Песнь об угасших

      Ремий брёл по выжженной земле, оставляя за собой глубокие следы в пепле. Далёкие пожарища едва тлели, как угасшие звёзды, а сухой ветер гнал перед собой пыль, унося её в серую бесконечность. Он не знал, сколько лет прошло с той ночи, когда мир обрушился, когда он потерял всё. Дни сливались в один бесконечный поход, годы текли, как вязкая смола, но он их не считал. Он только шёл.       Его руки помнили вес меча, даже если сам он давно перестал чувствовать его тяжесть. Он сражался. Он искал битву, жаждал её, бросался в самую гущу чудовищ, надеясь, что когда-нибудь одно из них будет быстрее, сильнее. Но всякий раз, когда клинки, когти или клыки настигали его, доспех не позволял ему умереть. Он затягивал раны, не давал крови пролиться, не отпускал. Он был его клеткой.       Ремий не знал, зачем он продолжает этот путь. Не было смысла. Не было цели. Лишь ветер в ушах, лишь холод стали на теле, чужое, как проклятие, и неведомое существо, что жило теперь в его броне. Он не ел, не пил, не спал. Он просто существовал. Иногда он останавливался и смотрел в небо, искажённое, закрытое серыми облаками, похожими на спутавшиеся клочья дыма. В такие моменты его раздирало желание закричать, разнести этот мир своим гневом, выпустить наружу всё, что терзало его изнутри. Он был жив. И он ненавидел это.       Его шаги отдавались глухими ударами в пустоте. Рыцарь не знал, как долго бродит по этому миру, но за это время единственными его спутниками стали латы, что постепенно срастались с телом. Он разговаривал с ними, словно они могли ответить, словно в них теплилась тень тех, кого он потерял. И его возлюбленной, Серенны. — Ты ведь помнишь их, да? — тихо произнес он, касаясь черной, смолистой поверхности доспеха. — Мирэль… Она бы снова пожурила меня за угрюмость. Но что ей было до того, если каждый огненный шар вырывал из неё кусочек жизни? Я помню, как она улыбалась даже тогда, когда пальцы едва слушались её волю. Помню, как она сражалась, пока не упала… Доспех не отвечал. Лишь еле слышный, почти болезненный отклик, будто сквозь толщу веков, пробежал по металлу. Ремий вздохнул и продолжил путь, вглядываясь в тьму, что скрывала за собой обломки разрушенных храмов и сгнивших крепостей. — А Джо… Старый ворчун. Всегда твердил, что мы слишком молоды, чтобы понимать жизнь. Но ведь он был лучшим среди нас. Его стрелы никогда не промахивались. Он всегда знал, как залатать броню или починить порванный ремень. Его руки… они могли творить. Он ушел, защищая дочь. Я помню, как он в последний раз поднял лук… Ремий провел рукой по груди, где когда-то лежал его медальон. Его больше не было. Ничего не осталось. — И Гарольд. Безрассудный, громкий, вечно смеющийся. Бился, как медведь, а любил, как юноша. Мирэль была его солнцем. Он готов был закрыть её собой, но разве любовь спасает от смерти? Он сражался, пока мог. А потом его не стало. А потом не стало и Мирэль. Тишина. Только ветер пробегал по безжизненной равнине, шепча что-то на ухо руинам. Ремий закрыл глаза, ощущая, как черный металл доспехов будто пульсирует, словно живое существо. — А ты… ты ведь помнишь их, правда? Ты хранишь их имена, их последние крики? Или я остался единственным, кто ещё их помнит? — голос Ремия сорвался на хрип. Он не знал, что страшнее — потерять всех или забыть их. Потому он говорил. Потому он продолжал шагать вперёд, ведя бесконечный разговор с самим собой, с тем, что осталось от прошлого.       Доспех был холоден и нем. Но иногда, в глухой тишине ночей, он чувствовал слабый отклик, словно кто-то или что-то в глубине металла все ещё слушало его.       С тех пор, как Серенна погибла, латы не покидали его тело. В первые дни после трагедии Ремий пытался их снять, но тщетно — они не поддавались, словно вросли в его плоть, слились с ним в неразрывное единство. Прошли годы, но он так и не смог почувствовать границы между своим телом и холодным металлом. Пальцы касались черной брони, но чувствовали только гладкую поверхность, лишенную привычного отклика кожи. Где кончается он и начинается доспех? Теперь это был один и тот же вопрос без ответа.       Он не мог умереть, но он всё ещё чувствовал боль. Когда чудовища разрывали его плоть, он ощущал холодное, жгучее прикосновение их когтей. Когда зубы врагов скользили по броне, тело отзывалось тупой, отдающей в кости болью. Но его плоть заживала сама собой, и броня восстанавливала свои разрывы, затягивались, как раны, оставляя его в том же состоянии, что и прежде.       Он больше не нуждался в пище или сне. Желудок не сжимался от голода, и глаза не закрывались от усталости. Дни и ночи сменяли друг друга, но он не чувствовал разницы между ними. Всё, что у него осталось — это битвы. Он сражался не ради выживания, не ради цели. Он искал смерть, но она упорно обходила его стороной, будто сама судьба насмехалась над ним, позволяя ему идти дальше, снова и снова обагряя клинок черной кровью монстров.       Но кем был он теперь? Человеком? Или просто ходячей оболочкой, призраком, живущим в этом умирающем мире?       Некогда людское поселение теперь представляло собой лишь почерневшие руины, застывшие в вечном молчании. Опрокинутые повозки, полусгоревшие дома, застывшие в немом крике останки. Ремий стоял среди останков былой жизни, опираясь на меч, и чувствовал, как в его груди растёт глухая пустота. Ещё одно место, очищенное от порождений тьмы, но не от печали. Он устало сел на полуразрушенный каменный выступ, позволяя глазам закрыться, и, как всегда, воспоминания нахлынули, окутывая его разум. — Помнишь, как Гарольд съел ту адскую похлёбку Мирэль? — произнёс он в пустоту, чуть склонив голову, словно ожидая ответа.       В тот день Мирэль решила попробовать себя в кулинарии, но вместо вкусного ужина у неё получился вязкий, жутко пахнущий варево. Джо сразу же отказался даже пробовать, фыркнув, что у еды не должно быть такого цвета. Ремий помнил, как Гарольд лишь улыбнулся и съел всю свою порцию, не проронив ни слова, а затем, когда никто не видел, пил воду ведрами, пытаясь заглушить отвратительный вкус. Мирэль тогда смотрела на него с гордостью, уверенная, что её стряпня удалась. Ремий коротко усмехнулся, но в этом звуке не было радости. — А Джо… Его ворчания мне даже сейчас слышатся, — его голос дрогнул. — Он мог говорить о чём угодно, но чаще всего о том, как правильно ухаживать за бронёй. Джо твердил, что если запустить даже малейшую трещину, то через месяц придётся менять всю пластину… Он опустил взгляд на свои латные перчатки, на те места, где раньше были вмятины и порезы, но теперь их не осталось. Доспех снова заживился сам по себе. Если бы Джо был жив, он наверняка бы...       Ремий выдохнул, сжимая пальцы. В его груди что-то сжалось, но он продолжил: — Серенна… Я до сих пор не знаю ответа на ваш спор с Мирэль. — Он закрыл глаза, и перед ним всплыли лица двух женщин, о чём-то ожесточённо спорящих у костра.       Мирэль с горящими глазами доказывала, что магия исцеления должна хоть как-то отнимать силу у целителя, ведь ничто не даётся просто так. Серенна же, спокойная, но твёрдая, утверждала, что это дар богов, и он не подчиняется законам другой магии. Их спор длился чуть ли не весь день, но ответа так и не нашлось. Теперь некого было спросить…       Ремий прикрыл лицо ладонью. Они ушли. Все. Он остался. И с каждым днём всё сильнее казалось, что он не просто выжил — его заставили остаться. — Мы бы справились, да, Серенна? — пробормотал он, глядя на своё отражение в лужице почерневшей воды. — Ты бы сказала, что нет смысла оплакивать ушедшее. Что нужно двигаться дальше.       Ответа не было. Никогда не было. Лишь лёгкое покалывание в груди, там, где пластинчатый нагрудник слился с его плотью. Или ему это казалось? Тишина окутывала разрушенное поселение, и лишь хруст сухой почвы под металлическими сапогами сопровождал рыцаря, когда он вновь поднялся на ноги. Время идти дальше.       Ремий брёл по опустошённым руинам, где некогда кипела жизнь. Каменные строения осели под тяжестью времени, а бурьян прорастал сквозь трещины в плитах. Он не знал, как долго бродит по этому миру, но ему казалось, что он уже видел эти места раньше. Или, быть может, они просто все стали похожи друг на друга — одинаково мёртвые.       Зажигая факел, он спустился по ступеням, ведущим куда-то глубоко во тьму. Он шел очень долго, петляя среди древних, истлевших и хрупких коридоров пустого храма. Латы скрипнули, когда он остановился, заметив что-то под ногами. В прахе и песке, среди разрозненных фрагментов стен, лежали кости. Чужие. Искажённые. Они напоминали тех чудовищ, с которыми он сражался последние годы, но эти были древними, истлевшими до ломкости. Даже сквозь собственные доспехи Ремий ощущал пустоту этого места, словно здесь уже однажды свершилось что-то страшное. — Смотри, Серенна, — тихо пробормотал он, опускаясь на одно колено перед костями. — Они такие же, как те, что бродят сейчас по земле. Точно такие же. Он провёл рукой по пожелтевшему ребру, и оно разлетелось в прах от малейшего прикосновения. Ремий прищурился, глядя на осыпавшиеся останки. — Значит, они были здесь и раньше… — его голос был хриплым, обветренным, как сам этот мир. - А что если… Он замолк, не договорив. Где-то в глубине доспехов скользнул слабый, едва уловимый шёпот. Или это был всего лишь ветер, гуляющий среди развалин? Рыцарь сжал кулаки. Он сглотнул, чувствуя, как холодная догадка проникает в самое нутро. — Если это всё уже было… — он не договорил. Вопрос повис в воздухе, застыв среди руин, среди времени, которое словно закольцевалось вокруг него. Тишина вновь поглотила тёмные коридоры.       Ремий бродил среди руин, его черный смолистый доспех отбрасывал мрачную тень на потрескавшуюся землю. Ветер завывал среди остовов домов, принося с собой шорох обвалившихся стен, будто шепот забытых голосов. Эти места когда-то были живыми, а теперь стали лишь напоминанием о мире, который исчез. Мысли рыцаря кружились, сплетаясь в узор воспоминаний. Он вспомнил, как его мать рассказывала ему о богах. Её голос был мягким, а руки, пахнущие свежим хлебом, гладили его по голове, пока она говорила: — Боги заботились о нас, мальчик мой. Их было шестеро, и каждый даровал миру свою благодать.       Эрниль, богиня милосердия и любви, согревала души и направляла целителей, её прикосновение было нежным, а магия исцеления — единственным даром, не отравляющим своих носителей.       Орифф, бог трудолюбия и мастерства, наставлял ремесленников и кузнецов, помогая создавать крепкие стены и верные мечи.       Морвэн, богиня войны, благословляла воинов, даруя им силу и стойкость, направляя их мечи в битве. Её дары были суровы, но справедливы.       Липит, бог искусства и фантазии, вдохновлял художников, музыкантов и поэтов. В его руках был свет мечты, освещавший самые тёмные времена.       Фалмар, бог плодородия и празднеств, дарил земле урожай, а людям — радость. Его смех звенел в шумных пиршествах, его руки рассыпали золото спелых полей.       И Неведомый. Бог смерти и покоя. Ему молились в последние часы жизни, прося, чтобы конец был мягким, словно осенний лист, падающий с дерева. Он провожал души в Ничто, освобождал от боли, уносил их в вечное спокойствие.       Ремий зажмурился. Что же изменилось? Почему исчезло влияние других богов? Почему именно Неведомый превратился в источник разрушения? Почему тот, кто должен был даровать покой, принес лишь кошмар? Впервые за долгое время в его душе вновь пробудился страх. Что, если мир уже не первый раз угасает? Что, если всё это — лишь повторение чьей-то давней ошибки?