Die Sonne wird niemals aufgehen: Dämmerung

Прошёл день, затем два. Время тянулось однородно и медленно, по крайней мере для Ксено. Он грустил. Необычайное откровение любимой матери, а затем ее смерть не могли пройти для него бесследно. Критический переворот в самоопределении тяжело повлиял на Ксено. Ему было тяжело осознавать, что на самом деле он не имел ни малейшего представления о своем настоящем происхождении. Однако с другой стороны открытие собственных национальных корней играло ему на руку. Теперь он мог воссоединиться с семьей и жить без угроз со стороны Рейха. Конечно в том случае, если родные захотят принять его. Не откажутся ли они от своего блудного сына спустя столько лет? Ксено в своих метаниях не знал покоя. Все, за что бы он ни брался валилось из его рук. Стен не решался его трогать, не хотел перегнуть палку. Ему было тревожно, проявлять симпатию к мальчишке стало гораздо проще и кажется намного естественнее, но он сомневался насчёт того, примет ли Ксено его чувства. Ведь теперь отшить его, Стена, стало намного легче. Если раньше у Ксено просто не было выбора кроме как безоговорочно подчиниться, то сейчас он мог во всеуслышание заявить о том, что ничего общего не хочет иметь с ним, как с человеком, значительно порушившим его жизнь. Однажды вечером Стен шёл по коридору в свою спальню с работы. В этот день он собирался на свой страх и риск заявить Ксено о своих притязаниях на его сердце. Последствия столь опасного поступка могли быть ужасающими, но Снайдер настолько преисполнился в своей решимости, что думать забыл о возможном поражении. Проходя мимо банкетного зала ариец услышал музыку. Он подошёл ближе к запертым дверям. Изнутри доносилась незатейливая грустная мелодия. Кто то играл на фортепиано. Стенли даже знал, кто это был. Он тихонько приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. Спиной к нему сидел за инструментом Ксено. Его пальцы неспешно двигались по черно белым клавишам, выжимая из инструмента грустную незатейливую мелодию. Ксено прокашлялся и тихо запел. Стен восторженно вздохнул. Мальчик пел так красиво. Что то по французски. Снайдер не вникал, это и не было столь важно. Главное, что Ксено поёт, поёт как бог. Его голос, высокий, хрустальный, сводил нациста с ума. Стен медленно направился к мальчику, не совсем отдавая себе отчёт в том, что делает. Он подошёл на расстояние вытянутой руки. Ксено сбился, обернулся назад, Снайдер встретил его испуганный взгляд. В воздухе на какое то время зависла одна пронзительная фортепианная нота. — Ты красиво поешь. — неуверенно сказал Стен и улыбнулся. Это улыбка, теплая, человеческая, дезориентировала Ксено. Он ожидал другого. — Спасибо. Стен подошёл к мальчику сзади и снова положил его пальцы на фортепиано. — Продолжай. Мне очень нравится тебя слушать. Ксено вздрогнул. Он снова начал играть. Снайдер был на седьмом небе от удовольствия. Может они оба и не обладали величайшим музыкальным вкусом, но это не было так важно, ведь когда он слушал голос Ксено, его игру, то потихоньку забывал обо всех горестях и неприятностях. Наконец мальчик замолчал. — Это было восхитительно. — прошептал ему на ушко Стен. Ксено смутился, покраснел. Он не мог отрицать того, что Снайдер делал ему приятно. — Пойдём со мной, я хочу кое что сделать, тебе понравится, обещаю. — коварно прошептал Стен, прижимаясь кончиком носа к изгибу шеи мальчика. — Хорошо, Стен. — мальчик обернулся и смело посмотрел в чужие холодные глаза. Он практически впервые назвал арийца просто по имени, но не испытывал никаких терзаний по этому поводу. Ксено как чувствовал, что Снайдер замышляет нечто бесправное, дикое, непозволительное, и не факт, что приятное. Наверняка какую то новую жестокость. Однако он не считал нужным бояться. Только не на этот раз, только не теперь. — Тогда идём. Ксено почувствовал, как на его глаза легла плотная повязка и несколько напрягся. Рука Стенли очутилась на его талии. Рейхсфюрер усмехнулся. Замыслы его были чудовищны и он об этом отлично знал.

***

Сначала Стен вёл Ксено по коридорам, затем по лестнице, и снова по целому лабиринту коридоров. Этот его дом словно на самом деле строился для того, чтобы путать каждого, чья бы нога в него ни ступила. Странное бездушное место, в котором серое и будничное выступало в смеси с элементами бесчеловечной жестокости в виде таких вещиц, как абажуры из человеческой кожи, чучела людей и животных, множественные картины с нелицеприятными сюжетами. Мальчик с содроганием подумал о том, как же ему удастся найти обратную дорогу и не заблудиться в этом мерзком месте. Наконец ариец с приятным скрипом открыл какую то дверь. Ксено вошёл, даже не подозревая, что ждёт его внутри. Стен последовал за ним. Мальчик услышал, как он со зловещим скрежетом повернул ключ в замке. Не самый безопасный поворот событий. Снайдер обошёл Ксено и встал прямо перед ним. Он аккуратно взял его за плечи. Ксено почувствовал, что рейхсфюрер пристально его изучает и несколько смутился. — Мы пришли. — послышался хрипловатый, взволнованный голос Стена совсем рядом. Ксено различил в этом голосе не сразу заметные нотки страха. Ему стало не по себе. Безусловно, Снайдер руководил ситуацией, на все сто процентов её контролировал, но откуда же тогда в его вечно уверенном голосе взяться страху? Что то не давало красавцу палачу покоя, что то тревожило и пугало его не смотря на то, что он руководил парадом. — Раздевайся. — прошептал Стен сбивчиво. Его голос ощутимо дрожал. Мальчика внутренне перетряхнуло со страшной силой. Что бы нацист не задумал, страшно и волнительно сейчас им обоим. Заметив ступор жертвы фашист вернул себе контроль над ситуацией. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. Ты доверяешь мне? Доверяет ли Ксено Стену? Вот это поистине риторический вопрос. Да как вообще можно доверять Стенли, этому больному бессовестному садисту с тягой к каннибализму? Он может без каких либо предпосылок начать вести себя как дикое животное, о каком доверии может идти речь? — Да, Стен. — Ксено проговорил эту короткую фразу на удивление гладко, без единой запинки. Обычно, когда он волновался, заикание усиливалось, но на этот раз все было иначе. — Верь мне, Ксено. Всё будет хорошо, я обещаю. Он обещает. Надо же, как будто его слово значит настолько много. Как будто его слово вообще может что то значить. Ксено уже давно понял, что другого выхода у него нет. Совершенно. Самым трезвым, взвешенным и безопасным решением в данной ситуации будет подчиниться чужим требованиям. Он неспеша начал раздеваться, постоянно чувствуя голодный взгляд Снайдера на своём теле. Местами казалось, что Стен и не человек вовсе, что он на самом деле животное в человеческой оболочке. Ему словно жизненно необходимо питаться чужими страданиями, пить чужую кровь, и в прямом и в переносном значении. Наконец вся одежда с приятным шорохом упала к его ногам. Ксено повёл плечами, стало прохладно. Ледяная плитка из камня жгла босые ноги. Стен улыбнулся. Ксено не видел его, но чувствовал его улыбку по тому, как изменилась атмосфера, нечто невидимое, носящееся в воздухе. — Тебе холодно, детка? Ничего, скоро станет жарко, очень очень жарко. Снайдер отчеканил свои слова так, словно ковал железные монеты. Он аккуратно взял Ксено за руку. — Идём. Стен повёл жертву за собой. Рука нациста в твёрдой кожаной перчатке не способствовала доверию к её обладателю, но Ксено изо всех сил пытался сохранять спокойствие и не поддаваться панике. Паника недопустима. Поддаться ей — значит потерять даже мизерную долю контроля над происходящим.