Грех любить тебя.

Джисон постучал в дверь кабинета отца, звук стука отдался эхом в пустом коридоре. Обычно в этом кабинете всегда царила тишина, поглощенная тяжелым запахом табака и несчитанных часов напряженных переговоров. За дверью слышался только шорох бумаги, звуки старого кресла, когда отец перемещался с места на место. У Джисона был всего один шанс сказать правду, поэтому каждый его шаг в этот кабинет был продиктован неуверенностью, а каждая мысль — в страхе перед последствиями. Он не знал, что именно сделает его отец, когда узнает, что сын, которого он всегда пытался вылепить под свой образ, оказался другим человеком. — Войдите, — сказал голос с той стороны, отрешенный и строгий. Он открыл дверь и вошёл, стиснув зубы. Отец, сидящий за своим столом, поднял взгляд. В глазах мистера Хана не было радости, только тот холодный расчет, который Джисон так хорошо знал. Джисон знал, что старик всегда думал, что у него в руках ключ от мира, и всё должно было идти по его плану, без вопросов и сомнений. Его взгляд был всё таким же острым и строгим, как на собрании компании, но в этот раз в нём был другой оттенок — тревога, едва заметная, как осенний туман. Джисон вздохнул. Он знал, что лучше всего говорить сразу, не давая себе ни малейшего шанса на отступление. — Отец, я хочу разорвать помолвку с Чанхи, — сказал он, не глядя в глаза. — Она хорошая, умная и красивая, но… Я люблю другого человека. Мистер Хан задергал бровями. Это было то, чего он никак не ожидал. Его рука замерла на бумаге, а выражение лица сразу стало как выточенный камень. Он поднялся с кресла, и теперь весь его величественный образ был в полном контрасте с тем, что стояло перед ним. Это был момент, когда всё, что Джисон пытался скрыть, вдруг вырвалось наружу. Он больше не был его сыном, он был просто чужим человеком, с которым нельзя было продолжать разговор, как раньше. — Чанхи идеальна! — проговорил его отец, а в голосе послышалась ярость, смешанная с горечью. — Хорошее происхождение, достойное будущее, ты не можешь так просто взять и уничтожить всё, что мы строили! Джисон почувствовал, как внутри него растет пустота, опустошая все чувства. Это была неизбежность, тот момент, когда, несмотря на все усилия и боль, он просто не мог больше носить маску. Стиснув зубы, он выдавил из себя: — Я гей, отец. И я не просил быть твоим позором, отец. Я просто хочу быть собой. Я люблю парня, и если это грех — то я буду гореть с улыбкой. Тишина, как тяжелый груз, нависла в воздухе. Он мог слышать, как его слова звенят в ушах. Слова, которые ему пришлось произнести, чтобы быть собой. Он знал, что отец не воспримет этого. Он знал, что отец не простит. Но он не мог больше скрываться. Он больше не мог притворяться. Мистер Хан не просто вышел из себя. Он стал громом. В один момент его лицо покраснело от ярости, и он с силой сбил стул. Его руки дрожали, и от того, как он сжал кулаки, Джисон почувствовал, как воздух сгустился до предела. Отец был похож на дикого зверя, которого заперли в клетке, и теперь он вот-вот вырвется, чтобы уничтожить всё вокруг. И, как в старых драматических фильмах, Джисон знал, что больше не будет пути назад. — Как ты мог? — выплюнул он, как яд. — Как ты мог стать таким?! Ты же мой сын! Ты должен был продолжать наш род, а не… это! Ты позоришь меня! Ты — позор! Джисон стоял, не двигаясь, с каменным лицом. В груди буря, но не было сил для крика. Он ждал, когда что-то произойдет, когда этот момент превратится в настоящую катастрофу. И он не ошибся. В следующее мгновение рука мистера Хана взлетела, и резкая пощёчина оставила огненный след на его щеке. Джисон вздрогнул от боли, но его глаза оставались холодными. Он не мог позволить себе сдаться. Отец, не сдержавшись, схватил чашку с его стола и швырнул ее в грудь Джисону. Стекло разлетелось, и один из осколков вонзился прямо в его щеку. Кровь потекла по коже, но он все равно не вскрикнул. Его огонь в глазах не исчезал, он был неумолимым. И тут, словно из ниоткуда, в дверь ворвалась миссис Хан. Она замерла, увидев, как её муж стоит с напряженным лицом, а сын с кровью на щеке, его глаза полны боли и неприязни. Она не могла поверить своим глазам. Она всегда считала, что её муж — крепкий, достойный мужчина, которого невозможно сломать. Но теперь, глядя на эту сцену, она поняла, что это не так. Она впервые почувствовала, как рушится её идеальный мир. — Что ты делаешь?! — крикнула она, бросаясь к Джисону и беря его за руку. — Как ты мог?! Я не думала, что ты такой! Мистер Хан застыл, его лицо побледнело, и он не мог произнести ни слова. Он всегда был силой, которую никто не мог поколебать. Но сейчас перед ним стояла женщина, с которой он построил свою жизнь, и она не могла поверить тому, что он сделал. — Я… я прошу прощения, милая, — его голос звучал как шепот. Он был раздавлен, но его гордость не позволяла ему сделать следующий шаг. Миссис Хан не сдержалась и сделала шаг назад. — Ты не можешь просто попросить прощение у меня. Ты должен извиниться перед своим сыном. Но я не думаю, что ты это сделаешь. Тишина была тяжелее всего, что Джисон мог бы себе представить. Мать держась за его руку, молча вывела его из кабинета. Отец остался стоять, склонив голову, в полном разрушении своей гордости и разума. Миссис Хан мягко вела сына, словно он был хрупкой фарфоровой статуэткой, а не тот самый Джисон, который однажды разбил нос мальчику только за то, что тот посмотрел на него не так. Он шёл молча, лишь тяжело дышал, как после долгого бега, но в груди — не воздух, а острые иголки боли, будто он вдохнул всё стекло, рассыпавшееся в кабинете отца. Дверь в комнату Джисона закрылась с тихим щелчком, но будто отрезала их от мира шумного, холодного и поломанного. Щека саднила, тонкая полоска крови уже начала подсыхать, но он чувствовал — рана не на коже, рана внутри, и мама, пытаясь перевязать щеку, будто лезла пальцами прямо в сердце, не подозревая об этом. Она усадила его на край кровати, на старое покрывало с синими звёздами, которое он не менял с детства, и достала из аптечки ватные диски, антисептик и пластырь. Руки её дрожали, как осиновый лист, но она старалась держаться. Пальцы, аккуратно прикасаясь к его лицу, казались одновременно сильными и беззащитными. Глаза её блестели от слёз, но голос оставался ровным — почти. Почти. — Прости меня, — прошептала она, и в этом «прости» было больше, чем в тысяче извинений. Там было всё: сожаление, страх, вина, растерянность и отчаянная попытка хоть как-то вернуть то, что ушло — веру в мужа, в семью, в безопасность родного дома. — Мама, да ты тут при чём? — Джисон смотрел на неё снизу вверх, и в его голосе впервые за долгое время не было колкости. Только усталость. Такая, от которой спина гнётся дугой, а душа просит под одеяло и не вылезать лет десять. — Я жила с ним столько лет, и не замечала, не видела, каким он может быть. Не защитила тебя. Даже не почувствовала… — Она замолчала, сжав вату в кулаке, как будто могла стереть этим движением всё зло, случившееся за последние десять минут. — Ты не виновата, — тихо сказал он. — Он всегда был таким. Просто… умел скрывать. Особенно перед тобой. Он же тебя любит. Наверное. Миссис Хан вскинула на него глаза, полные водяной боли. Она пыталась улыбнуться, но вышло так, будто её лицо не помнило, как это делается. — А ты его любил? — Я?.. — Джисон усмехнулся. Горько. Почти с вызовом. — Я уважал. Когда был мелкий, мечтал быть как он — успешным, серьёзным, суровым. А потом понял, что не хочу быть таким. Ни за что. Она промолчала, продолжая обрабатывать рану, но Джисон знал — она слушает. Всегда слушала. Даже когда он ругался, хлопал дверьми, сбегал с уроков и приводил домой синяки вместо пятёрок. Он вздохнул и посмотрел на свои руки, исписанные мелкими шрамами — память о дворовых драках и собственной дурости. — Я хочу разорвать помолвку с Чанхи, — сказал он наконец. — Она не виновата, она даже милая. Иногда говорит так, будто она в дораме живёт. Но я её не люблю. Никогда не любил. Миссис Хан замерла, держа вату в воздухе. В комнате повисла тишина, такая плотная, что казалось — если пошевелиться, она зазвенит. Потом она снова села рядом, положила ватку на стол и тихо спросила: — А кого ты любишь? Джисон на секунду закрыл глаза. Ну вот он и сказал «А». Осталось только «Я встречаюсь с тем, кого травил в школе, и теперь не знаю, как искупить свои грехи». Лёгкое. — Парня, — коротко выдохнул он. — Мы с ним... вместе. Уже какое-то время. Он меня немного злит. Иногда хочется укусить его, а иногда — чтобы он просто рядом молчал. Он красивый, но ведёт себя, как ежевика на шее — вроде и приятно, но уколется обязательно. — Ты гей? — не спросила, а скорее уточнила мать, как бы подбирая слова, не зная, какие подойдут. Джисон кивнул. — Сюрприз, да? Она снова не ответила сразу, только посмотрела на него пристально, с тем самым выражением, которое бывает у матерей, когда они не знают, обнять или отругать, но в итоге просто прижимают к себе так, что тебе кажется, будто ты снова ребёнок и под кроватью точно нет монстров. — И этот парень… он хороший? — Я когда-то… — Джисон поморщился. — Я над ним издевался. Гадко. Он был тише всех, а я… ну, ты знаешь. Я же был хулиганом. — Был? — Ага. Теперь я хулиган, который влюбился в свою карму. Его зовут Сынмин. Он сперва хотел меня прибить. Потом поцеловал. Всё очень… сложно. Миссис Хан рассмеялась. Впервые с того момента, как всё началось, она рассмеялась так, будто слёзы в её глазах только мешали видеть, как жизнь продолжает идти. Этот смех был хрупкий, как стекло, но в нём была теплота. — О, господи, Джисон… Ты и в любви, как танк на льду. — Ну, я старался быть изящным, но в какой-то момент укусил его за плечо, и теперь он меня называет его мудаком. Так что, по-моему, образ сложился. — Он делает тебя счастливым? — Когда не бесит — да. Когда бесит — тоже. Не знаю. Я просто… он есть, и всё внутри будто собирается в кучу. А без него — как будто что-то потерял. Мама обняла его, крепко, по-настоящему, как обнимают тех, кого слишком долго не замечали. Она гладила его по спине, как в детстве, когда он упал с дерева и разбил коленку, и шептала что-то едва слышное — может быть, молитвы, а может быть, просто слова любви, вырванные из сердца. — Я рада, что ты нашёл кого-то. Неважно, кто он, главное — чтобы любил тебя. И чтобы ты был счастлив. А я… я всегда буду рядом. Даже если ты влюбишься в инопланетянина с антеннами, Джисон. — Угу. Сынмин вроде бы без антенн. Хотя характер и внешность у него внеземной, да. — Надеюсь, он любит тебя так же сильно, как ты его. И прощает тебя за прошлое. — Ну… — Джисон закатил глаза. — Он злопамятный, как старая кошка. Но... думаю, что он старается. А я… стараюсь сильнее. Они сидели вдвоём в тишине, только тиканье настенных часов нарушало её — и то так, будто боялось потревожить. За окном вечер медленно ползал по стеклу, окутывая комнату мягким золотым светом, будто сама Вселенная хотела сказать: «Ты не один». Миссис Хан, вздохнув так, словно из её лёгких вырвалась часть многолетней тревоги, аккуратно поцеловала сына в лоб. Поцелуй был тёплый и дрожал — не от холода, а от эмоций, которые она слишком долго держала в себе. Она наклеила пластырь на его щеку, тот лёг неровно, но нежно, почти с материнской молитвой под ним, затем запустила пальцы в его тёмные, чуть спутанные волосы, погладила — осторожно, будто боялась сломать, распасться вместе с ним. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но голос был твёрд, как гранит: — Я разберусь с ним. Так это оставлять нельзя, Джисон. Ты не один, слышишь? Никогда больше не будешь один. Она коснулась его щеки ладонью, задержалась, будто в последний раз, и ушла, тихо прикрыв за собой дверь, оставив в воздухе после себя запах ванили и усталой любви. Как только дверь щёлкнула, Джисон мгновенно поднялся. Лицо его было всё ещё серьёзным, но губы изогнулись в лёгкой улыбке — не победной, нет, а скорее облегчённой, как у того, кто выжил после шторма, стоя на берегу в мокрой одежде, но живой. Он подошёл к двери, щёлкнул замок, проверил ручку дважды. Затем медленно направился к окну. С улицы лился жёлтый свет фонаря, озаряя комнату и вырисовывая его силуэт на полу. В одной руке он держал кольцо — тонкое, серебряное, с безликой гравировкой, символ обязательств, которых он больше не собирался выполнять. Он открыл окно, вдохнул прохладный воздух, а потом, без лишней пафосности, просто выбросил кольцо прочь, в темноту. Оно не зазвенело, не вспыхнуло, не исчезло с магическим шорохом — просто исчезло из его руки, и с этим движением ушло нечто большее. Что-то тяжёлое, невидимое, сползло с его плеч, и в груди стало легче, как будто там наконец открылось окно и впустило свежий воздух. Он остался стоять у окна, глядя вниз — туда, где где-то среди травы теперь лежало его прошлое. В голове была каша — как после бессонной ночи и восьми чашек кофе вперемешку с энергетиком. — Теперь я свободен? — спросил он себя вслух, удивляясь, насколько чужим казался собственный голос. — Теперь я могу быть с ним? — продолжил он, и уголки губ сами собой дёрнулись вверх, потому что внутри что-то щекотало, как перед прыжком в воду. Раздался резкий, почти тревожный звон телефона, и Джисон вздрогнул, как будто его застукали за чем-то запрещённым. Он метнулся к кровати, схватил телефон и взглянул на экран. Конечно же — Сынмин. Он всегда угадывал, когда нужно появиться. Никто больше не звонил Джисону, и слава богу. Он уселся на кровать, затем быстро подскочил, вбежал в ванную, посмотрел на себя в зеркало, фыркнул. — О, боже, я выгляжу, как избитая версия себя, — пробормотал он, промочил лицо водой, расправил волосы, натянул футболку посвежее и вернулся к кровати, приняв позу, будто только что случайно упал в кадр. Нажал на «видеозвонок». Экран загорелся, и через пару секунд в нём появился Сынмин — в тёмной майке, с растрёпанными волосами и лёгкой тревогой в глазах. Он явно заметил пластырь сразу. Губы чуть поджались, и голос его прозвучал мягко, почти как плед: — Привет. Ты в порядке? Что случилось? На щеке Джисона красовался пластырь с милым медвежонком — мама в спешке взяла первый попавшийся, и теперь это выглядело так по-детски нелепо на лице парня, который годами наводил ужас на одноклассников и списывал контрольные у отличников с видом императора. Но сейчас этот император сидел с кругами под глазами, с дрожащими пальцами, которыми он то теребил край подушки, то машинально чесал бровь, стараясь не расплакаться, хотя внутри всё дрожало, как кристаллический стакан в руках нервного официанта. — Это просто... эстетика, — попытался съязвить Джисон, надеясь перевести в шутку, но взгляд Сынмина был слишком внимательным. — Папа, — выдохнул он. — Я ему сказал. Про нас. Про себя. Он не мог смотреть прямо в камеру, взгляд скакал по комнате, словно искал выход. Сынмин замер. Глаза расширились, губы приоткрылись. Он замолчал, и Джисон сразу добавил: — Не начинай паниковать. Всё нормально. Он дал мне по морде. Ну, не в первый раз, сам знаешь. У него вообще хобби такое. Но мама всё видела, и теперь, кажется, она пойдёт по его душе. Так что, возможно, ты даже увидишь, как мой отец убегает из дома с чемоданом. Весёлое шоу. — Джисон... — начал Сынмин, но тот прервал его. — Подожди, это не всё. Я разорвал помолвку. С Чанхи. К чёрту её. К чёрту папу. К чёрту всю эту дурацкую постановку. — Он глубоко вдохнул. — Я теперь... твой. Только твой. Навсегда, если захочешь. Он покраснел так, что казалось, будто его лицо кто-то окунул в малиновый сок. — Господи, я это сейчас сказал? Мама, выключи меня, — пробормотал он, прикрывая лицо рукой. Сынмин уставился на него, как будто он только что заявил, что умеет летать. Потом у него затряслись плечи — он рассмеялся. Тихо, искренне, с облегчением. — Ты правда это сделал? — спросил он, улыбаясь так, что у Джисона что-то снова кольнуло в груди. — Ты правда всё это сделал ради меня? — Нет, вообще-то ради торта. Но ты был в списке — сразу после шоколада, — фыркнул Джисон, а потом добавил серьёзно: — Да. Ради тебя. Потому что я... ну... потому что я тебя люблю, чёрт побери. Это странно, это раздражает, ты тоже иногда бесишь, но я люблю тебя. Понял? Сынмин замолчал. Он смотрел на экран долго, так, будто пытался запомнить каждую черту. Потом мягко, почти шепотом сказал: — Спасибо, что относишься ко мне серьёзно. Это для меня… очень важно. И… я тоже тебя люблю, идиот. — Его щёки стали розовыми, он улыбался неловко, но от всей души. — Фу, Сынмин, не начинай. Сейчас расплачусь как девочка из дорамы, — проворчал Джисон, но лицо его светилось, как огонь в зимнем окне. Он улёгся на кровать, уставившись в экран. — Будь рядом. Просто вот так, сиди со мной. Сегодня я наконец свободен. Сынмин кивнул. — Хорошо. Я с тобой. И в тишине комнаты, среди запаха мази, света фонаря и материнской заботы, Джисон впервые за долгое время почувствовал, что он дома. Не в этой комнате, не в этих стенах, а рядом с тем, кто смотрел на него с экрана и любил его — со всеми шрамами, язвами, упрямством и дерзкими шуточками. И пусть он до сих пор не знал, как быть идеальным парнем, он знал одно: он будет стараться. Ради Сынмина. Ради себя. Ради новой жизни, в которой больше не нужно прятаться. — Я знаю, каким был, — вдруг тихо сказал он, голос у него слегка дрожал, но он продолжал, будто боялся, что если замолчит — то уже никогда не осмелится выговориться. — И то, что мой отец был тираном — это... это не оправдание. Я не должен был срываться на тебе, гнобить, издеваться, вести себя как идиот с манией величия. Но ты... ты делаешь меня лучше. И я хочу быть лучше ради тебя. На экране Сынмин заулыбался так широко, что у него даже глаза в щёлочки превратились. Джисон обожал это выражение. Оно было как утренний свет после бури, как первый глоток холодной колы в жару, как... черт, он влюбился по уши. — Я знал, что в тебе есть что-то хорошее, — ответил Сынмин с мягкой иронией, — просто оно пряталось где-то за стеной из «эй, шевели копытами, ботан», и периодическими пинками под партой. — О, это я проявлял симпатию, ты чё, — фыркнул Джисон, натягивая на лицо полуугольную ухмылку. — В моём мире пинок под стол — признание в любви. — Тогда ты просто влюбился в половину школы, — не сдержался Сынмин и рассмеялся, от чего у него щеки покраснели, а Джисону вдруг захотелось целовать эти щеки, пока они не вспыхнут окончательно. — Эй! — возмутился он театрально. — Я избирательный насильник морального давления, понял? — Очень романтично. Надеюсь, ты так же скажешь моему папе, когда будешь знакомиться. Кстати, может и вправду встретишься с моей семьёй?... Джисон застыл, как если бы его облили ведром ледяной воды. Он замер, пытаясь осознать, не ослышался ли. Встретиться с... семьёй Сынмина? Это не просто новый уровень, это как пройти все боссы сразу, без сохранения. — С твоей... семьёй? — пробормотал он, как будто слово «семья» было незнакомым заклинанием из мрачного гримуара. — А они... они не будут против? Сынмин посмотрел в камеру с тем взглядом, от которого у Джисона внутри всё скручивалось в узел — это был взгляд, полный уверенности, той самой, которой у самого Джисона не было никогда. Уверенности в том, что любовь — это не приговор, а шанс. Шанс, который не стоит упускать. — Они примут нас, — сказал он спокойно, но с огоньком. — Ну, возможно, сначала допросят тебя, как в американском фильме про мафию, может, мой старший брат намекнёт, что у него есть бейсбольная бита. Но если ты будешь собой... они увидят, что ты не просто хулиган из старшей школы, а тот, кого я люблю. Джисон побледнел, будто представил, как на него падает тень этой самой биты, но через пару секунд выдавил кривую улыбку. Он же Джисон, чёрт возьми. Если уж он умудрился выжить в доме, где каждое утро начиналось с криков, а заканчивалось сжатыми кулаками — он справится и с семьёй Сынмина. — Раз ты так хочешь... ладно, — пробормотал он. — Только заранее предупреждай: вдруг мне костюм надеть надо? Или придти с тортом и покаянием? — Просто не будь козлом, этого достаточно, — подмигнул Сынмин. — Ну, и, может, не говори слово «жопа» при отце. — Окей, вычеркиваю «жопа», «сраный», «ебать» и другие маты из словаря, — перечислил Джисон на пальцах. — Я просто буду молчать. Хлопать глазами. И выглядеть как идиот. — В этом у тебя талант. — Эй! — фыркнул Джисон. — Ты влюбился в идиота, сам подумай, кто из нас хуже. Они оба рассмеялись, и вдруг стало легче, как будто напряжение, сжимавшее грудь, растворилось в этих смешках, в светящихся экранах, в вечернем тепле, медленно оседающем на плечи. Сынмин подошёл ближе к камере, и, чуть смущаясь, будто бы делал нечто запретное, приложил губы к экрану, как будто мог по-настоящему чмокнуть Джисона. Это было нелепо, по-детски, дико глупо — и оттого невероятно трогательно. — Спокойной ночи, Джи, — сказал он мягко. — Завтра большой день. — Не сбрасывай, — вдруг попросил Джисон, и в голосе его прозвучала какая-то неожиданная слабость. — Пожалуйста. Сынмин удивлённо вскинул брови, но не стал задавать лишних вопросов. Он просто кивнул и положил телефон рядом с подушкой, включив ночник. Джисон тоже улёгся, как-то боком, чтобы было видно лицо Сынмина, пусть и не в полном качестве, зато родное. Они лежали, глядя друг на друга — два идиота, два абсолютно разных мира, сошедшихся по какой-то невероятной случайности. И в этой тишине, прерываемой только едва слышным дыханием, было что-то священное. Не громкое, не фейерверочное, но настоящее. И вот в какой-то момент глаза Джисона начали слипаться. Он не понял, в какой именно миг провалился в сон, но точно знал — он уснул, чувствуя, что на него смотрит Сынмин. А может, это и был сон. Только если так — пусть он больше не просыпается.

***

Сынмин сидел за столом, зачесав волосы назад и чуть подтянув ворот серой рубашки, которая, казалось, стесняла дыхание больше, чем само ожидание. Он сидел вместе с двумя мужчинами — отцом и братом — и вдруг почувствовал себя не взрослым, уверенным в себе юношей, а каким-то карликом, случайно забредшим в логово львов. За длинным дубовым столом, отполированным до зеркального блеска, отражались напряжённые лица, а в воздухе, казалось, можно было резать ножом не только тишину, но и неловкость. Минхо откинулся на спинку стула, одной рукой играя с серебряной ложкой, как будто собирался ею кого-нибудь проткнуть, и усмехался с лёгкой издёвкой. Отец же, мистер Ли, сидел прямо, будто проглотил кол, с нахмуренным лбом и взглядом, будто вот-вот кто-то объявит войну. Сынмин знал этот взгляд — им отец когда-то встречал представителей конкурирующих семей, и, кажется, он готовился к чему-то похожему. Он глубоко вдохнул и, не поднимая глаз, начал: — Мне нужно вам кое-что сказать. Минхо приподнял бровь, разглядывая брата так, будто тот объявит о смене пола, а отец даже не пошевелился, словно превратился в гранитную статую. — Я… — Сынмин сглотнул. — Встречаюсь с парнем. В этот момент можно было услышать, как за окном с дерева упал лист. Минхо застыл, удивившись, хотя и знал об этом, а потом, как по команде, медленно, с театральной паузой, приподнял уголки губ: — О, правда? — его голос сочился иронией. — И ты решил, что это будет хорошей идеей — познакомить его с нашей… милой, пушистой и неопасной семьёй? — Я хочу, чтобы вы его узнали, — ответил Сынмин, стараясь сохранить твёрдость в голосе, но в груди всё равно было тревожно, словно он надел бронежилет, но знал, что в него всё равно выстрелят в лицо. — Он важен для меня. И... думаю, мама бы тоже хотела, чтобы вы были рядом. Это прозвучало как тихая молитва. Отец вздрогнул, как будто кто-то прошёл по его нервам наждаком. Он поднял взгляд, и Сынмин увидел в его глазах не гнев — нет, скорее что-то похожее на разбитое зеркало: отражения воспоминаний, боли и попытки быть лучше, несмотря на привычку выражать любовь кулаками или приказами. — Парень, значит… — глухо проговорил мистер Ли, опуская руки на стол. — Младший мой... И, конечно, именно ты. Он не кричал. Не бил по столу. Это и было страшнее всего. Он просто смотрел, как будто перед ним не сын, а клиент с крайне сомнительным предложением. — И когда мы его увидим? — Минхо вальяжно вытянулся в кресле, не отводя глаз от Сынмина. — Надеюсь, он хотя бы миленький. Или компенсирует своей… харизмой. Сынмин чуть сощурился: — Он тебе понравится. Ну, или… хотя бы не будет причин для убийства. Минхо фальшиво улыбнулся: — Я уже в предвкушении. Прямо дрожу от волнения. Отец кивнул медленно, как будто ему пришлось проглотить яд, и он старался не подавиться. Потом откинулся на спинку стула: — Хорошо. Пусть приходит. Посмотрим, кто этот смельчак. Сынмин только и смог, что выдохнуть, когда услышал этот почти одобрительный приговор. Он встал, чтобы отправить сообщение Джисону, и руки у него немного дрожали — не от страха, а от какой-то необъяснимой смеси вины и любви. Он знал, что приглашает любимого человека в самый настоящий ад — не в тот, где пекут грешников, а в тот, где грешников обнимают, но не обещают, что ножа не будет в спине. Когда Джисон приехал, он стоял у ворот, глядя на особняк, словно вглядывался в пейзаж из фильма о мафии: высокий забор с коваными узорами, видеокамеры, чёрные машины у входа, а сам дом — двухэтажный, с колоннами, почти вырезанными из мрамора. Всё говорило: «Ты здесь не главный. Ты даже не гость. Ты — кандидат в жертвы». Он стоял, слегка приоткрыв рот, будто не знал, то ли развернуться, то ли переспросить у Сынмина, не пошутил ли тот. Сам Джисон выглядел непривычно опрятным — чёрные джинсы без дыр, белая лонгслифт с длинными рукавами, прикрывающими тату, волосы приглажены, серьги убраны, даже кольцо на мизинце он снял. Он выглядел почти приличным. Почти. Потому что глаза всё равно горели тем хулиганским огнём, и в кармане точно была жвачка с запахом виски. Сынмин открыл дверь, сам одетый в светло-серую рубашку и тёмные брюки, похожий на внука миллионера из сериала. Он улыбнулся, когда увидел удивление Джисона, и, не выдержав, прыснул от смеха: — Что, не ожидал особняка? — Ты что, принц Кореи? — пробормотал Джисон, оборачиваясь на мраморные лестницы и ухоженные кусты. — А я думал, ты из бедного района. Мы же ели доширак на лавке в парке! — Я же не врал, — ухмыльнулся Сынмин. — Просто не уточнял. — Ты мелкий лис. — Джисон щёлкнул языком, но не отстранился, когда Сынмин взял его за руку. Они прошли через холл, и Джисон чувствовал себя словно в музее, где на стены нельзя смотреть слишком пристально — вдруг картины обидятся. Всё было слишком чисто, слишком дорого и... слишком пугающе. Сынмин шепнул: — Только веди себя нормально, ладно? — Это ты мне говоришь? — Джисон фыркнул. — Я вообще-то идеальный парень. Почти святой. Почти. — Вот и постарайся быть «почти» тише. Когда они вошли в кухню, Сынмин слегка сжал руку Джисона, и тот сразу понял, что началась настоящая игра. Минхо сидел, закинув ногу на ногу, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и разглядывал его так, будто он — подозреваемый, а не бойфренд брата. Отец же сидел чуть в стороне, с чашкой чая, но взгляд его прожигал — не гневом, нет. Там было что-то, что Джисон уже видел в учителях, родителях друзей, полицейских… Оценка. Недоверие. Холод. Джисон сел рядом с Сынмином, стараясь не хлопнуться в стул, а сесть грациозно, как будто бы не он вчера сбил урну в парке и ржал, как маньяк. Он посмотрел на двух мужчин напротив и прошептал Сынмину на ухо: — Они оба выглядят так, будто хотят меня убить… Сынмин чуть склонился к нему и, не сдержав улыбку, прошептал в ответ: — Возможно, просто хотят впечатлить. Джисон проглотил смешок, но сердце колотилось как барабан на репетиции школьного оркестра. Он уже не был тем парнем, который плевал в спину Сынмину в коридоре школы, но сейчас ему хотелось быть тем, кто может убежать в любой момент, пока его не положили лицом в салат. И тут отец Сынмина отложил чашку и впервые заговорил. Голос его был глубок, как гудок корабля, медленный, но пугающий: — Так это ты?... Минхо, чуть откинувшись на спинку стула, закинул одну ногу на другую, его костюм цвета воронова крыла не мялся, а сидел на нём, как отлитый по фигуре, подчёркивая острые линии ключиц и широкие плечи. Он с лёгкой ленцой повернул голову к брату, продолжая изучать Джисона с видом, будто тот был экспонатом в музее оружия: подозрительным, потенциально опасным и уж точно не для детей. — Интересно, он хоть представляет, с кем связался? — сказал Минхо, не отводя взгляда от парня напротив. В его голосе сквозила ирония, завуалированная угрозой, как шип в букете роз — вроде красиво, а чуть ближе потянулся — кровь пошла. Сынмин покосился на него и, несмотря на внутреннюю дрожь, кивнул. Он знал, что брату нравится драматизировать, особенно когда речь заходила о ком-то, кто касался его младшего брата, но сейчас, в этом напряжённом зале с массивным дубовым столом, тяжелыми портьерами и мягким приглушённым светом, всё казалось не сценой из семейной комедии, а почти что допросом. Или, хуже того, последним ужином. И всё же он набрал воздуха в лёгкие и, не отрывая взгляда от кружки с чаем, начал говорить: — Это Хан Джисон, — он поднял глаза и улыбнулся, как мог — тепло, почти по-домашнему, как будто за их спинами не стояло полтора десятка охранников и не было сейфов, где хранились документы, которые лучше не видеть простому смертному. — Мы знакомы уже три года — с начала старшей школы, всё в одном классе сидим. Он шумный, не всегда в меру, но… — тут он мельком взглянул на Джисона и по лицу его пробежала тень воспоминаний, словно фильм за несколько кадров — и зубная паста в ботинке, и конфетти в рюкзаке, и "Сынмин-гений-но-самый-скучный-гений-на-планете". — Месяц назад начали встречаться. Вот. — Он закончил чуть тише, чем начал, и взгляд снова опустился, будто на полу он сможет найти храбрость, которой ему не хватало. Наступила пауза. Тишина в комнате была звенящей — настолько, что Джисон поклялся бы, что слышит, как капает кровь в его ушах от бешеного биения сердца. Он чувствовал, как пот выступил на затылке, как прохладный воздух касался ладоней, сжатых в кулаки под столом. Он понятия не имел, что сказать. Чёрт. Сынмин всё это время врал — нет, не совсем врал, но и не говорил всей правды. А правда выглядела как особняк размером с его школу, брат в стиле "я снимаюсь в криминальном триллере", и отец, чей взгляд был настолько пронзающим, что хотелось извиниться за всё — от сломанной ручки в первом классе до случайного пинка старушке в автобусе. — Джисон, — сказал Сынмин, облизнув губы и уже явно чуть дрожа, — это мой отец, Ли Джэрим. Но ты можешь звать его просто мистер Ли, он сам так сказал. — Последнюю фразу он добавил быстро, как бы заранее извиняясь за фамильярность. — А это мой старший брат — Ли Минхо. Он закончил университет год назад и… работает с отцом. Они занимаются… ну… Он запнулся, и в этот момент мистер Ли, который до сих пор сидел недвижимо, как мраморная статуя, сложил руки в замок на столе и чуть склонил голову вперёд. Лицо, исписанное тонкими морщинами на лбу и у глаз, хранило выражение сдержанного изумления и ожидания. Глаза его — карие, как старая кожа переплёта, в котором хранили проклятые письма, — впились в Джисона, как иглы. — Мы мафия, — сказал он просто, как будто речь шла о семейной булочной. Джисон моргнул. Затем снова. Потом ещё раз, чтобы проверить, не сошёл ли он с ума. Он хотел сказать что-то остроумное, типа "круто, а я думал, вы просто любите чёрные костюмы", но горло предательски пересохло, и вместо этого из его рта вырвался слабый звук, похожий на "аыы". Сынмин рядом с ним уже почти вжимался в стул. Он чувствовал, как спина липнет к рубашке, а сердце стучит так, будто хочет выскочить из груди и побежать куда подальше — возможно, обратно в школу, к скучным учителям и домашкам. Он потянулся под столом и сжал ладонь Джисона — крепко, как якорь, как единственный канал связи с реальностью, где они были просто двое подростков, влюблённых и испуганных. — Чёрт, — наконец выдохнул Джисон, и это прозвучало даже не грубо, а почти благоговейно, как "аллилуйя", — вы… типа… настоящие? Не игра? — Мальчик, — сказал мистер Ли, и его голос был холоден, как лёд в виски, — если ты не готов смириться с тем, кто мы, значит, ты не достоин моего сына. Он — самое дорогое, что у меня осталось, и я не дам его первому встречному, у которого нет хребта выдержать эту правду. Он сказал это спокойно, но каждое слово было как гвоздь в гроб страха, который уже копошился внутри Джисона. Однако тот вдруг поднял глаза, и что-то в его взгляде щёлкнуло. Да, он был хулиганом, да, он привык всё скрывать за усмешками, за дурацкими подколами и вечной ухмылкой, но сейчас… сейчас перед ним сидел не просто отец парня, которого он полюбил, а человек, который по-своему умел любить тоже — жёстко, как закон, но честно. — Я… — начал Джисон и почувствовал, как горло дрогнуло. — Я не заставлю его плакать. Никогда. Только от счастья — максимум. Я могу не знать, как обращаться с пистолетом или как убить человека за восемь секунд, — тут Минхо фыркнул, не скрывая усмешки, — но я знаю, как любить. И это всё, что вам нужно знать. Я люблю его, правда. Мистер Ли некоторое время молчал. Затем медленно кивнул. А потом — впервые за вечер — усмехнулся. Тонко. Едва заметно. Но Сынмин это заметил. И с облегчением выдохнул. А Джисон вдруг понял, что, возможно, самое страшное впереди — особенно если Минхо будет "очень добрым", как обещал. Мистер Ли произнёс коротко, почти лениво: — Ну что, поедим? — и это прозвучало как приказ, которому и в голову не пришло бы не подчиниться. Сынмин с облегчением выдохнул, схватив вилку. Джисон же, всё ещё переваривая откровение о мафиозной семье Сынмина и едва удерживая нервный смешок, кивнул, стараясь выглядеть как можно более уверенно. Он посмотрел перед собой: фарфор с золотой каймой, хрустальные бокалы, вино, которого, вероятно, им не дадут, и блюда, названия которых он бы точно не смог ни повторить, ни написать. Минхо скрестив руки на груди и бросая косые взгляды, от которых Джисону хотелось либо начать молиться, либо вспомнить все законы самозащиты. Но он лишь усмехнулся, разложил салфетку на коленях и сделал вид, что чувствует себя как дома. — Ну давай, расскажи, из какой ты семьи, Джисон, — начал Минхо, его голос был маслянистым, но за маслом пряталось лезвие. Джисон выпрямился. — Мой отец владеет крупной компанией. Если честно, у нас всё немного сложно — они с матерью разводятся. Отец… ну, он не сахар. Я бы даже сказал — тиранический персонаж с уклоном в классическую греческую трагедию. Сынмин кашлянул, чуть не захлебнувшись водой, но в глазах его мелькнула благодарность — за честность, за то, что Джисон не стал врать. Минхо прищурился. — А с учёбой как? — продолжал он, как прокурор, допрашивающий свидетеля. Джисон пожал плечами. — Не гений, но и не идиот. Учусь нормально. Особенно после того, как начал встречаться с вашим братом. Он, между прочим, хороший мотиватор. Если я вдруг что-то не понимаю, то он объясняет — с таким терпением, что хочется не разбираться, а просто слушать, как он говорит. Сынмин снова покраснел. Минхо склонил голову вбок. — А трогал ты его не в тех местах? Тут наступила неловкая пауза. Сынмин поперхнулся хлебом и начал кашлять, а Джисон застыл, словно его только что ударили током. Он широко раскрыл глаза, покраснел, затем уставился в тарелку, как будто там было руководство по выходу из неловких ситуаций. — Минхо, — голос мистера Ли разрезал тишину, как нож масло. — Достаточно. Минхо откинулся на спинку стула и пожал плечами. — Просто хотел убедиться. Мистер Ли посмотрел на него холодно, но не сказал больше ни слова. Было ясно — в этой семье даже мафия знала границы. Сынмин, всё ещё красный как помидор, посмотрел на отца. — Папа… Тот махнул рукой, прервав сына. — Он мне нравится, — сказал он, уставившись на Джисона. — Немного дерзкий, но искренний. Если ты правда его любишь, и он делает тебя счастливым, у меня нет причин быть против. Я… я благословляю вас. Сынмин расплылся в улыбке — робкой, как первый луч солнца после долгой зимы. Джисон чуть не расплакался — не от страха, не от боли, а от того, как чёртово тепло стало в груди. Обед завершился, и они плавно перешли в состояние сытости и полурасслабленности, когда желудок говорит «спасибо», а мозг требует кофе. Мистер Ли откинулся на спинку кресла и вдруг сказал: — У меня есть дело. Нужно отъехать. Минхо поднялся, уже потянулся за пиджаком, как мистер Ли резко обернулся. — Стоп. А куда это ты собрался? У тебя сегодня нет заданий. Минхо замер. Его рука застыла на спинке стула, а губы дрогнули. Он начал что-то мямлить, но мистер Ли усмехнулся — этот звук был чем-то средним между смехом и рыканием. — Ты же с этим… как его… Бан Чаном встречаешься, да? — Сынмин пискнул. Джисон фыркнул. Минхо застыл. — Я не тупой, Ли Минхо. Ты, конечно, умный, но не настолько, чтобы обмануть меня. Я всё знаю. Минхо покраснел. Нет, не просто слегка порозовел — а залился краской так, словно его лицо решили окрасить для маскарада. Он открыл рот, закрыл. — Извините, сэр, — сказал он тихо, почти шёпотом. Мистер Ли встал. — Я не против. Ты тоже можешь любить. Ты не просто мой работник. Ты мой сын. Минхо впервые за вечер улыбнулся — по-настоящему, широко, с той тёплой искренностью, которую от него никто не ожидал. В уголках глаз появилась влага, но он быстро отвёл взгляд. — Спасибо, сэр… папа. После этого все встали. Джисон и Сынмин переглянулись — в глазах обоих плясали искры облегчения и чего-то ещё, чего-то нового, почти торжественного. Они знали: их приняли. На эту семью можно было бы написать трагикомедийную пьесу в трёх актах с элементами боевика, но, чёрт возьми, в ней было то, что многим недоступно — настоящее, пусть и немного странное, но такое родное тепло. Мистер Ли надел пальто и ушёл, хлопнув дверью. Минхо последовал за ним, но прежде чем выйти, остановился, повернулся и бросил через плечо: — Если ты хоть раз заставишь Сынмина плакать — я сам тебе ногу прострелю. Но если всё будет окей… Ну… Добро пожаловать в ад. Мы тут все немножко сумасшедшие. Он подмигнул и скрылся в коридоре. Джисон повернулся к Сынмину, тихо, почти с трепетом. — Это было… — он поискал нужное слово. — …дико. Сынмин рассмеялся, прижавшись к нему. — Но это моя семья. Джисон усмехнулся. — А теперь — и моя. Сынмин улыбнулся — не ярко, не самоуверенно, а так, будто внутри него разлилось тепло, чуть невыносимое от того, что всё случилось, всё получилось, и теперь они остались одни. Его пальцы чуть дрогнули, когда он обнял Джисона, как будто не верил, что может прикасаться к нему без страха, без необходимости прятаться за взглядами из-под лба или ехидной усмешкой. Он прижался крепче, щекой к плечу, тихо и почти по-детски прошептав: — Теперь мы одни… И смутился. Улыбка превратилась в робкий румянец, глаза слегка расширились, а он, словно осознав, что сказал это вслух, быстро отпрянул, как будто это было признание в любви на весь зал, а не скромное замечание в полутемной гостиной. — Эм, — покашлял Джисон, потирая нос и отводя глаза, хотя в голосе слышался знакомый смешок. — Это… звучало… неоднозначно. Хе. — Молчи, — прошептал Сынмин, смеясь в ладошку и хватая его за руку. Их пальцы переплелись легко, как будто всю жизнь так делали, и он повёл Джисона вверх по лестнице — по коридору, который был тише библиотеки, но казался Джисону длиннее туннеля перед казнью. Он всё ещё не до конца осознал, что находится в особняке, который запросто мог бы быть съёмочной площадкой к «Крестному отцу», с теми же тёмными панелями, картинами, на которых как будто наблюдали глаза предков, и тишиной, нарушаемой лишь звоном их шагов. Комната Сынмина оказалась совсем не такой, как ожидал Джисон. Он думал — роскошь, чёрный мрамор, может, аквариум с акулами. Но вместо этого — уют. Тепло. В комнате Сынмина пахло мягко — чем-то ванильным, немного мятным, будто здесь всегда спали с тёплыми носками и читали книжки под одеялом. Всё было аккуратно, но не идеально: плед был сбит, на столе стояла кружка с засохшей пенкой какао, а на подоконнике лежал телефон с треснутым чехлом. Джисон чувствовал себя как в музее самого важного человека на свете — будто каждый предмет тут что-то значил, а он — гость, приглашённый тайно. Они сели на кровать, слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно, и слишком далеко, чтобы назвать это близостью. Молчание повисло между ними, натянутое, как бельевая верёвка, на которую кто-то только что повесил всё нижнее бельё души. Джисон кашлянул, прокашливая не горло, а нервы. У него даже ладони вспотели, хотя в комнате было прохладно. — Ну, — сказал он, почти шепотом, — и что… мы будем делать? Сынмин посмотрел на него, и взгляд у него был такой... полный чего-то невыносимого — стыда, надежды, испуга. Он пожал плечами и выдавил: — Я… я не знаю. Я просто… ты здесь. И я здесь. И это как будто… ну, я хотел… просто быть с тобой. Его голос дрогнул на последнем слове. Он выглядел, будто собирался провалиться сквозь кровать, исчезнуть, умереть от стыда — всё одновременно. Он уставился в пол, потом медленно, как будто боялся, что Джисон его оттолкнёт, поднял глаза снова. И в этот момент Джисон понял: всё это — взаимно. Не просто чувства, не просто влюблённость, а целый ураган, в котором они оба пытаются не утонуть. Он прикусил губу, не зная, что делать, но тело уже двигалось само. Он медленно придвинулся ближе, дотронулся до Сынмина за руку, мягко. Потом коснулся его щеки. И, не дав себе шанса передумать, наклонился и поцеловал. Поцелуй был... неловким. Идеально неловким. Но при этом это было прекрасно. По-настоящему. Сынмин дрожал под ним, едва-едва касаясь его запястья своими пальцами, как будто боялся сжать, вдруг испугает, вдруг испортит. Джисон ощущал, как у него подкосились колени, хоть он и сидел. Сердце билось с такой силой, что, казалось, каждый стук разносится эхом по комнате. Сынмин тянулся ближе, всё ближе, и внезапно, с каким-то отчаянием, обвил его за шею и осторожно, будто извиняясь, уложил на кровать. Они оказались рядом, грудь к груди, в смущении и дыхании, перепутанном, сбивчивом. Джисон завис над ним, продолжая целовать, и не знал, куда девать руки. На плечи? На талию? На подушку? Его ладони просто тряслись, пока не нашли место на краях Сынмина, словно боялись сжать слишком сильно. И вдруг Сынмин начал двигаться под ним, медленно, терясь бедром об бедро, членом об его член, как будто тело действовало быстрее разума. И стон вырвался — тихий, как шепот в храме, но такой, что у Джисона по спине пробежал ток. Он отпрянул, глядя на него с паникой. — Ты… ты… ты сейчас что сделал? — выдохнул он, глядя на него так, будто тот только что предложил ограбить банк. — Сынмин?! Сынмин покраснел. Не просто румянец — он стал клубничного цвета. Его грудь вздымалась, губы дрожали, а глаза были такие… умоляющие и смущённые, что Джисон чуть не заплакал от перегрузки чувств. — Я не знаю! Просто… ты целуешь, и я… я не могу! Я хочу тебя, — он закрыл лицо руками. — Я ненормальный. Прости. Прости! — Эй, — Джисон осторожно отодвинул его руки. — Нет. Не ненормальный. Просто… мы… эээ… этого никто не учит, ладно? Я сам вообще не знаю, что делать. У меня в голове только: «руки? куда? шея? губы? ААААА». Вот и всё. Сынмин хихикнул, сквозь всё это стеснение, как будто это был первый настоящий выдох за последние десять минут. — Так ты… хочешь? — Что — быть полным идиотом с тобой? — он вздохнул. — Конечно. Очень хочу. — Нет, я… — Сынмин замялся, отвёл взгляд. — Я имел в виду… типа, близость. Сейчас. Ну… это. — Боже. — Джисон уткнулся в подушку. — Это худшее слово. «Это». Оно как вирус. Я не знаю, хочу ли «это», но я точно хочу тебя. Это… блять… считай, да. Но мы же… не умеем. И я не хочу всё испортить. Сынмин повернулся к нему, ближе, накрыл его ладонь своей. — Мы ничего не испортим. Если мы будем вместе. Аккуратно. Мы же всё равно подростки. У нас по определению всё должно быть слегка через задницу, верно? Джисон фыркнул и поцеловал его в лоб. — Если ты вдруг решишь убежать — бери и меня, ладно? — Обязательно, — прошептал Сынмин и снова поцеловал его, медленно, глубоко, с дрожью в пальцах и запинающимся дыханием. Сынмин прижимался к нему всем телом, как будто в какой-то момент забыл, где заканчивается он и начинается Джисон. Поцелуи стали глубже, и язык Сынмина скользнул внутрь с осторожностью, будто он не был уверен, позволено ли ему это, и каждый их контакт отзывался искрой внизу живота, как будто внутри обоих что-то шипело и плавилось. Джисон не торопился, но рука его уже нашла краешек рубашки Сынмина, серой, чуть мятой, с одним пуговицей, застёгнутой неровно. Он начал медленно стягивать её, кончиками пальцев касаясь ключиц, будто гладил границы чего-то запретного, но желанного. Губы его нащупали шею, обожгли кожу дыханием, и Сынмин задрожал всем телом — не от холода, а от обострённого чувства, от неожиданной яркости ощущений. Он запрокинул голову и выдохнул так, словно потерял воздух. — Я… я не думал, что это будет так, — прошептал он, глядя на потолок, будто искал там ответы. — Это ощущается… странно. Но… так хорошо, что страшно. — Всё нормально? — Джисон оторвался на секунду, глядя ему в глаза, всерьёз испугавшись, что, может, сделал что-то не то. Сынмин кивнул и прикусил губу, слегка улыбаясь, будто ему было неловко признаваться в собственной чувствительности. — Я просто не знал, что… я такой чувствительный. И что… это вообще бывает. Вот так. Джисон хмыкнул и коснулся его губ уголком своих, а потом чуть склонился ниже, оставляя быстрые, невесомые поцелуи на груди, которая поднималась в дыхании. Всё в нём дрожало, от локтей до живота, и даже пальцы на ногах казались не своими. Он оставлял засосы, неуверенно, но старательно, как будто пытался срисовать с памяти сцены, которые смотрел один, с тем самым видом наушников, скрытных и виной пахнущих. Он не хотел делать больно, но хотелось оставить след — как отпечаток души на коже. Где-то между третьей и четвёртой меткой Сынмин выдохнул его имя — шёпотом, как молитву, и Джисону показалось, что у него сердце перескочило через удар. Не сговариваясь, они начали стягивать друг с друга одежду. Лонгслифт Джисона оказалась на полу — белая, мягкая, почти детская, с запахом стирки, и Сынмин на мгновение замер, разглядывая его, как будто видел впервые. Руки его дрожали, но он провёл ладонью по рёбрам Джисона, с замиранием сердца, с благоговейной осторожностью, будто боялся его расплавить. Джисон сглотнул и опустил глаза, а потом на смех пробормотал: — Господи, я, наверное, выгляжу как креветка… — Ты красивый, — серьёзно сказал Сынмин, и его голос был такой простой, прямой, без всякого намёка на фальшь, что у Джисона вдруг защемило в груди. Он не знал, как на это реагировать, кроме как поцелуем. И ещё одним. И ещё. Они оба тянули за ремнями брюк с каким-то отчаянным восторгом, сбивались, смеялись нервно, натыкались пальцами на чужие молнии, целовались в процессе, путались в штанинах, будто весь мир превратился в вязаный клубок, и они пытались распутать его на ощупь. В какой-то момент, уже полураздетые, лёжа рядом и глядя друг на друга, будто перед прыжком в воду, Сынмин вдруг указал на тумбочку. — Там… — сказал он, глядя в сторону, как будто стыдился даже звуков. — Там есть… ну, то, что нужно. Джисон, сбитый с толку, потянулся и открыл ящик. И, о боже… он замер. Там действительно было всё: презервативы, маленький тюбик смазки, даже влажные салфетки — аккуратно сложенные, почти по-военному. Он уставился на всё это, как на священные реликвии, не понимая, как реагировать. Голова в ту же секунду превратилась в воронку мыслей: кто это положил, откуда, почему, зачем… Он повернулся к Сынмину, глаза которого сияли тревогой и смущением. — Ты… ты серьёзно? Ты готовился? Сынмин закрыл лицо рукой. — Я… я давно… я как бы готовился. Не то чтобы планировал… ну, в смысле, да, хотел, но не прямо вот так! Просто... я... взял у Минхо. Украл. Прости. — Украл?! — Джисон чуть не задохнулся от шока и нервного хохота. — Ты… ты спятил? Твой брат же… он же тебя, и меня тоже, убьёт! — Я знаю! — Сынмин зажмурился, будто на него уже кричат. — Но он всё равно не заметит. Я взял немного. Только одну упаковку. Там было много… наверное. — Господи… — Джисон откинулся на спину, глядя в потолок. — Ну и вечер… Секс, воровство, смертельная угроза со стороны твоего брата… Что дальше, наше задержание? Сынмин рассмеялся, хотя и чуть жалобно. — Мы просто… потом положим обратно, если что. Или купим. Главное — не брать слишком много. — Гениальный план, — пробормотал Джисон, но всё ещё не мог оторваться от взгляда Сынмина. — Знаешь, ты когда краснеешь — у тебя уши становятся цвета клубничного сиропа. Хочется их попробовать. — Джисон! — всхлипнул он, уже смеясь и толкая его в плечо, и тут же притянул обратно, снова поцеловав, но уже с другим настроением — как будто их переполняло, переливало через край, и всё, что они могли сделать, — это прижиматься ближе, делиться жаром, переплетаться телами и дыханием, не отрываясь. Джисон, весь в нерешительности и жаре, потянулся к белью Сынмина, заглядывая ему в глаза, и почти шёпотом спросил: — Можно? Сынмин кивнул, зарывшись взглядом в подушку, будто не мог выдержать прямого взгляда, и Джисон осторожно снял с него последние преграды, позволяя глазам скользнуть вниз, а затем, заметив, как Сынмин прикрыл ногами свои прелести, хмыкнул: — Эй, я же тоже раздет, нечестно. — Я просто… — пробормотал Сынмин, — чувствую себя так, будто во мне сто градусов из-за тебя. И внутри и снаружи. — Это... комплимент? — Да блять, я не знаю, — выдохнул он, смеясь, — у меня в голове сирены, фейерверки и какой-то цирк. Всё сразу. Джисон тоже рассмеялся, но его взгляд был тёплым, почти трепетным. Он осторожно прижался губами к ключице Сынмина, откуда уже остался лёгкий след от предыдущих поцелуев, и начал медленно опускаться ниже — неловко, с подражанием тому, что видел в экране телефона когда-то поздней ночью, в своей комнате, прячась под одеялом. Тогда казалось это чем-то далеким, почти нереальным, но сейчас... сейчас всё это было здесь — тёплое, дрожащее, живое. Он был осторожен, когда губами коснулся члена Сынмина. Почти боялся причинить боль. Лёгкие прикосновения руки к основе члена, влажные поцелуи в головку, перемежающиеся с перешёптываниями и тихими "так нормально?" — и каждый раз Сынмин отвечал только судорожным вздохом, выгибаясь навстречу, хватая простыню пальцами, будто она могла удержать его в этой реальности. Его голос стал тихим, срывающимся, наполненным каким-то новым, незнакомым Джисону звучанием — не плачем, не смехом, но чем-то, что несли только чувства. Сам Джисон тёрся о кровать своими бёдрами, стараясь сдержаться, но тело выдавало предательство желания. Он, неуверенный, но внимательный, ловил каждую его реакцию — как будто учил язык, которого никогда не знал, но понимал по интонации. Джисон глубоко вдохнул, когда выпустил из рта член Сынмина, будто собирая в лёгкие всю смелость этого мира. Он потянулся к тумбочке, достал то, что они уже обсуждали раньше, и чуть дрожащими руками вернулся. Всё, что он знал — это куски из видео, советы друзей, и странные формы инструкций, прочитанные на форумах в два часа ночи. Джисон смазал свои пальцы и аккуратно проник одним пальцем. Он тихо извинялся каждый раз, когда чувствовал, что делает что-то не так, и Сынмин шептал ему сквозь румянец: — Всё хорошо… ты делаешь всё правильно. Просто… не останавливайся. Он был мягким, таким чувствительным, что казался сотканным из стекла и дрожи. Джисон просунул второй палец, касался его с благоговением, будто боялся разбудить в нём что-то хрупкое и непоправимое. Каждый его вдох становился горячее, каждая мышца отзывалась на прикосновения. Всё это — неуверенное, тихое, почти священное — было как первый дождь после долгой жары, как поцелуй под фонарём, когда мир уже спит. Сынмин был раскрытым письмом — в нём было столько доверия, столько надежды, что Джисон чувствовал, как в груди у него что-то ломается. Он поцеловал его, снова, чтобы не сорваться в панику, чтобы держаться за эту близость, как за канат. Он не знал, правильно ли всё делает, но он точно знал, что любит этого человека перед ним. — Сынмин… если что-то не так, ты сразу скажешь. Ладно? — Ладно, — прошептал тот, почти не в силах говорить, — но всё… пока… ох, Джисон… всё хорошо… Они были шумными и тихими одновременно. Тела говорили, где слова отказывались. Мир сократился до размеров постели, их дыхания, их дрожащих пальцев. И в этом хаосе чувств, боли и блаженства, Джисон чувствовал — это было важно. Это было настоящее. Это был он — любимый, желанный, и самый счастливый идиот на свете. Сынмин смущённо вздохнул, ощущая каждый палец Джисона, который, несмотря на свою неопытность, старался быть максимально осторожным и внимательным, когда проникал и снова выходил из него. Его пальцы медленно и аккуратно исследовали новые грани близости, словно нежно растягивая невидимые границы доверия и доверённости между ними. Джисон, хоть и нервничал, не отводил взгляд, его глаза искрились искренним желанием сделать Сынмину хорошо и без боли, чтобы каждый миг стал для него не только новым, но и приятным открытием. После некоторого времени Джисон аккуратно убрал пальцы, промокнув ладони об мягкую простыню, и слегка покраснев, надел презерватив, украдкой глядя на Сынмина в поисках подтверждения и поддержки. — Готов? — тихо спросил он, слегка дрожа от волнения, но в голосе была решимость и забота. Сынмин кивнул, стараясь собраться с мыслями и не показать, как сильно его охватывает смесь страха и возбуждения. Джисон наклонился, нежно поцеловав Сынмина в губы, пробуя сладость его дыхания. Поцелуй стал глубже, настойчивее, как будто они пытались передать все то, что не могли сказать словами. Глаза Сынмина затрепетали, его тело ответило на прикосновение Джисона. Его сердце колотилось так громко, что он был уверен, что оно заглушит звук фильма, идущего внизу. Джисон занял позицию, его сердце колотилось в груди, как дикое животное, отчаянно пытающееся сбежать. Он посмотрел в глаза Сынмина, ища любой признак сомнения или страха, но всё, что он увидел, был молчаливый кивок согласия. Дрожащими руками он подошёл ближе, чувствуя тепло тела Сынмина на своём собственном. Когда он начал входить внутрь, глаза Сынмина крепко зажмурились, его зубы впились в нижнюю губу. Джисон замер, наблюдая, как лицо его парня искажается от смеси боли и удовольствия, не уверенный, правильно ли он это делает. — Всё в порядке? — спросил он напряженным голосом. — Всё... всё в порядке, — пробормотал Сынмин, его дыхание сбилось. — Просто продолжай. Джисон глубоко вздохнул, собираясь с духом. Он не хотел причинять боль Сынмину, но не мог игнорировать отчаянную потребность, пульсирующую в нём. Он толкнулся дальше, чувствуя, как плотно тело Сынмина сжимает его. Руки Сынмина сжали простыни, костяшки пальцев побелели, когда он подавил вздох. Полностью войдя, Джисон ждал, давая Сынмину время привыкнуть. Ощущение было ошеломляющим, более интенсивным, чем он когда-либо себе представлял. Он чувствовал жар, близость, то, как тело Сынмина прижималось к нему. Глаза Сынмина распахнулись, встретившись взглядом с Джисоном. Он прерывисто вздохнул и прошептал: — Ладно, теперь... д-двигайся. Джисон кивнул, его тело двигалось почти само по себе. Он начал осторожно толкаться, наблюдая за реакцией Сынмина на каждое движение. Звуки, которые вырывались из них обоих, заполняли комнату, грубые и неотфильтрованные. Тело Сынмина начало отвечать, его бёдра поднялись, чтобы встретить движения Джисона. Он почувствовал, как нарастает давление, ощущение настолько чуждое и подавляющее, что он не знал, как его обработать. А затем, с внезапностью, от которой у него перехватило дыхание, член Джисона задел его простату, и он вскрикнул, дугой выгибаясь на кровати. Удовольствие было таким сильным, что почти болезненным, волна экстаза пронеслась по его телу. Когда оргазм Сынмина накрыл его, его глаза зажмурились, и его разрядка вырвалась наружу, несколько случайных капель упали на щеку Джисона. Ощущение было новым для них обоих, но Джисон воспринял его спокойно, его глаза загорелись от удовольствия. — Ну, это было быстро, — нежно поддразнил он, слизывая остатки оргазма Сынмина с его кожи и сморщился от вкуса. Сынмин покраснел от смущения, все его тело покраснело. — Извини, — пробормотал он хриплым голосом. — Я не хотел... Джисон усмехнулся, его толчки замедлились до легкого покачивания. — Не беспокойся об этом, — сказал он, его голос был успокаивающим. — Мы оба новички в этом. Глаза Сынмина оставались закрытыми, его тело было холстом для ощущений, которые Джисон рисовал на нём. Каждый мазок был шедевром, симфонией удовольствия, которая заставляла его извиваться под прикосновениями другого. Когда Джисон снова ударил по простате, тело Сынмина сжалось вокруг него, его ноги обвились вокруг талии Джисона, словно тиски. Второй оргазм был ещё интенсивнее первого, крещендо удовольствия, которое заставило его дрожать и задыхаться. Наконец, Джисон достиг кульминации, и он глубоко застонал, его тело дергалось, пока он наполнял презерватив. Сынмин чувствовал его жар, то, как напрягались и расслаблялись мышцы Джисона, когда он кончал. Это был мощный момент, молчаливое заявление об их общем опыте. С последним, дрожащим вздохом, Джисон вытащил свой член, рухнув рядом с Сынмином с удовлетворенным вздохом. Они лежали там, сплетаясь в объятиях друг друга, единственными звуками были их тяжелое дыхание и далекий шепот улиц. — Это было... — Сынмин замолчал, не найдя нужных слов. Джисон усмехнулся. — Да, — согласился он, его голос был полон удивления. — Так и было. Они лежали там еще некоторое время, наслаждаясь послесвечением, прежде чем Джисон наконец снова заговорил. — Нам, наверное, стоит прибраться, — сказал он, его голос немного дрожал. Сынмин кивнул, его глаза всё ещё были закрыты. — Да, — пробормотал он, его хватка на Джисоне на короткое мгновение усилилась, прежде чем отпустить. Они неохотно расстались, внезапная прохлада воздуха заставила кожу Сынмина покрыться щебнем. Они оба посмотрели друг на друга, не зная, что сказать или сделать дальше. Мир за пределами пузыря комнаты Сынмина казался таким далеким, таким неважным. Джисон схватил несколько салфеток с прикроватного столика, позаботившись о том, чтобы избавиться от презерватива, прежде чем снова повернуться к Сынмину. — Ты в порядке? — спросил он мягким голосом. Сынмин кивнул, на его губах играла мягкая улыбка. — Да, — прошептал он. — Я в порядке. Они обменялись понимающим взглядом, таким, который появляется только после того, как вы увидели кого-то в его самой уязвимой позиции. Это был момент чистого понимания, обещания, что независимо от того, что готовит будущее, у них всегда будет эта ночь. Пока они убирались и одевались, разговор оставался легким, наполненным неловкими смешками и искренними шутками. Но под всем этим текло нечто более глубокое, связь, которая образовалась в тихой темноте комнаты.