Грех любить тебя.

Хруст тренажёров, ритмичный скрип грифов, звон железа и запах пота, смешанный с дорогостоящими парфюмами, — всё это сплетается в знакомый саундтрек спортивного зала, который давно уже перестал быть просто местом тренировок для троицы, вечно путающей свои жизни с фильмами и комиксами. Это скорее спектакль, интерактивное представление, где каждый знает свою роль, но изредка импровизирует так, что зритель — в данном случае Сынмин — начинает сомневаться: не попал ли он на прослушивание в новую дораму. Минхо, в облегающей майке, подчёркивающей широкие плечи и руки с венами, выступающими, как рельефные линии на старинной карте, склонился к Чану. Он что-то шепчет тому на ухо — тихо, почти интимно, с таким выражением лица, будто делится секретом о вечной жизни или новом заказе. Чан, напротив, сдержан, хотя в его ухмылке есть что-то тёплое, будто солнечный луч пробился сквозь плотные облака. Они словно резонируют на одной частоте, на одном языке, который понятен только им: легкие толчки плечами, взаимные подколы, спор о технике выполнения жима, больше похожий на флирт, чем на настоящий конфликт. Искры не просто пролетают между ними — они вспыхивают дугой, освещая всё вокруг. Сынмин, раскинувшийся на скамье с гантелями, смотрит на них со смесью скуки и лёгкой ревности. Он прищуривается, будто от солнца, хотя лампы в зале светят ровно и тускло, и его лицо озаряет не свет, а подозрение. Он следит за каждым движением брата и бывшего телохранителя — и когда Минхо вдруг слишком ласково, почти заботливо, кладёт ладонь на плечо Чана, растягивая его руку, губы Сынмина сами складываются в колкую фразу: — Вы, случайно, не хотите пожениться? — произносит он в лоб, не глядя на них, упрямо продолжая качать гантели, будто его это совсем не задевает. Минхо даже не поднимает головы. Он фыркает, как человек, уставший притворяться, что не влюблён. — Мы уже выбрали кольца. Хочешь быть шафером? — Эм, с чего это вдруг?.. — Чан кашляет, и его лицо покрывается лёгким румянцем. Он смотрит на Минхо так, будто тот сдал его с потрохами. — Я... не понимаю, о чём ты говоришь. Минхо, ты что, с ума сошёл? Сынмин кладёт гантели, вытирает лоб белым полотенцем и тянется за бутылкой воды. В его глазах — искреннее веселье, но и лёгкое злорадство. — А с того, что у тебя на шее засос, хён. — Он ухмыляется, жмурясь, будто под солнцем на пляже. — Я не идиот. А ещё — стоны в душе, боже, вы как будто забыли, что там акустика, как в концертном зале. Минхо закатывает глаза, не спорит. Он подходит к брату и, с ленивой уверенностью, присаживается на скамью рядом. Чан стоит позади, ошарашенный, будто кто-то выдернул из-под него почву. Его уши горят, как лампочки в новогоднем гирлянде, а он только и может, что пробормотать что-то невнятное себе под нос. — Сынмин, ты когда успел догадаться? — А ты думал, я что, совсем дурак? — смеётся тот. — Чан, ты вообще понимаешь, насколько вы незаметны? Притворяетесь серьёзными, спорите как женатые, а потом один из вас в душ уходит, второй через минуту за ним. Реально? Чан в этот момент замирает, схватившись за шею. — Так это... правда? — Чан хрипло спрашивает. — Мы больше не скрываем? — От него — нет, — отвечает Минхо, пожимая плечами. — Он всё равно всё узнал. — И слишком громко. — добавляет Сынмин, вновь смеясь. — Честно, я подумал, что кто-то кого-то убивает там. А потом услышал твоё имя, хён. Не подумай, я рад за вас, правда. Просто... может, не в общественных местах, ладно? Минхо откидывает голову назад, смеётся искренне, широко. Даже Чан, несмотря на смущение, выдыхает с облегчением. И всё бы закончилось на этом — лёгкая комедия, почти ситком, если бы Минхо вдруг не сменил интонацию. Он смотрит на брата внимательно, с прищуром. — Кстати. А ты думал, что я не видел, как ты целовался у такси перед спортзалом? Жаль только лицо твоего парня не разглядел. Было темновато. Сынмин замирает. Лицо заливает краска, словно кто-то окатил его кипятком. Он открывает рот, но звуки будто застревают в горле. — Это... это не то, что ты подумал, — лепечет он. — Он просто... проводил меня. Это был поцелуй в щёку, ничего такого... — Сынмин, это был "поцелуй в щёку" с захватом затылка и закрытыми глазами, — усмехается Минхо. — Я, конечно, не эксперт в романтике, но выглядело это как сцена из дорамы. С хорошей операторской работой, кстати. Если бы я успел сфоткать... — Хватит! — взрывается Сынмин, и голос его взлетает, как мяч в волейболе. — Это не твоё дело. И вообще, он... он не мой парень. — Но выглядело так, будто ты счастлив, — мягко говорит Минхо. Без издёвки. Без насмешки. Просто факт. В голосе — теплоту, которую редко можно услышать от него. Сынмин сжимает зубы, хватается за скакалку и начинает прыгать, будто пытается вытрясти из себя весь конфуз, смущение, эмоции и... ту самую нежность, что тянется за ним, как шлейф. Вдох, выдох, вдох, выдох — он будто исчезает в ритме. Но мысли не отпускают. Не Минхо, не Чан, не этот чертов поцелуй, и уж точно не тот, кто его подарил — Джисон. — Так это серьёзно? — спрашивает Чан, и в его голосе — неподдельное удивление. — У Сынмина... парень? — Похоже на то, — усмехается Минхо, кидая полотенце на плечо. — Он просто не готов признаться. Слишком боится, что я начну допрашивать. Или хуже — приму участие. — Я... не встречаюсь, — наконец выдыхает Сынмин, продолжая прыгать. — Это всё сложно. — А ты сам не усложняй, — отвечает Минхо. — Или, по крайней мере, сделай так, чтобы это не выглядело как трейлер к романтической драме. — Не все умеют быть такими прямыми, как ты, — фыркает Сынмин, остановившись. Его дыхание сбивается, лицо вспотело, но глаза — яркие, живые. — Ты не знаешь каково это когда тот, кто... Сынмин осёкся, понимая, что чуть не разболтался. — Кто? — подаётся вперёд Чан. Он с интересом наблюдает, будто забыл, что тут вроде как тренировка. Сынмин молчит. Его щеки вновь пылают, но он сдерживается. — Забей. Всё нормально. Просто... пусть будет так, как есть. Минхо переглядывается с Чаном. Тот пожимает плечами, но в его глазах — лёгкое понимание. Они ведь тоже не сразу поняли, что между ними больше, чем просто работа, кровь и общие тайны. — Мы не будем допрашивать, — тихо говорит Чан. — Пока ты сам не будешь готов. Но... если что, мы рядом. — И ещё один душ есть, если хотите... — усмехается Минхо, но уже без яда. Просто брат, который рад, что его младший, возможно, наконец-то нашёл кого-то, кто может его выдержать. А в это время Джисон, ничего не зная, пишет сообщение: • Хан Джисон(котик...?) • — Увидимся вечером? Хочу сходить кое-куда с тобой, если ты не занят. И сердце Сынмина вдруг бьётся чуть громче. Оставшиеся полчаса тренировки растянулись для Сынмина, как медленно тлеющий фитиль в бомбе замедленного действия. Каждый вздох Чана, каждое касание пальцев Минхо к его плечам, каждый их тихий смешок, полный какой-то слишком личной теплоты, отзывались внутри подростка мерзким скрежетом. Он пытался сосредоточиться на счёте повторений, на равномерности дыхания, на ритме ударов об грушу, но это было так же бесполезно, как пытаться не заметить слона в хрустальной лавке. Особенно если слон громко флиртует и дышит в шею другому слону. Сынмин закинул полотенце на шею и, чтобы хоть как-то избавиться от этого сладковатого послевкусия чужого счастья, пробормотал что-то себе под нос — возможно, проклятие, возможно, список покупок, но скорее первое. Он опустил глаза, делая вид, что вся его вселенная сузилась до узелка на его шнуровке, а не до того, как Минхо, чуть склонив голову, что-то тихо шептал Чану, и как тот смеялся в ответ, будто в их собственном мире не было войны, мафии и крови, а только залы, весёлые тренировки и влюблённость с привкусом протеинового батончика. Сынмин презирал это — не саму любовь, нет, он не был бессердечным, — а то, насколько легко у них всё получалось. Как будто их химия была заранее прописана в каком-то черновике сценария, и они просто играли свои роли без запинки. У него с Джисоном всё было… ну, мягко говоря, не по сценарию. Он украл его телефон, пытался унизить, сжечь взглядом, обозвать, а потом — черт побери! — влюбился в этого идиота, с руками, пахнущими табаком и апельсином, и глазами, в которых будто вся его несказанная боль и дикий восторг жизни жили бок о бок. — Всё, тренировка окончена, — громко сказал Чан, и голос его был немного охрипшим, как будто он провёл час не за жимами и приседаниями, а за поцелуями в тени шведской стенки. Сынмин мгновенно сорвался с места, будто ему только и нужен был повод, чтобы исчезнуть. Он даже не обернулся, кидая полотенце на скамью, будто бежал от пожара, а не от двух идиотов, которые, видимо, искренне верили, что никто не замечает, как они влюблённо смотрят друг на друга. Душ был холодным — не потому что он специально выбрал такую воду, а потому что хотелось вымыть из себя эту липкую неловкость, это чувство, что он стал свидетелем чего-то слишком личного, почти интимного, чего-то, что не должно быть видно никому, кроме них двоих. Он быстро вытерся, вжавшись в дальний угол, и переоделся в любимый бежевый свитер, мягкий и уютный, словно объятие мамы, чёрные, свободные джинсы и накинул чёрную куртку — простую, но стильную, с серебристыми замками, подчеркивающими резкость его движений. Он вышел так быстро, будто за ним кто-то гнался. Ноги утопали в снежной каше, и с каждым шагом воздух казался холоднее, обжигая щёки, словно реальность напоминала — ты жив, ты здесь, и всё не так уж плохо, если ты ещё чувствуешь холод. Снег медленно оседал на его волосах, оставляя лёгкую изморось, будто кто-то сверху аккуратно, почти нежно, решил украсить его одиночество блёстками. Он достал телефон, пальцы дрожали от холода и, возможно, от чего-то ещё — может, от волнения, может, от ожидания. Он написал Джисону короткое сообщение: • Хан Джисон(котик...?) •

— Я свободен. Куда бы

ты хотел сходить?

Ответ пришёл почти сразу, как будто тот ждал этого. — Куда хочешь ты Это была ловушка. Прямая, откровенная, без намёков, но ловушка. Потому что теперь он, Сынмин, должен был принять решение. Он прикусил губу, глядя, как снежинки тают на экране, и, подумав пару секунд, написал: • Хан Джисон(котик...?) •

— Поехали в боулинг.

Вот адрес.

Он прикрепил геолокацию и, не теряя времени, остановил такси. Машина была тёплая, внутри пахло дешёвой ёлочной ароматизаторной вонью — ванилью с бензином. Сынмин устроился на заднем сиденье, обняв себя руками, и попытался успокоиться, хотя сердце его колотилось, как бешеная белка, загнанная в угол. Джисон позвал его на свидание. Джисон ответил так, как будто они давно вместе, как будто каждое "куда хочешь ты" — это уже традиция, это уже серьёзно. Это не просто встреча. Это свидание. — Вот блин… — выдохнул он вслух, уставившись в окно, где огни города дрожали от холода, как и он сам. По пути он представлял, как тот будет выглядеть. Наверняка в чём-то чёрном, с расстёгнутой курткой, потому что он идиот и всегда носит вещи "на стиле", даже если снаружи минус пятнадцать. Волосы слегка взъерошены, как будто он только что проснулся или подрался с ветром. И улыбка — та самая, от которой у Сынмина внутри всё всегда идёт к чертям. Он ненавидел эту улыбку. И любил. Как можно ненавидеть то, что разрушает тебя, и одновременно тянуться к этому, как мотылёк к огню? Такси остановилось у боулинг-клуба, где неоновые вывески переливались синим и красным, словно предупреждали: "Здесь возможно всё. Даже влюбиться в своего бывшего врага." Сынмин вышел, бросив купюру водителю и не дожидаясь сдачи — его трясло, он не знал, от чего сильнее: от мороза или предвкушения. Он встал у входа, засунув руки в карманы, глядя на дверь и надеясь, что Джисон уже там. Или нет. Или… чёрт побери, да не важно! Главное — это не показать, что он волнуется. Он должен быть Сынмином. Тёмным принцем сарказма. А не школьником с бабочками в животе, который выбрал боулинг, потому что там можно смеяться, толкаться и случайно касаться чужой руки, когда передаёшь шар. Он глубоко вдохнул. Потом ещё раз. И с улыбкой, которую сам себе вырезал, как маску, шагнул вперёд — навстречу Джисону, свиданию и, возможно, новой катастрофе. Сынмин толкнул тяжёлую стеклянную дверь боулинг-клуба плечом, и холодный воздух с улицы остался позади, сменившись приглушённым гулом разговоров, сдавленных ударов шаров о кегли и тихо играющей поп-музыкой из колонок под потолком. В помещении пахло лаком для пола, чем-то солёным, вроде попкорна, и ещё чуть-чуть — гарью резины от подошв ботинок. Свет был рассеянным, не слишком ярким, с синими и фиолетовыми всполохами от неоновых ламп, отчего всё помещение казалось погружённым в некое мягкое, почти космическое свечение. Сынмин замедлил шаг, как только пересёк порог, машинально стянул с себя капюшон и начал озираться в поисках знакомой фигуры. И она, конечно же, была здесь — почти в самом центре зала, возле одной из дорожек. Джисон стоял к нему вполоборота, уткнувшись взглядом в телефон, и выглядел... боже, каким же он выглядел. Кремовый пиджак, от которого веяло странной нарочитостью — как будто тот примерялся к свиданию, но делал вид, что оделся случайно, просто "так получилось". Под ним светлая рубашка в клетку, будто взятая из гардероба какого-то британского студента, и белая футболка, выглядывающая из-под рубашки, добавлявшая образу небрежности. Синие джинсы сидели идеально — ни слишком обтягивающе, ни мешковато. Всё в нём казалось продуманным до мелочей, кроме одного вопроса, застрявшего у Сынмина в голове как надоедливый поп-ап: ему что, не холодно было? — Эй, — негромко, почти неуверенно бросил он, приближаясь, но достаточно громко, чтобы голос пересёк дорожки и добрался до адресата. Джисон вскинул голову и — о, черт, эта улыбка. Не ухмылка, не насмешка, не привычное "что надо, пидор?", а настоящая тёплая улыбка, от которой даже у Сынмина на мгновение скрутило живот. Джисон подошёл ближе, шагнув через невидимую черту между "просто одноклассниками" и "теперь мы вместе", и, не колеблясь, взял его за руку, сжимая пальцы так, будто не просто держал, а заякоривал в реальности. — Всё уже оплатил, — сказал он, чуть наклонив голову вбок, будто ждал похвалы за хорошее поведение. — И выбрал самую пустую дорожку. Чтобы никто не мешал. Ну и... чтобы ты мог унижать меня без свидетелей. — Унижать? — Сынмин вскинул брови, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но уголки губ всё равно предательски дёрнулись. — Я думал, мы сюда поиграть пришли, а не восстановить твою школьную травму. — О, ты её уже восстановил, когда написал мне "поехали в боулинг". Я с тех пор в шоке и ступоре. — Ну, будет у тебя ещё один повод для травмы, когда проиграешь мне всухую. Они подошли к дорожке, и Сынмин первым стянул куртку, аккуратно повесив её на крючок. Под ней был тот самый бежевый свитер, с высоким воротом, в котором он казался особенно домашним и каким-то уютным, словно плед в человеческом обличье. Он присел, выбирая шар, поводил пальцами по их цветным поверхностям, выбрал тёмно-зелёный — средний по весу, не слишком тяжёлый, не слишком лёгкий. — Ну давай, покажи, как надо, — уселся Джисон на скамейку и закинул руки за голову. — Скажу сразу — я полный ноль. Даже не притворяйся, что удивлён. Сынмин усмехнулся, встал у дорожки, выдохнул и с первого же броска сбил семь кеглей. Не страйк, конечно, но весьма недурно. — Ну вот и всё. Теперь твой выход, мистер "я полный ноль". Джисон подошёл, выбрал шар — слишком тяжёлый, явно для понта, — и, сделав пафосный замах, с грохотом выпустил его... прямо в канаву. — Вау. Гениально. — Сынмин даже хлопнул в ладоши. — Прямо в ад. Точнее, в бездну твоего отсутствующего таланта. — Ты должен был меня утешить, а не растаптывать мою самооценку, — фыркнул Джисон. — Давай, учи. Только будь мягким учителем, не таким, как наш преподаватель по физре, который кидал в нас мячи, когда мы не могли подтянуться. — Я, между прочим, сам был тем учеником, по которому он кидал. — Ну вот, теперь у тебя есть шанс отыграться. Сынмин подошёл ближе, стал за его спиной, руки осторожно легли на Джисоновы плечи, потом скользнули вниз по рукам, и, когда он начал объяснять, как нужно держать шар, как выпрямить спину и чуть присесть, в воздухе повисло напряжение. Тёплое, тяжёлое, как пар в бане. Джисон замер, не потому что внимательно слушал, а потому что каждый сантиметр между ними, казалось, был заполнен статикой, как перед грозой. — Вот так, — прошептал Сынмин, прижимаясь чуть ближе, и Джисон кивнул, хотя ни черта не понял. Он был слишком занят тем, чтобы просто... дышать рядом с ним. И, конечно, когда он отпустил шар, тот не только не сбил кегли, но даже не доехал до середины и остоновился там. Просто сошёл с дистанции. Как его мозг. — Ты в порядке? — засмеялся Сынмин, отступая на шаг. — Или я тебя физически парализовал? — Возможно. Ты... тёплый. — Джисон скосил глаза. — И ты пахнешь каким-то странным шампунем, но он приятный. Наверное, это сбило меня с курса. Как и твои руки. Чёрт. Я, кажется, гей. Опять- — Опять? — вскинул бровь Сынмин, перебивая его. — А в прошлый раз что было? — Я просто признался тебе в любви и решил, что буду с тобой. Такое, мелочь. — Да, звучит как "опять". Не делай этого часто, а то ещё привыкну. Они играли ещё минут двадцать, и с каждой минутой Джисон косячил всё больше, а Сынмин приближался всё ближе. И где-то между "Сынмин, ну покажи ещё раз, я запутался", и "тебе обязательно так обнимать меня, когда объясняешь?" уже нельзя было сказать, где заканчивается игра, а где начинается что-то другое. Что-то по-настоящему мягкое, интимное, как прикосновение к ушибу. Джисон перестал следить за результатами — его баллы были жалкими, но ему было всё равно. Он смотрел на Сынмина — на то, как у того чуть розовели щёки от тепла, как мягко ложились световые блики на его свитер, как волосы чуть прилипали к вискам, и ловил себя на том, что всё ещё чувствует себя придурком. Но теперь — счастливым придурком. Сынмин повернулся к нему с той улыбкой, которую, как оказалось, он прятал где-то глубоко внутри все последние месяцы — мягкой, лукавой, почти детской в своей гордости. Шар, будто натренированный с особым тщанием, пронёсся по дорожке с грацией фигуриста, рассекая воздух и звуки вокруг, и грохотом снёс все десять кегель в одном стремительном движении. Страйк. Он расправил плечи, будто вспомнил, что он не просто хороший — он, чёрт возьми, отличный. Джисон, сперва на секунду застыл, будто ошеломлённый тем, что кто-то может делать что-то лучше него, а потом хлопнул в ладоши, взметнув брови вверх и искренне засмеявшись. — Ты серьёзно талантливый. Без приколов, — сказал он, чуть качнувшись вперёд, будто хотел сократить расстояние между ними, которое вдруг стало казаться каким-то... неправильным. Сынмин не ответил сразу. Его уши будто зазвенели от странного жара, который пошёл от груди к щекам, будто комната резко стала на пару градусов теплее. Он отмахнулся от эмоции, как от навязчивой мухи, но было поздно — краска уже залила скулы, а в глазах поселилось то выражение, которое бывает у людей, когда их вдруг хвалит тот, кто раньше называл их обидными словами на переменах. Джисон это тоже заметил, судя по виноватой полуулыбке, но ничего не сказал. Он стал лучше молчать в нужные моменты. Прошло ещё какое-то время — или, может, целая вечность, когда смотришь на человека и думаешь, как он вообще может быть реальным, — и Джисон, крутя бутылку воды в руках, предложил: — Может, съедим чего-нибудь? Я, вроде как, должен был вести тебя в ресторан, как нормальные... нормальные пары, которые встречаются. Он говорил это неуверенно, будто слово «встречаются» всё ещё было острое, как недавно отточенный нож. Сынмин усмехнулся и покачал головой, одновременно тепло и твёрдо. — Зачем нам это? Эти банальные ужины с белыми салфетками и официантами, которые смотрят на нас, будто мы собрались устроить свадьбу? Мы же дети. У нас впереди вся жизнь, чтобы жрать улиток под скрипку. — Ну я думал... — начал Джисон, но не успел закончить. Сынмин, не теряя ни секунды, резко взял его за руку, потянул ближе и поцеловал. Это был не жаркий, долгий поцелуй, не то, что показывают в кино. Это был поцелуй-капля — короткий, звонкий, лёгкий, как дождь летом, но от которого сердце вылетает из груди и прячется где-то под ребро. — Макдональдс, — сказал он, глядя в глаза Джисону с такой дерзостью, что того хватило бы, чтобы остановить ураган. Джисон покраснел так, что, казалось, даже воздух вокруг стал чуть розовым, и, вздохнув, поднял руки, будто сдаётся. — Ладно, ладно, ты выиграл. Пошли, маленький революционер. Они вышли из боулинга — Сынмин натянул тёмную куртку с подкладкой, зарывшись в капюшон, а Джисон, всё ещё в своём нелепо-стильном пиджаке поверх рубашки и футболки, вышел в прохладный вечер без признаков озноба. Воздух был наполнен ранним весенним холодом — не тем, который заставляет зубы стучать, а тем, который будто специально создан, чтобы держаться за руки, потому что иначе пальцы отмерзнут. Джисон первым переплёл их пальцы, чуть сжав ладонь Сынмина, и тот посмотрел на него краем глаза, с мягким упрёком: — Тебе не холодно? — С тобой — нет, — ответил Джисон, и сам не понял, где в нём завёлся этот дурацкий романтик, но теперь уже поздно было отступать. Сынмин усмехнулся, но ничего не сказал. Просто сжал его пальцы крепче, будто это был не просто жест близости, а обещание — я тут, я с тобой, я не отпущу, даже если вдруг снова станет страшно. Они шли по улице, и фонари кидали на асфальт длинные тени — Джисон отбрасывал одну, более чёткую, Сынмин — вторую, чуть-чуть выше, будто следовал за ним, но не отставал. Машины проезжали мимо, люди в спешке шли мимо, и ни один из них не остановился, не посмотрел, не спросил. В этот момент Сынмин подумал: может, всё и правда меняется. Может, они уже не в школе, где каждый твой жест могут превратить в оружие. Может, теперь они просто... есть. — Ты вообще... — начал Сынмин, глядя перед собой, — помнишь, как всё началось? — В смысле? — Ну, ты. Я. Мои слёзы в туалете. Твои приколы, которые ни разу не были смешными. Шепотки за спиной. То, как ты говорил "не прикасайся", будто я заразный. Джисон вздрогнул, будто кто-то вбил ему гвоздь в позвоночник. Он ожидал, что это всплывёт, конечно. Но не сейчас. Не под мягким светом фонарей, не среди шума проезжающих машин и не тогда, когда в их руках сплелись пальцы. — Да. Помню, — тихо сказал он. — Помню всё до последней твари-детали. Я помню, как ты смотрел на меня, будто я целая вселенная, а я боялся, что кто-то ещё это увидит. Помню, как ты шёл по коридору и я делал вид, что ты просто... воздух. А ты не был воздухом. Ты был громом, светом, всем, что я не мог тогда вынести. И я не знал, как справиться. Так что, да. Я был мудаком. — Был? — с иронией спросил Сынмин, и Джисон засмеялся, будто облегчённый, что у них ещё осталась эта лёгкость, возможность шутить даже об острых вещах. — Был, есть, буду. Но теперь хотя бы твой мудак. — Как романтично, — пробормотал Сынмин, закатывая глаза, но уголки его губ всё равно дрогнули вверх. Макдональдс оказался на углу улицы — яркий, глупо светящийся, с запахом жареной картошки, который бил в нос, как триггер детства. Они вошли, всё ещё держась за руки, и Сынмин заметил, как кассирша мельком посмотрела на их переплетённые пальцы. В её взгляде не было ничего особенного — ни насмешки, ни удивления, просто... взгляд. И этого хватило, чтобы сердце Сынмина замерло. Но он ничего не сказал, просто упрямо подошёл к кассе, чуть вытянув за собой Джисона. — Я заказываю, ты платишь, — сказал он с деловой интонацией, — справедливо? — Как будто у меня есть выбор, — ответил Джисон, доставая карточку. — Я всё равно бы отдал тебе и почку, если бы ты попросил. — Фу, романтика по-хулигански, — фыркнул Сынмин. — Ещё скажи, что назовёшь моего кота в честь себя. — Назову твоего кота «Хан» и буду говорить, что он мой родственник, что бы приходить к тебе домой. Всё просто. Они расселись в углу зала — за столиком с видом на улицу, где капли уже начинали сбиваться на стекле, как будто даже весна плачет от переизбытка чувств. Джисон укусил свой бургер и промычал что-то вроде: «Это лучше, чем любой ресторан». Сынмин в ответ улыбнулся так, что у него засияли глаза, и сказал: — Вот и запомни. Не надо мне золота. Мне надо, чтобы рядом сидел идиот с бургером и смотрел, как будто я солнце. — Солнце, у тебя капнула соуса на куртку, — сказал Джисон, и Сынмин, чертыхаясь, вытер пятно, а потом засмеялся, впервые за долгое время по-настоящему громко. И этот смех остался висеть в воздухе, как отпечаток — как доказательство того, что даже самые искалеченные истории могут найти путь обратно к свету, если в них достаточно тепла, терпения и картошки фри. Они болтали без умолку, как будто весь мир сжался до их стола. Джисон рассказывал с таким увлечением, будто боялся, что, если остановится хоть на миг, тишина снова станет между ними стеной. Он говорил о вещах, которые раньше бы никогда не признал даже себе: о мечтах, которые не вязались с его репутацией. — Знаешь, — начал он, не глядя в глаза, наблюдая, как их тени сплетаются на асфальте, — я давно думаю об этом… Наверное, с детства, но начал воспринимать всерьёз только год назад. Я… хочу помогать детям. Тем, кого бросили, кто живёт в приютах, у кого нет никого. Звучит банально, да? Как будто я ангел с крыльями за спиной. Только я нихрена не ангел. Просто... когда я смотрю на таких детей — маленьких, потерянных, — будто себя вижу. Мне повезло, родители есть. А у них… у них никого. Он вздохнул, сжав губы, будто пытался сдержать слова, которые всё равно вырвались наружу. — Я даже отправил деньги на благотворительность, прикинь? Попросил, конечно, разрешения от матери, оформил всё от её имени. Сам ещё не могу. Ещё же несовершеннолетний, — усмехнулся он, будто это было чем-то постыдным, — смешно, да? Джисон, хулиган и мразь, даёт деньги детям-сиротам. Прямо сюжет для дорамы. Только без саундтрека и счастливого финала. Сынмин с лёгкой улыбкой посмотрел на него, на искренность, которая шла откуда-то изнутри, не из головы, не из желания понравиться, а прямо из ребра, больного и важного. — Это не смешно, — тихо сказал он. — Это… круто. Не знал, что ты такой сентиментальный. — Ага, я вообще-то весь из соплей, просто глубоко внутри, — пробурчал Джисон, стараясь не дать себе раскиснуть. Но мягкость в голосе Сынмина, этот странный свет в его глазах — будто бы он видел его настоящим, — действовала, как укол обезболивающего. — Вот почему ты вчера спорил с классухой, когда она орала на того первоклашку? — прищурился Сынмин, вспоминая сцену из коридора школы, где Джисон, как обычно, вступился в ссору, но на этот раз — не с кем-то, а за кого-то. — Не выношу, когда орут на маленьких детях, — пожал он плечами. — Мелкий не заслужил. — Господи, ты становишься романтичным героем, — фыркнул Сынмин, — осталось только, чтобы ты начал читать стихи на крыше школы. — Я бы мог, если бы знал хоть одно, — Джисон усмехнулся, а затем, вдруг замер, замешкавшись на повороте. — Эй, а Чонин… вы часто общаетесь? Сынмин вскинул бровь. — Мы друзья, ты знаешь. — Да, знаю, просто… я… чёрт, я, наверное, ревновал, — проговорил Джисон и закашлялся, будто это было физически больно признать. — Я знаю, что у него есть парень. Но всё равно. Он красивый, добрый. Люди вроде тебя влюбляются в таких. А не в… таких, как я. — Таких, как ты? — рассмеялся Сынмин, — Джисон, ты... ты же как из ромкома сбежал. Угрюмый, сложный, с тайной в глазах. Да ты мечта любой извращённой романтичной души. А ещё ты такой милый, когда краснеешь! — Не краснею я! — резко ответил он, отворачиваясь, но румянец на щеках говорил сам за себя. — Краснеешь, краснеешь. Такой ты у меня романтик, прям как в дорамах, только вместо зонтика — бейсбольная бита. Джисон, хмыкнув, сделал глоток колы и вдруг заметил, как взгляд Сынмина уткнулся в его руку. Там, где на пальце блеснуло кольцо — простое, серебристое, немного слишком идеальное, чтобы быть просто аксессуаром. Сынмин прищурился, проглотив кусок чизбургера. — Ты… всё ещё носишь кольцо? Момент замер. Джисон, будто споткнувшись, поспешно отдёрнул руку, прикрыв её второй ладонью. Щека дёрнулась, как при судороге. Он сорвал кольцо и засунул его в карман пиджака. — Чёрт… я забыл. — Это от… Чанхи? — голос Сынмина был ровным, но в нём что-то треснуло, как ледяная корка под ногами. — Да. Отец требует, чтобы я его носил. Он думает, что если приучит меня сейчас, то я смирюсь. Но я не хочу быть с Чанхи, никогда не хотел. Это был их договор, не мой. Он посмотрел прямо в глаза Сынмину. В его взгляде было всё — и боль, и страх, и что-то решительное, как осколок стекла в ладони. — Я поговорю с ним. Я сделаю всё, что нужно. У нас есть год до моего девятнадцатилетия, я постараюсь всё изменить. Я хочу быть с тобой. Только с тобой. И я добьюсь этого, как бы сложно ни было. Сынмин молчал, глядя на него так долго, будто перечитывал по глазам строки давно забытого письма. Потом, медленно, почти неуловимо, он улыбнулся. — Ты и вправду меняешься… — сказал он, протянув руку и мягко растрепав волосы Джисона. — И можешь быть даже милым, если захочешь. Прямо пугающе милым. — Эй, не трогай мои волосы, я только с утра голову мыл, — фыркнул тот, отталкивая его ладонь, но, кажется, на секунду замер, ловя тепло. — Мы сидим в Макдональдсе, Джисон. У тебя кетчуп на щеке. Ты не можешь быть менее опасным даже если захочешь. Сынмин засмеялся, и этот смех был как одеяло, в которое можно завернуться. Смех, от которого хотелось жить. Джисон опустил взгляд, улыбаясь. Впервые за долгое время ему не хотелось ни драться, ни убегать, ни прятаться за маской. Он просто был — мальчик с кетчупом на щеке, с мечтами в голове и теплом в груди. С мальчиком, который однажды его полюбил, несмотря ни на что. И это было чертовски хорошо.

***

Вода стекала по кафельной плитке, сбиваясь в струи, словно ритм пульса — учащённый, сбитый, сбегающий вниз вместе с паром, затопившим всё помещение лёгкой дымкой. Минхо стоял, опершись лбом о холодную стену, позволив каплям с волос стекать по вискам, вдоль линии шеи, к ключицам. Его дыхание было тяжёлым, будто сердце пыталось вырваться наружу, грудная клетка поднималась и опускалась с неровной частотой. Он чувствовал, как ладони Чана сжимаются на его бёдрах, уверенно, с той самой властной заботой, что вечно сводила его с ума, а язык проникает в него. — Ты... видел его глаза? — неожиданно выдохнул Минхо, голос сорвался, словно был пойман врасплох собственной мыслью. — Сынмин. Когда он выбежал... он будто бы снова начал жить. Чан не сразу ответил. Он продолжал массировать напряжённые мышцы, языком растягивая его, скользя пальцами по влажной коже, будто рисовал на ней невидимые линии. Наконец он выпрямился, позволив себе чуть наклониться вперёд, губами коснуться позвоночника Минхо, проводя вдоль него мягкими поцелуями. — Видел, — отозвался он низко, почти рыча, но в его голосе слышалась не только страсть, а что-то ещё — забота, спокойствие, понимание. — И знаешь что? Это хорошо. Я помню, каким потухшим он был месяц назад. Как будто внутри не осталось даже искры. Минхо слабо усмехнулся, всё ещё не открывая глаз. Его ладони легли на плитку, пальцы дрожали. — А теперь он влюблён, — выдохнул он, как будто всё это было чем-то таким далёким, но одновременно родным. — Черт, и он даже меня ни с кем не знакомит. — Не обязан, — заметил Чан, чуть сильнее сжав его бёдра. — У него тоже есть право на личное. Зато ты, — голос стал ниже, хриплее, — слишком часто отвлекаешься. Он коснулся его бедра тыльной стороной ладони, затем — губами, чуть прикусывая кожу, оставляя лёгкие, но цепкие следы. Минхо выгнулся навстречу, тихо задыхаясь. — Сосредоточься, Мин, — проговорил Чан, улыбнувшись краем губ. — Сейчас здесь только ты и я. Всё остальное потом. Минхо кивнул, дыхание всё ещё частилось, а кожа на спине покрывалась лёгким мурашками. Чан, не теряя времени, взял гель и аккуратно выдавил нужное количество на ладонь, его пальцы скользнули по телу Минхо, словно кисть художника, аккуратно разогревая и подготавливая его к следующему этапу. Воздух в душевой стал густым от тепла и ощущений, каждый жест Чана был одновременно нежным и властным, словно дирижёр, управляющий сложной симфонией из прикосновений и стонов. — Не отвлекайся, — тихо предупредил Чан, глядя в глаза Минхо с такой серьёзностью, что тот не мог иначе, как сосредоточиться только на этом моменте, как будто весь мир сжался до этих двоих и этого горячего танца. — Это наш момент. Я остановлюсь, если ты уйдёшь в свои мысли. Минхо слегка улыбнулся, пытаясь заглушить комок волнения в груди, и кивнул в ответ, его глаза блестели от смеси предвкушения и доверия. Чан медленно зашёл в него сзади, заставляя Минхо выгнуться в дугу, от чего по телу пробежала дрожь, а губы выдали тихий стон, едва слышный, но такой насыщенный, что Чан ухмыльнулся и добавил немного тепла своим поцелуем на спину. Каждое движение было тщательно выверенным — ни слишком резким, ни слишком медленным, словно дыхание обоих было одним ритмом, пульсируя в унисон. — Чёрт, — выдохнул Минхо, чувствуя, как каждая клетка его тела заполняется жаром, а мысли растворяются в удовольствии и боли одновременно. — Ты знаешь, как довести меня до предела. Чан слегка прищурился и сдержанно усмехнулся, продолжая аккуратно, но уверенно двигаться, внимательно следя за реакцией Минхо. Его пальцы сжимали бёдра, словно держали на прочном фундаменте весь мир Минхо, не позволяя упасть или потерять равновесие. В этом моменте было всё — и страсть, и забота, и даже капля нежности, которая редко появлялась в их суровых буднях. — Я здесь, — прошептал Чан, — не отпущу, пока ты не скажешь. Только скажи, если станет слишком больно. Минхо повернулся на миг, чтобы встретиться взглядом с Чаном, и в его глазах читалась целая буря — смесь боли, желания, страха и доверия, которую не передать словами. Он дрожал под прикосновениями, и это была не просто физическая слабость — это была уязвимость, которую он позволял видеть только Чану. — Не останавливайся, — почти шёпотом попросил он, и это была вся его уверенность, вся его сила и слабость одновременно. Чан ответил улыбкой, чуть ускорив движения, и в воздухе повисла невероятная интимность, где слова уже не нужны, где каждый вздох, каждое движение, каждое прикосновение были важнее любой речи. Душ смешивал пар и шум воды с запахом кожи и геля, создавая плотную атмосферу, где двое были одни — против всего мира и для всего мира одновременно. — Ты потрясающий, — внезапно произнёс Чан с легкой усмешкой, слегка щекоча Минхо за ребро, — и я собираюсь доказать тебе, что не такой уж и строгий тренер, как ты думал. Минхо улыбнулся, пусть и сквозь слегка болезненные ощущения, и ответил: — Ты всегда был моим самым неожиданным сюрпризом. Они оба рассмеялись, и даже эта небольшая радость в их суровом мире казалась драгоценной, словно искра, которая разгорается, несмотря на бурю вокруг. И в тот момент, среди горячей воды, страстных движений и лёгкого смеха, между ними не было места сомнениям или страхам — была только эта безумная, хрупкая и невероятно настоящая связь, которую никто и ничто не могло разрушить.