, но на этот раз чуть отклонился, позволяя Минхо почувствовать собственный промах. — Он не скажет. Он будет до последнего играть в самостоятельность. Как будто я не замечу, как он рассыпается у меня на глазах, — голос Минхо с каждой секундой становился всё более напряжённым, злым. — Но я знаю, Чан, я, блядь, знаю, что он страдает. И если кто-то приложил к этому руку… Минхо замолчал, его кулак снова врезался в ладонь тренера, но в этот раз Чан резко опустил руку, заставляя Минхо шагнуть ближе, словно утягивая его в себя. Их взгляды встретились — тяжёлый, пылающий гневом взгляд Минхо и спокойный, оценивающий взгляд Чана. — Ты не сможешь помочь ему, если не узнаешь правду, — тихо сказал Чан, чуть наклоняясь ближе. — Удары не решат этого, Минхо. Ты хочешь защитить его? Тогда действуй умом, а не кулаками. Минхо сжал зубы, ощущая, как кровь пульсирует в висках. Он не мог просто ждать. Он не мог просто спрашивать, когда Сынмин смотрел на него этими… отчуждёнными глазами. Чёрт возьми, что с ним сделали? Чан медленно отступил и жестом предложил продолжить тренировку. Минхо снова поднял руки, но теперь в его движениях было меньше бессмысленного гнева. Теперь каждый удар был ещё более точным, ещё более выверенным. Пот стекал по вискам, заливая глаза, но он не обращал внимания. Он не остановится. Он узнает правду. И если кто-то причастен к этому — он пожалеет, что родился. Они продолжали тренировку, не прерываясь, их тела двигались в унисон, удары звучали глухо, отдаваясь в стенах просторного зала, где даже воздух казался пропитанным напряжением. Минхо бил слишком сильно, срываясь, его движения были резкими, как если бы он пытался вытрясти из себя злость, которая скапливалась внутри. Чан это заметил. Он не задавал лишних вопросов, но внимательные глаза тренера изучали каждое движение, отмечая, что в этих ударах была не только техника, но и что-то большее, что-то глубоко личное. — Что-то ещё случилось? — голос Чана прозвучал спокойно, почти лениво, но Минхо знал, что за этим спокойствием скрывалась внимательность. Он не сразу ответил, продолжая бить по руке тренера, а потом, тяжело выдохнув, замер. Внутри бушевал хаос. Его брат… его упрямый, раздражающий младший брат, который всегда был таким гордым, таким уверенным… Минхо сжал зубы. Чан не отвёл взгляда, давая ему время, и это подействовало. В какой-то момент слова сорвались с губ сами. — В тот вечер он пришёл домой едва стоя. — Голос стал жёстче, тяжелее. — Он был избит. Измучен. Я помогал ему обработать раны, спросил, кто это сделал… но он молчал. Отказывался говорить. — В глазах вспыхнул гнев, смешанный с чем-то другим, с болью. — А потом… потом он сказал, что я ему не нужен. Что ему не нужен опекун. В зале воцарилась тишина, даже воздух, казалось, сгустился, стал вязким и тяжелым. Минхо усмехнулся — горько, натянуто. — Он сказал это так… будто я зря все эти годы пытался защитить его. Будто я просто… мешаю. Чан слушал молча, но взгляд его стал немного мягче. Он был тренером, привык разбираться в людях по их движениям, жестам, дыханию. И сейчас он видел перед собой не просто раздражённого парня, а старшего брата, который чувствовал себя выброшенным за борт жизни того, кого он пытался оберегать. — Это задело тебя, — сказал он спокойно, но не вопросительно. Он знал ответ. Минхо фыркнул, отвернулся, вновь нанося удары. Удары, которые, казалось, направлялись не во внешний мир, а внутрь него самого. — Да, чёрт возьми, — тихо выдохнул он. — Это задело меня. Чан кивнул. Некоторое время он ничего не говорил, позволяя этим словам зависнуть в воздухе, проникнуть глубже. Затем, сменив стойку, он спокойно произнёс: — Он всё ещё ребёнок. Даже если считает иначе. Дети часто отталкивают тех, кто им действительно нужен. Они проверяют границы, смотрят, останешься ли ты рядом, даже когда они кричат, что не хотят тебя видеть. Минхо нахмурился, снова сжал кулаки. Внутри всё сжалось. Останется ли он рядом? Разве был вообще такой вариант, в котором он мог бы уйти? — Я не собираюсь его бросать, — ответил он, и в голосе зазвучало что-то непоколебимое. Чан слегка улыбнулся уголком губ. — Тогда он поймёт. Со временем. Минхо молчал. Впервые за долгое время ему стало немного легче. Может, потому что кто-то понял. Может, потому что кто-то сказал те самые слова, которые он не мог найти сам. Он глубоко вдохнул, затем выдохнул, ощущая, как злость понемногу уходит, оставляя после себя странную пустоту. И в этой пустоте зарождалось что-то другое. Может быть, надежда.

***

Сынмин тяжело ступал по ступеням, словно каждая из них цепляла его за лодыжки, утягивая вниз, заставляя задуматься, а стоит ли вообще продолжать этот путь? Усталость вязкой грязью оседала на плечах, тянула за запястья, душила в горле. Он чувствовал, как внутри него что-то сломалось. Не просто треснуло, а разлетелось вдребезги, рассыпавшись острыми осколками по всей груди. Казалось, ещё немного, и он захлебнётся в собственном отчаянии. Ему хотелось умереть. Сброситься с этой крыши школы, который не стал его вторым домом, а тюрьмой. Воздух на крыше был пропитан дымом, но не тем неприятным, удушливым, что забивает лёгкие и оставляет мерзкий привкус во рту, а густым, тягучим, почти сладким, словно чужие мысли обволакивали пространство. Джисон сидел на самом краю крыши, облокотившись на колени, лениво потягивая сигарету. Огонёк тлел в темноте, освещая лишь его пальцы, тонкие, нервные, словно в них копилось слишком много напряжения, которое невозможно было выплеснуть иначе. Он смотрел в пустоту, вглубь бесконечного горизонта, где город мерцал огнями, живой, не ведающий ни боли, ни страха. Сынмин замер, внезапно ощущая, как сердце сжалось. Он должен ненавидеть его. Должен испытывать к нему отвращение, бояться, презирать. Но в этот момент, когда тьма окутывала фигуру Джисона, очерчивая его профиль мягкими тенями, он видел перед собой не чудовище, а человека. Человека, у которого, возможно, тоже были свои демоны. Он проклинал себя за то, что даже после всего, что тот сделал, не мог избавиться от этого глупого, дрожащего внутри чувства. Оно давило ему на грудь, заставляя дышать чаще, мелькало в уголках сознания, шепча: «Он красив…» Джисон поднял голову, и их взгляды встретились. В этот момент мир словно замер, сжался до крошечной точки, в которой были только они двое. В глазах Джисона отражалось нечто, что Сынмин не мог понять – смесь усталости, раздражения и чего-то ещё, чего-то скрытого, неуловимого. Ветер теребил пряди его волос, в вечернем свете его лицо казалось резче очерченным, а сигаретный дым плавно поднимался в воздух, растворяясь в тусклом небе. Сынмин не мог отвести взгляда, не мог дышать, не мог двигаться. Он видел, как взгляд Джисона меняется – как в его глазах появляется что-то похожее на вопрос, будто бы он впервые по-настоящему смотрел на Сынмина, не просто как на объект для издёвок, а как на человека. Но это длилось всего мгновение. Сынмин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, а лицо запылало, и в панике он резко развернулся и бросился бежать. Его сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Он знал, что убегает не только от Джисона, но и от себя самого, от тех мыслей, которые не должен был допускать, от той предательской теплоты, что растекалась внутри него, несмотря на весь ужас, несмотря на всю боль. Он нёсся вниз по лестнице, не глядя под ноги, чувствуя, как ноги заплетаются, как дыхание сбивается в неровные рывки. Но уголком глаза он увидел, как Джисон побежал за ним. Это напугало Сынмина ещё больше. Паника разрослась внутри него, толкнула его двигаться быстрее, и именно это стало его ошибкой. Нога зацепилась за выступ лестницы, и прежде чем он успел осознать, что происходит, его тело полетело вперёд. Он судорожно попытался схватиться за перила, но пальцы скользнули по холодному металлу, не находя опоры. Всё произошло за долю секунды – резкий удар коленом о ступеньку, боль, вспышка белого света перед глазами, потом ещё один удар, а затем темнота. Голова ударилась об твёрдый пол внизу лестницы, и мир исчез. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в бессознательность, – это лицо Джисона, застывшего наверху лестницы, с выражением, которое было невозможно разобрать. Джисон стоял наверху лестницы, сжав кулаки, и смотрел вниз на распростёртого на полу Сынмина. Его дыхание сбилось, мысли путались, словно слипшиеся в комки страницы испорченной книги. Чёрт. Чёрт... Он не знал, что делать. Помочь? Поднять его? Убедиться, что с ним всё в порядке? Хах, нет. Этот задрот... Он стиснул зубы, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения. Но что-то внутри него ёкнуло, когда он увидел тёмное пятно крови на лбу Сынмина. Джисон уже сделал шаг вперёд, но вдруг дверь в коридор резко распахнулась, и внутрь ворвался Чонин. Его глаза расширились, когда он увидел распростёртого на полу Сынмина. Без колебаний он бросился к нему, осторожно перевернул на спину и коснулся его лица, оценивая повреждения. Взгляд его метнулся вверх, к Джисону, наполненный яростью и подозрением. — Это ты сделал? — голос Чонина звучал резко, обвиняюще. Джисон нахмурился, лицо его исказилось, но он не отвёл глаз. — Нет, — коротко бросил он, но в голосе его скользнула тень раздражения. Чонин не поверил. Он достал телефон и быстрыми пальцами набрал номер скорой помощи. Джисон напрягся. Что-то внутри него закипело, когда он увидел, как Чонин снова коснулся лица Сынмина, поправил его рубашку, словно пытаясь привести в порядок. Это было... неправильно. Неправильно видеть, как кто-то другой касается его. Он сам не понял, как шагнул вперёд и резко оттолкнул Чонина в сторону. Тот опешил, но тут же вспыхнул от злости. — Что, чёрт возьми, ты делаешь?! — Чонин взорвался, толкнув его в ответ. — Ты же его ненавидишь, верно?! Тогда какого хрена ты злишься, когда кто-то другой рядом с ним?! Почему ты ведёшь себя так, будто имеешь на него право?! Джисон молчал, его губы сжались в тонкую линию. Он и сам не мог ответить. Всё внутри него кипело, смешивалось, будто два встречных потока воды слились в один бешеный водоворот. Он не знал, почему злился. Не знал, почему его выводило из себя одно лишь присутствие Чонина рядом с Сынмином. Это было... неразумно. Чонин продолжал, его голос дрожал от ярости. — Я сделал всё, что ты хотел! Всё! Я отдал тебе его, Джисон! Я отказался от дружбы с ним, я отвернулся, когда он нуждался в помощи! Чего тебе ещё надо?! Зачем ты перегибаешь палку?! Джисон отвёл взгляд, его кулаки сжались ещё сильнее. Он слышал гулкое биение своего сердца, словно оно пыталось что-то выбить изнутри. Ответ? Истину? Он не знал. Сынмин пошевелился, издал слабый стон. Джисон, забыв обо всём, тут же опустился рядом, почти автоматически, прежде чем осознал, что делает. Его пальцы коснулись холодной кожи Сынмина. И в этот момент он понял — его раздражал не сам Чонин. Ему было невыносимо видеть, как Сынмина трогает кто-то другой. Но почему? Чонин тяжело дышал, его грудь резко поднималась и опускалась. Он сам не понял, откуда в нём взялась эта решимость, но когда Джисон вновь попытался приблизиться к Сынмину, он резко оттолкнул его, вкладывая в этот жест всё накопившееся возмущение, страх и гнев. Его пальцы дрожали, но голос звучал твёрдо: — Не смей к нему прикасаться. Не смей больше даже смотреть на него так. Джисон замер, в его глазах вспыхнуло что-то дикое, необузданное, словно зверь, которого заперли в клетке, и теперь он не знал, как выбраться. Губы исказила усмешка, наполненная презрением и одновременно... замешательством? Он не мог понять, почему это его так задело. Почему внутри всё будто сжалось, когда Чонин так уверенно стал на защиту Сынмина. — Ты, кажется, забываешь, кто здесь главный, — Джисон шагнул вперёд, но Чонин не отступил. — Думаешь, что герой? Думаешь, что сможешь его защитить? Ты жалок. — Может, и жалок. — Чонин резко развернулся и опустился на колени перед Сынмином, осторожно беря его за плечи. Лицо того было бледным, губы приоткрыты, веки дрожали, словно он пытался прийти в сознание. — Но ты ещё жалче, Джисон. Ты ведь сам не знаешь, что с ним делать. Тебе хочется, чтобы он страдал, но стоит кому-то другому прикоснуться к нему, и ты теряешь голову. Какой же ты смешной. Джисон резко схватил Чонина за плечо, намереваясь развернуть его к себе, но тот одним движением стряхнул его руку и, подхватив Сынмина под колени, поднялся. Его спина была напряжена, но он не колебался. В глазах читалась непоколебимая решимость. — Если хочешь продолжить эту игру, играй один, — бросил он через плечо. — Но отныне держись от него подальше. Он направился вглубь школы, неся на руках потерявшего сознание Сынмина. Шаги его отдавались гулким эхом в пустынном коридоре, где тусклый свет ламп казался ещё более холодным. В груди что-то сжалось, когда он услышал сзади тихий, едва уловимый звук, словно вздох... или сдавленный смешок. Джисон остался стоять на месте, не сделав больше ни шага. Его пальцы сжались в кулаки, а взгляд потемнел, устремившись вслед удаляющимся фигурам. Внутри кипела ярость, но он не мог понять, на кого именно. На Чонина? На Сынмина? Или на самого себя?

***

Чонин сидел в больничном коридоре, устало склонив голову к стене, сжимая в руках мобильный телефон. Он бесцельно листал экран, но ничего не видел перед собой — взгляд рассеянный, мысли спутанные. Время тянулось мучительно медленно, каждый звук в коридоре отдавался в висках пульсирующей болью. Медсёстры проходили мимо, переговариваясь шёпотом, а он сидел, скованный чувством вины и тревоги. Дверь палаты оставалась закрытой, а ему, как «просто другу», не позволили войти. Чонин пытался объяснить, что ему нужно быть рядом, что он не просто друг, но строгие лица персонала не поддавались на уговоры. Он не знал, сколько прошло времени — час, два, вечность? — прежде чем его уши уловили глухой топот. Кто-то спешил по коридору, звук ботинок гулко разносился по холодному кафельному полу. Чонин поднял голову и увидел его. Ли Минхо. Он выглядел так, как его описывал Сынмин: грозный, устрашающий, с хищным, кошачим взглядом, в котором сейчас бушевала тревога, злость и бессилие. Тёмные волосы взъерошены, воротник дорогой куртки скомкан, руки сжаты в кулаки. Он мог казаться спокойным, но Чонин чувствовал — это была тишина перед бурей. В глазах Минхо читалась усталость, но он не останавливался, шёл прямо, даже не взглянув на Чонина. Когда он достиг двери палаты, врачи даже не стали спорить, молча дали ему пройти. Семья. У него было право. Чонин вздохнул и вновь уставился в экран телефона, который тут же погас. Что он скажет, когда Сынмин очнётся? Как будет извиняться? Будет ли вообще шанс извиниться? И простит ли Сынмин его? Он чувствовал, как в груди поднимается глухая волна тревоги, как сердце сжимается от нехорошего предчувствия. Что, если он уже ничего не сможет сказать? Что, если он опоздал? Длинные минуты тишины нарушались лишь тихими звуками больницы. Чонин не знал, что именно происходило за дверью палаты, но он представлял, как Минхо сидит рядом с братом, возможно, держит его за руку или смотрит на него со смесью злости и беспомощности. Ведь именно так Чонин смотрел на него, когда нашёл без сознания. В голове звучал голос Джисона, грубый, холодный, наполненный каким-то чуждым, незнакомым чувством. "Не трогай его", — сказал он тогда. Почему? Чонин мог понять злость, жестокость, но эта собственническая нотка… Она сбивала с толку. Он думал о том, что, возможно, он слишком многое не замечал, был слишком слеп, слишком доверчив. Но сейчас не время думать об этом. Сейчас важно только одно — чтобы Сынмин открыл глаза. Чонин устало провёл рукой по лицу, чувствуя, как напряжение сковывает каждую клетку его тела. Он не мог найти себе места, ожидая в больничном коридоре, гадая, когда же ему позволят увидеть Сынмина. Он был жив, это главное, но его состояние оставалось неизвестным. Внезапно в тишине прозвучал рингтон телефона, разорвав вязкую пелену беспокойства. Он вытащил устройство из кармана и мельком взглянул на экран: Чанбин. Его лучик света, его опора в этом хаосе. На секунду Чонин замялся, прежде чем нажать на кнопку ответа. — Привет, Чони! Я уже в кинотеатре, взял билеты и попкорн, твой любимый — карамельный. Ты скоро? — Чанбин, как всегда, звучал весело, беспечно, будто и не подозревал, что его парень сейчас сидит на жёстком пластиковом стуле в больнице, сгорбившись от усталости и чувства вины. Чонин прикрыл глаза, сжав переносицу, прежде чем тихо вздохнуть. — Чанбин… Прости. Я… я не смогу прийти. Тут случилось кое-что важное, — его голос дрогнул, выдав эмоции, которые он пытался скрыть. На другом конце провода на секунду повисла тишина, прежде чем Чанбин заговорил снова, уже более серьёзным тоном: — Что-то случилось? Ты в порядке? — Не со мной. Сынмин… Он в больнице. Я не могу уйти, пока не буду уверен, что с ним всё хорошо, — Чонин сжал кулак, будто таким образом мог удержать рвущиеся наружу эмоции. — Сынмин? Твой друг, о котором ты рассказывал? — Чанбин задумался. — Это плохо… Как он? — Я не знаю. Меня не пускают к нему, — в голосе Чонина проскользнуло раздражение, но он тут же подавил его. Чанбин не ответил сразу, но Чонин знал, что тот обдумывает ситуацию. Его парень был умён, чертовски умён. Обожал технологии, в совершенстве владел программированием, а ещё… был хакером. Конечно, не каким-то преступником, а скорее тем, кто знал, как обходить системы и добывать нужную информацию. — Ты хочешь, чтобы я помог? — наконец спросил Чанбин. В его голосе не было осуждения, только забота и готовность поддержать. Чонин прикрыл глаза, чувствуя, как по его спине пробегает тёплая волна благодарности. Он не просил, но Чанбин уже всё понял. Он всегда всё понимал. — Да… Пожалуйста. Если ты можешь… Узнать, в каком он состоянии, может, даже помочь мне пройти к нему… — он стиснул зубы, ненавидя себя за эту просьбу. Но что ещё он мог сделать? Чанбин тихо рассмеялся. — Конечно, могу. Ты даже не представляешь, как легко мне это дастся. Дай мне пару минут. Чонин невольно улыбнулся, даже несмотря на всю тяжесть ситуации. Чанбин был не только его любимым человеком, но и его спасением. Иногда ему казалось, что он не заслуживает такой поддержки, но сейчас… сейчас он был чертовски благодарен за то, что этот человек есть в его жизни. Чанбин был не только милым, добрым и заботливым, но и сильным. Его внешность могла ввести в заблуждение: мускулистый, с широкой грудью и плечами, чуть выше Чонина, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. На первый взгляд, он казался грозным и даже немного пугающим, но стоило узнать его поближе — и этот образ рассыпался, как карточный домик. — Чонин, я тебя люблю. Всё будет хорошо, — тихо произнёс Чанбин, прежде чем повесить трубку. И Чонин вдруг понял, что впервые за весь этот кошмарный день смог вдохнуть полной грудью. Чонин сидел, облокотившись о стену, и слушал ровное тиканье часов в больничном коридоре. Минхо был внутри, а он — снаружи, и охрана, которую поставили врачи не пускала его дальше. Всё, что он мог — ждать. Телефон в руке завибрировал. Чанбин. — Готово, — голос звучал чуть насмешливо, но Чонин слышал в нём удовлетворение от хорошо проделанной работы. — Что готово? — переспросил он, моргнув. — Назови своё имя на ресепшене с фамилией "Ли" тебя пропустят. Чонин застыл. — Что… ты сделал? — Поменял статус в системе, теперь ты значишься как его двоюродный брат. — Чанбин, это же… — Незаконно? Да. Эффективно? Тоже да. Давай, иди, пока кто-нибудь не заметил. Чонин вздохнул, но встал и направился к стойке регистрации. Девушка за компьютером взглянула на него, затем на экран. — Ли Чонин? — Да, — кивнул он. — Вы можете пройти, VIP комната №2 Чонин кивнул и поспешил к лифту, не веря, что это сработало. — Чанбин, ты псих. — Зато мой парень добьётся своего, — ухмыльнулся тот. — Я должен тебя поцеловать. — Я не против, но сначала убедись, что твой друг в порядке. Чонин улыбнулся, сбросил вызов и глубоко вдохнул. Внутри всё сжималось от тревоги, но теперь у него был шанс увидеть Сынмина и убедиться, что с ним всё хорошо. Чонин глубоко вдохнул перед дверью в палату. Внутри всё переворачивалось, ладони вспотели, сердце стучало так громко, будто гремел барабанный бой. Он постучал три раза — ровно, без лишней дрожи, хотя пальцы сжимались в кулак. Ожидание длилось секунду, но ему показалось, что вечность. Он толкнул дверь, шагнул внутрь, и воздух в комнате сразу стал густым, как смола. Первое, что он увидел — Сынмина. Бледный, словно лист бумаги, с бинтами на лбу, с кислородной маской, он лежал на кровати, словно сломанная фарфоровая кукла. Чонин судорожно сглотнул, почувствовав, как в груди что-то сжалось и пронзило, будто ледяной осколок пробил его сердце. Он сделал шаг, но тут же замер, когда взгляд наткнулся на фигуру у окна. Ли Минхо. Этот человек, должно быть, был живым воплощением угрозы. Высокий, широкоплечий, одетый в дорогой, но до предела мрачный костюм, он смотрел на Чонина холодно, с таким пронзительным вниманием, будто уже заранее знал всё о нём. Черты лица были резкими, будто вырезанными из камня, взгляд — колкий, тёмный, тяжелый, как грозовая туча. Он даже не шелохнулся, но Чонину показалось, что стены комнаты сжимаются вокруг него, лишая кислорода. Чонин не знал, как долго он стоял, глядя на Минхо и Сынмина попеременно, пока этот напряжённый момент не был прерван низким, властным голосом: — Кто ты? Голос Ли Минхо был таким, что в висках тут же зазвенело. Грозный, с оттенком недовольства и подозрения, он будто резал воздух между ними, разрезая Чонина пополам. Чонин заставил себя моргнуть и сжал кулаки. Он не мог показаться слабым, не мог дать этому человеку повода сомневаться в нём. — Ян Чонин, — его голос был ровным, но в горле пересохло. — Друг Сынмина. Минхо не ответил сразу, лишь медленно прищурился, оценивая его с ног до головы, будто высматривая изъян, который можно использовать против него. Затем он медленно шагнул вперёд, приближаясь, и Чонин ощутил, как его тело напряглось само по себе. — Друг, значит? — протянул Минхо, и это слово прозвучало как насмешка. Чонин кивнул. — Я нашёл его у лестницы. Он был без сознания. Минхо молчал ещё пару секунд, затем кивнул, но уголки его губ дрогнули, будто он что-то понял, чего Чонин не сказал. — И решил отвезти в больницу? — Да, — Чонин кивнул. Минхо нахмурился, затем медленно повернулся к кровати. — Если ты его друг, тогда объясни мне... — он посмотрел прямо на Чонина, снова сверля взглядом. — Почему он оказался в таком состоянии? Чонин почувствовал, как внутри всё скрутило в узел. Он смотрел в тёмные глаза Минхо, такие настойчивые, пронизывающие насквозь, и понимал — этот человек привык получать ответы. Он требовал их. Но что сказать? Если Сынмин не рассказывал брату о своей жизни, значит, на то были причины. И Чонин не имел права раскрывать правду. Он отвёл взгляд, ненадолго сосредоточившись на тонкой белой простыне, прикрывающей тело Сынмина, на бинтах, аккуратно намотанных вокруг его головы, на капле влаги, застывшей на краю капельницы. — Я не знаю, — Чонин сказал это ровно, спокойно, хотя внутри всё металось, словно сорванные листья в осеннюю бурю. Тишина в палате стала гнетущей. Минхо не поверил. Это читалось по тому, как его губы сжались в тонкую линию, по тому, как пальцы скользнули по краю подлокотника кресла, словно он удерживал себя от резких движений. — Ты не знаешь? — его голос был тихим, но напряжённым, будто он сдерживал в себе целую бурю эмоций. Чонин кивнул, стараясь выглядеть увереннее, чем был на самом деле. Минхо вдруг ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ни капли веселья. — Интересно, — протянул он. — Ты нашёл его у лестницы, но не знаешь, как он там оказался. Чонин сжал пальцы. — Да. Минхо несколько секунд молчал, а потом неожиданно откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок. — Ладно, — сказал он с ноткой скуки в голосе, но Чонин не обманулся. — Но если вдруг узнаешь, кто это сделал... мне стоит знать первым. Чонин почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Зачем? Минхо снова посмотрел на него, на этот раз с лёгким удивлением. — Чтобы разорвать этому человеку жизнь, — спокойно ответил он. Сынмин почувствовал боль ещё до того, как смог открыть глаза. Она пульсировала в висках, словно кто-то забыл выключить громкую музыку прямо у него в голове, а тело казалось тяжёлым, будто его забетонировали в собственной постели. Он не сразу понял, где находится, но ощущение стерильного воздуха, слабый запах антисептика и приглушённые звуки приборов, мерно отсчитывающих секунды, быстро дали ответ. Больница. Чёрт. Он медленно разлепил веки, и в глаза ударил приглушённый свет ночника. Потолок был белым, однотонным. Чужое место. Неуютное. Но тут было тепло. Первое, что он увидел, это Минхо. Старший брат сидел в кресле у кровати, сгорбившись, с локтями на коленях и сжатым в руках телефоном. Словно держался за него, чтобы не потерять контроль. Сынмин не видел его лица, только тёмные волосы, которые лохмато падали на лоб. — Хён... — голос оказался слишком хриплым, будто он только что откашлялся стеклом. Минхо вздрогнул, резко поднял голову, а потом... потом Сынмин увидел его глаза. Он никогда не видел его таким. Ни капли фирменной сдержанности, ни ледяной уверенности, ни той бесконечной самоуверенности, которой он всегда прикрывался. Только усталость, гнев и что-то ещё, что Сынмин не мог сразу определить. — Ты, блядь... — Минхо выдохнул, закрывая глаза, будто собирался с мыслями, а потом вдруг встал и подошёл к нему, нависая, как грозовая туча. — Ты хоть понимаешь, как ты меня напугал?! Сынмин моргнул. — Я... — Молчи, — резко отрезал Минхо, и Сынмин замолчал, потому что в этом голосе слышалась настоящая ярость, но не та, что обжигает, а та, что рвёт изнутри. — Я только вчера говорил тебе, что если что-то случится, я должен знать. Что ты сделал? Ты снова решил, что можешь справиться один? Сынмин отвёл взгляд. — Я... не хотел, чтобы ты... — Чтобы я что?! — Минхо поднял руки, будто не знал, как выразить словами, что у него внутри. — Сынмин, ты мой брат. Моя семья. Ты думаешь, мне похуй? — Ты всегда так себя ведёшь, — пробормотал Сынмин, начиная сердиться. Голова гудела, но он не мог остановиться. — Ты появляешься только тогда, когда всё становится совсем плохо. — Потому что ты никогда не зовёшь меня раньше! — рявкнул Минхо. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисло напряжение. А потом дверь тихо скрипнула. Сынмин повернул голову и увидел Чонина. Тот замер у входа, будто колебался, стоит ли заходить. — Привет... — тихо сказал он. Чонин замер под пристальным взглядом Минхо. Это был взгляд, от которого хотелось провалиться сквозь землю — холодный, оценивающий, будто он решал, стоит ли Чонин даже того, чтобы его запомнили. И пусть Чонин был не из робких, этот мужчина его пугал. Он не выглядел взбешённым, но в нём чувствовалась такая скрытая ярость, что казалось, стоит сделать неверное движение — и он взорвётся. — Я… Я позову врача, — пробормотал Чонин, снова отступая назад к двери. Минхо даже не шелохнулся, только его взгляд потяжелел. Сынмин открыл рот, будто хотел его остановить, но тут же сморщился от боли и стиснул зубы. Чонин не стал ждать — развернулся и почти выбежал в коридор. Его сердце колотилось, ладони вспотели. Чёрт, да что это за человек? Почему он так страшен? Он сглотнул, замедлив шаг. Где там врач? Они же говорили, что будут проверять Сынмина? Ему повезло — у поста сидел дежурный врач, что-то записывая в карту. — Э-э, извините… Ли Сынмин очнулся, — Чонин постарался не выглядеть нервным. Врач тут же поднял голову, быстро кивнул и направился в палату. Чонин замешкался, но всё же пошёл следом. Когда они вошли, в палате повисла напряжённая тишина. Минхо стоял у кровати, его поза была напряжённой, но он уже не смотрел на Сынмина с яростью, а скорее с холодным раздражением. Сынмин же выглядел уставшим, но всё ещё злым. — Этот парень, — вдруг произнёс Минхо, не отрываясь от брата, — стоял здесь всё это время. Сынмин закатил глаза. — Ты серьёзно? — Я даже не знал, что у тебя есть такой друг, — продолжил Минхо, его голос был ровным, но в нём скользнуло нечто колкое. — А тебе обязательно знать обо всех, с кем я общаюсь? — Сынмин устало прикрыл глаза. — Честное слово, Минхо, мне и так хуёво, а ты тут устраиваешь допрос. Минхо дёрнул щекой, но промолчал. Врач кашлянул, привлекая внимание. — Хорошо, что вы пришли в себя, — он достал фонарик и наклонился к Сынмину. — Как самочувствие? Сынмин вздохнул, бросил ещё один недовольный взгляд на брата, но ответил врачу: — Голова болит, тошнит немного. — Головокружение? — Есть, — он сморщился. Чонин молча стоял у двери, стараясь не привлекать внимания, но Минхо снова бросил на него взгляд, и у Чонина мурашки побежали по спине. Ему не нравилось это ощущение — быть под прицелом. Будто его оценивают, взвешивают, решают, не выбросить ли за ненадобностью. Чонин наблюдал, как врач внимательно осматривает Сынмина, держа в руках маленький фонарик. Свет больничных ламп резал глаза, белые стены создавали ощущение стерильной замкнутости, а запах антисептика пропитал воздух, делая его тяжёлым. Врач сосредоточенно вёл фонариком перед глазами Сынмина, заставляя его следить за движением. — Зрачки реагируют нормально, — пробормотал он, отступая на шаг. — Но удар пришёлся на голову, и пока нельзя точно сказать, насколько это серьёзно. Сынмин поморщился, едва заметно дёрнул плечом, будто ему было неудобно сидеть в кровати. — Что-то не так? — врач поднял голову, записывая что-то в карту. — Просто… ну, башка трещит, как после марафона выпивки, — Сынмин попытался усмехнуться, но лишь болезненно скривился. Минхо, стоящий чуть в стороне, резко выдохнул, сжал губы в тонкую линию. Чонин заметил, как его пальцы непроизвольно сжались в кулак, и невольно поёжился — это не предвещало ничего хорошего. — Мы сделаем компьютерную томографию, проверим мозг на возможные повреждения, — врач перевёл взгляд на Минхо, явно понимая, что перед ним не тот, кто станет экономить. — Также потребуется несколько анализов, включая общий анализ крови, чтобы исключить внутреннее кровоизлияние или воспалительные процессы. — Делайте всё, что нужно, — Минхо говорил спокойно, но в его голосе звучала сталь. — Оплачивайте любые процедуры, без ограничений. Врач кивнул, явно не удивлённый таким ответом, и, записав что-то ещё в карту, развернулся, жестом приглашая Минхо выйти с ним. — Мы обсудим детали в коридоре, — бросил он, направляясь к двери. Минхо задержался, взглянув на брата. — Я вернусь, — его голос смягчился, но в глазах всё ещё горела тревога. Сынмин не ответил, просто отвернулся, уставившись в стену. Дверь за Минхо закрылась, оставляя в палате тишину. Чонин сглотнул. Он не знал, с чего начать. Грудь сдавило напряжение — Сынмин выглядел таким уставшим, измождённым, и всё же Чонин чувствовал в нём ту же колкость, что и раньше. — Ты… как? — наконец выдавил он, переминаясь с ноги на ногу. Сынмин медленно повернул голову, посмотрел на него с лёгким прищуром, словно оценивая, стоит ли отвечать. — А как по-твоему? — голос его был хриплым, но в нём сквозило что-то усталое, почти сгоревшее. Чонин сжал губы. — Да, тупой вопрос. Сынмин хмыкнул, но без злости. Он выглядел… опустошённым. Чонин глубоко вдохнул. — Слушай, я… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я должен был быть рядом. Сынмин медленно моргнул, переведя взгляд с Чонина на потолок. — Ты меня нашёл. Уже неплохо. Чонин вдруг медленно опустился на колени, чувствуя, как в груди растёт тяжесть, сдавливая лёгкие. Он смотрел вниз, не смея поднять глаза на Сынмина, потому что знал — он не заслуживает прощения. Его пальцы дрожали, впиваясь в ткань собственных джинсов, а горло сжималось от рвущихся наружу слёз. — Сынмин, — голос дрожал, слова давались с трудом. — Я… я не могу… Он не мог подобрать нужных слов, не мог объяснить всего, потому что любое оправдание звучало жалко. Всё, что он мог — это молить о прощении, но даже это казалось слишком малым. Сынмин молчал, и это было ещё хуже, чем если бы он кричал. — Я… я сделал то, что не должен был… — Он всхлипнул, сжимая кулаки. — Я рассказал ему… рассказал Джисону, что ты… Он не мог закончить. Слова застревали в горле, превращаясь в ком. Сынмин медленно вдохнул, но не перебил его. — Я был трусом… я предал тебя. Я рассказал, что ты… что ты любишь его. И я… я был с ним. В его команде. — Он резко всхлипнул, не сдерживая слёзы. — Он угрожал мне. Он угрожал Чанбину. Я… я думал, что так защищу его. Но… но я не думал, что всё зайдёт так далеко. Сынмин всё ещё молчал, и это убивало. — Я не могу… я не знаю, как загладить свою вину. Я просто… — Он сжал пальцы, царапая кожу ногтями. — Я просто хочу, чтобы ты знал… что если бы я мог всё исправить, я бы сделал это. Долгая пауза. Чонин чувствовал, как слёзы текут по щекам, падают на пол. — Пожалуйста… прости меня… Сынмин вздохнул. — Чонин… Чонин сжался, готовясь к любым словам, к ненависти, к отвращению, к чему угодно. — Поднимись. — Голос был тихий, но не холодный. Чонин медленно поднял голову. Сынмин смотрел на него, и в его глазах не было презрения. — Ты предал меня, да. Чонин вздрогнул. — Но ты не сделал это из-за злости. Ты сделал это из-за страха. Чонин сжал губы, опуская глаза. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя прямо сейчас. Но я вижу, что ты сожалеешь. Чонин всхлипнул, чувствуя, как внутри что-то сжалось. — Я сожалею. Больше всего на свете. Сынмин вздохнул, глядя на потолок. — Дай мне время. Чонин кивнул, даже не пытаясь сдержать слёзы. Сынмин посмотрел на него и, казалось, даже чуть усмехнулся. — И… да. Ты мне теперь должен очень много мороженого. Чонин фыркнул, вытирая глаза. — Сколько угодно. Сынмин кивнул, отворачиваясь. — Тогда у тебя ещё есть шанс. Чонин медленно поднял голову, вытирая слёзы рукавом. Сынмин продолжал смотреть на него, и хотя в его глазах читалась усталость, выражение лица не было наполнено ненавистью. Это было странно — Чонин ожидал чего угодно, но не этого. — Ты… не хочешь накричать на меня? — голос его всё ещё дрожал, но слёзы постепенно высыхали. Сынмин хмыкнул, слегка покачав головой. — Ты уже сам себя наказал сильнее, чем я мог бы. Чонин отвёл взгляд. — Я… я понимаю, если ты всё равно меня ненавидишь. — Я не сказал, что не ненавижу, — честно ответил Сынмин, но в его голосе не было злости. — Просто сейчас мне слишком хреново, чтобы тратить силы на ненависть. Он глубоко вдохнул, прикрыв глаза. — Это просто… сложно. Всё. Чонин кивнул, сжимая ладони. — Я… не хотел, чтобы всё так вышло. — Я знаю. Повисло молчание. Чонин чувствовал себя бесполезным. Всё ещё ощущал себя предателем, даже несмотря на то, что Сынмин не стал кричать или проклинать его. — Знаешь… — вдруг заговорил Сынмин, заставляя Чонина поднять голову. — Это даже забавно. — Что? — Что ты выбрал Джисона, а он всё равно тебя кинул. Чонин вздрогнул, крепко сжав губы. — Да… это забавно. — Но его голос звучал так, будто он был готов провалиться сквозь землю. Сынмин вздохнул, но прежде чем он успел сказать что-то ещё, его тело вдруг резко дёрнулось. Он сел слишком резко, слишком неожиданно, будто что-то пронеслось в его голове вихрем эмоций. И тут же поморщился, схватившись за голову. Чонин встревожился, его руки автоматически потянулись вперёд. — Эй, ты в порядке?! Сынмин зажмурился, стиснув зубы. — Да, просто… чёрт… — Он медленно осел обратно на подушку, тяжело дыша. Чонин подался вперёд, не зная, что делать. — Может, мне позвать врача? — Не надо, — Сынмин отмахнулся, прикрывая глаза. — Просто… голова разболелась. Чонин колебался. — Ты уверен? — Уверен. Несколько секунд он просто лежал, тяжело дыша. Чонин наблюдал за ним, нервно грызя губу. — Мне уйти?... Сынмин вдруг усмехнулся, открывая глаза. — Да, иди. А то Минхо скоро вернётся, а он тебя точно сожрёт. Чонин передёрнул плечами. — Да, пожалуй, я пойду... Сынмин лишь снова усмехнулся, прикрывая глаза.