Die Sonne wird niemals aufgehen: Dämmerung

«Море внешне безжизненно,

но оно полно

чудовищной жизни,

которую не дано постичь,

пока не пойдешь на дно.»

Иосиф Бродский.

Стен тоже волновался. Конечно, он тщательно это скрывал, пытался вести себя раскованно, смело, так, словно занимается подобными вещами на протяжении всей своей жизни и не видит в этом чего то экстраординарного. Он старался не подавать виду, не выказывать своих настоящих эмоций, чтобы мальчик не почувствовал резких волн неуверенности и страха, исходящих от него, не поддался панике. Нацист не был уверен что поступает правильно, он давным давно перестал быть в чем то уверен, но это было совсем не важно. Он больше не был уверен в себе, в своих знаниях, силе, опыте, что то предсказывало ему, что сомнения ни к чему, но он по прежнему не мог себе довериться. Он больше не был уверен в своей стране. Она его разочаровывала с каждым днём. Страна давала ему превосходство, власть, привилегии, но одного дать не могла. Она не могла спокойствия и чувства безопасности. Это чувство было со Стенли в начале войны, все были одурманены своими успехами, но это чувство скоро прошло, оставив после себя горькое послевкусие. Страна больше не могла защитить его, что то в ней изменилось и доверие было утеряно. Стен пытался вернуть то чувство комфорта, ту эйфорию, которую испытывал тогда, когда все только начиналось, но каждая его попытку оканчивалась оглушительным провалом. Не спасало ничто, ни жестокость, ни унижения, ни искусство. Самое болезненное что только мог потерять Стен, так это веру в свое искусство. Оно переставало казаться ему настоящим. Что то выдавало подделку всякий раз, когда его взгляд падал на рисунки. Раньше было иначе, он был пьян своей работой, она вдохновляла его, дарила новые идеи, сюжеты. Для него открывались горизонты, множество тем, на которые работать мог только он. Ужасающие отвратительные сюжеты, которые ему было можно писать хоть с натуры. Наверное дело было в том, что отвращение к чему бы это ни было со временем в нем притупилось. Он дошёл до такой точки, когда степень происходящей мерзости уже не имеет значения. Стен терялся в своих противоречивых чувствах. Солнце для него больше никогда не взойдёт на самом деле, летне сможет по достоинству оценить красоту рассвета, его зрение не может видеть прекрасных вещей, его глаза видят лишь ужасное. Самое главное для него было в возвращении сил и вдохновения. Единственное, чем он жил теперь. Ксено начал вдохновлять его, практически стал его музой. Снайдер сам себе поклялся в том, что сделает что угодно с этим мальчишкой, лишь бы вернуть первоначальную страсть и рвение к искусству. В глубине его души все же были чувства, но Стен не хотел их признавать, по крайней мере пока что, на какое то время.

Степень того ужасного, что он был в состоянии сделать с Ксено не была важна, ведь поступал он так, как хотелось его душе и знал, что это единственный возможный вариант ради возвращения вдохновения.

Фашист толкнул свою жертву на табурет. Ксено невольно вздрогнул, ощутив кожей холодную деревянную поверхность, при том гладкую, как зеркало. Он слышал, приготовления Стена рядом и начинал нервничать сильнее. Помогала дыхательная практика, он научился ей ещё в детстве от матери, когда боролся с заиканием. Стен коснулся голыми пальцами его волос, кажется тот уже успел избавиться от перчаток, снял с его глаз повязку. Переливчатый свет с непривычки больно ударил по раскрытым зрачкам, пришлось прищуриться и прикрыть лицо рукой. Мальчик огляделся. Он сидел на бортике огромной ванны. Перед ним на стуле пристроился Стен, открывающий тюбики с краской. Ксено увидел, что на губах Снайдера чёрная помада.

Красиво, убийственно красиво, это не та красота, которая скучна, это ты красота, которая отвратительна, та красота, от которой тошнит.

Они оба нервничали. Ксено открыто, а Стен тайком. — Как долго я к этому шёл. — прошептал рейхсфюрер, выдавливая из тюбика на палитру синюю краску и макая туда маленькую кисточку. Он смешивал колер темно синего цвета. Цвет индиго. Цвет сумерек. Цвет моря. Цвет преждевременной гибели. — Не дергайся, тебе стоит расслабиться. Снайдер приблизился. — Не сопротивляйся, не делай резких движений. Стен отложил маленькую кисточку и взял другую, побольше и широкую. Он макнул ее в краску, зачерпывая глубокий цвет смутной печали. Ксено неподвижно сидел, глядя за тем, как в остановившемся моменте Стен направляет широкую кисть в краске к его лицу. — Замри. Кисть плавно дотронулась до кожи и заскользила по лицу Ксено. Руки художника не дрогнули ни разу. Мальчик увидел лучистые глаза Стена совсем рядом. В них плескалась чистая влага слёз, светила яркая звезда и преломлялась своим сиянием в соленой воде тысячами бликов. Нацист сосредоточенно рисовал что то на лице жертвы. Гладкая кисть с краской ходила по коже уверенно и неспешно. Несколько запоздало Ксено понял, что рейхсфюрер рисует звезду Давида. Его пробрала невольная дрожь. Такое приближение человека к предмету пугало, выворачивало душу наизнанку. Кисточка уверенно скользила, вырисовывая широкие темные линии на бледной коже. Закончив рисовать на лице, художник спустился ниже. Он аккуратно чертил некие абстрактные узоры на теле мальчика. Синие лучи ломались, ветвились, меняли направление и нигде не заканчивались. — Ты такой красивый. Это нечто особенное. — восторженно прошептал Стен срывающимся голосом, откладывая кисть и лицезрея своё творение. — Великолепно. Нацист дотронулся кончиком пальца до губ Ксено. — Ты великолепен. Ты само воплощение искусства. Снайдер беспорядочно провёл ладонью по груди мальчика, размазывая краску. — Я так давно хотел сделать это. Стен положил руки на плечи жертвы и легонько толкнул. Ксено потерял равновесие очень быстро и просто. Он начал падать назад. Подумал, что сейчас разобьёт голову, но спина соприкоснулась с холодной поверхностью воды. Мальчик упал в огромную ванну, подняв фонтан брызг.

Тону ли я?

Ксено с головой ушёл в чистую ледяную воду. Поплыла голубоватыми волнами краска. Вода окрасилась в глубокий серо голубой цвет. Тёмные разводы на поверхности образовывали удивительные узоры. Стен зачарованно глядел, как Ксено истекает краской.

Ты не тонешь, это я тебя топлю.

Ксено открыл под водой глаза и ему стало в одно мгновение так холодно.

Я тебя топлю, топлю топлю, топлю, топлю.

Мальчик вынырнул из воды. Холод пронзил его тело до костей. К горлу подкатила волна паники, низкая температура сковала кожу звенящими оковами.

Я ТЕБЯ ТОПЛЮ ТОПЛЮ ТОПЛЮ.

У Стена в глазах зажглись опасные огоньки азарта. Видеть, как его красивое лицо искажается гримасой гадкого дичайшего восторга было тошнотворно. Ксено как во сне видел, что Стен наклоняется над ванной и заглядывает в его лицо. Нацист залез в воду, не потрудившись даже снять сапоги или куртку, на плечи Ксено легли тяжелые, почти чугунные ладони. Ариец наклонился над мальчиком, оказался близко близко. Он решался.

Решался прыгнуть в пропасть.

Снайдер приблизился вплотную. Его больная широкая улыбка резала фибры души ещё хуже ножа. Он резко окунул жертву в воду, почти заставляя тонуть.

Прыгнуть в пропасть прыгнуть в пропасть.

Затем вытащил обратно на поверхность. Он уже чувствовал, как Ксено панически тяжело дышит, часто часто, на грани удушья.

Прыгнуть прыгнуть прыгнуть прыгнуть.

ПРЫГНУТЬ В ПРОПАСТЬ.

Стен сосредоточенно выдохнул, улыбка сползла с его лица.

ПРЫГАЙ В ПРОПАСТЬ

ПРЫГАЙ В ПРОПАСТЬ.

Он медленно уничтожил дистанцию. Нежно коснулся губ Ксено, оставляя на чужой коже чёрные отпечатки помады, прижался ближе, вдыхая острый запах страха. Мальчик вздрогнул, попытался вдохнуть, но ничего не вышло. Снайдер чувствовал, как лихорадочно бьётся его сердце. Он не остановился, продолжил душить жертву своим маниакальным поцелуем.

ПРЫГНУЛ В ПРОПАСТЬ.

Ксено судорожно вздохнул. Ему в нос ударил крепкий запах табака. Его руки вцепились в плечи Снайдера ногтями сквозь намокающую форменную куртку.

И полетел вперёд в бесконечно вечное.