Песнь об угасших

      Прошли десятилетия. Ремий больше не знал, сколько именно. Время для него потеряло значение, как и многие другие вещи, что когда-то волновали его. Он просто двигался вперёд, ведомый единственной целью – найти Неведомого. Он надеялся, что бог смерти сможет положить конец его собственному бессмертию, разорвать цепи, что сковывали его дух и тело. Но Неведомый оставался лишь тенью, таящейся за пределами понимания, и Ремий продолжал путь.       Разрушенный город сменял другой, выжженные земли тянулись, как бесконечный кошмар. Полчища монстров заполоняли мир, и он рубил их без устали, их мертвые тела оставались гнить там, где он проходил. Он был не защитником и не палачом – лишь инструментом, ведомым отчаянием.       Иногда он натыкался на уцелевших – жалкие кучки людей, прятавшихся в подвалах, руинах, среди горящих домов. Они смотрели на него с ужасом, порой с надеждой, но он не останавливался. Он не говорил. Просто выполнял свою работу – и уходил. Не для того он бродил по этому миру, чтобы оставаться рядом с теми, кого не мог спасти.       Ночь сменяла день, годы сменялись десятилетиями, но он не чувствовал их хода. Его доспех, вросший в плоть, был его второй кожей, его тюрьмой, его проклятием. И всё же он продолжал идти. Где-то в этом погибающем мире был Неведомый. Где-то – тот, кто мог подарить ему забвение.       Ремий ступал по осколкам времени, по останкам некогда величественных храмов, чьи колонны теперь лежали, разломанные и погребённые под толщей вековой пыли. Каменные фрески, едва различимые под слоем грязи, рассказывали историю, которая, казалось, тянулась сквозь бесчисленные эпохи. В центре каждой композиции извивалась бесконечная спираль, оплетающая образы рождения, жизни, смерти и нового начала.       Ремий провёл рукой по одной из стен, стирая вековую пыль, и всмотрелся в символику. Кружение судеб, нескончаемый цикл, из которого, возможно, не было выхода. Он чувствовал, как что-то в глубине его сознания замирает, словно пробудившись от долгого сна. Неужели это был ответ? Может ли его существование быть частью этого вечного вращения?       Он выпрямился, снова ощущая тяжесть доспеха, и сделал шаг назад. Если всё повторяется, если этот мир уже умирал прежде, значит, где-то в этой бесконечной петле есть та сила, что раз за разом запускает всё заново. Неведомый? Ремий сжал рукоять меча. Если этот мир обречён на вечный круг, то, возможно, единственный способ разорвать его — привлечь внимание самого бога смерти. Воин знал лишь один способ: убивать. Чем больше он уничтожит порождений тьмы, тем больше шансов, что тот, кого он ищет, наконец заметит его.       Молча, без колебаний, Ремий повернулся и ушёл в сгущающиеся сумерки, продолжая свой бесконечный путь.       Ремий помнил тот день, когда они впервые встретились. Тогда ещё королевство жило в страхе, но не в отчаянии. Вера в победу над надвигающимся мраком не угасла, и потому король приказал собрать "особые отряды" — группы воинов и магов, способных противостоять чудовищам, рождённым неизвестной тьмой.       Ремий тогда был молчаливым, но решительным бойцом. Он не стремился к славе, просто знал, что если не вступит в бой, этот мир падёт. Его определили в отряд: к жизнерадостному, громогласному воину Гарольду, который сражался мечом и щитом, смеясь даже в самой гуще боя; к Мирэль, молодой огненной колдунье с тревожным, но бесстрашным взглядом, которая, несмотря на хрупкость, обладала несгибаемой волей; и к Серенне — женщине, чьё присутствие излучало спокойствие. Она была целительницей, одарённой богиней Эрниль, её руки могли излечивать даже смертельные раны, но сама она всегда оставалась отчуждённой, словно уже видела, чем всё закончится.       Их собрали в холодных залах дворца, где король лично представил их друг другу. Тогда ещё не было между ними ни дружбы, ни доверия — лишь осознание общей цели. В первый же бой они отправились почти незнакомцами, но уже через несколько сражений Ремий знал: он мог доверить этим людям свою жизнь.       Позже, когда тьма разрасталась, а мир рушился быстрее, чем его можно было спасти, их пути пересеклись с Джо — отцом Мирэль. Их деревня пала одной из первых, и когда он нашёл отряд дочери среди пепла и обломков, он не плакал, не сетовал на судьбу. Он просто взял лук, припасённый для охоты, и остался с ними. "Я слишком стар, чтобы бегать, но стрела быстрее меня", — сказал он тогда, и с тех пор его меткие выстрелы не раз спасали товарищей. Тогда они верили, что смогут победить. Но вера оказалась слабее реальности.       Ремий помнил когда его родной город был полон шума и суеты, несмотря на тревожные вести, что гуляли между людьми. Тогда, в самом начале, когда только появились первые порождения тьмы, когда ещё не все верили в происходящее, на главной площади стоял человек. Его одеяние, некогда монашеское, было изодрано и покрыто дорожной пылью, волосы всклокочены, а глаза горели фанатичным огнём. Он стоял посреди толпы, вытянув руки к небу, и кричал. — Вы забыли богов! — разносился его голос над головами прохожих. — Вы разрушили их храмы, забыли их имена, прекратили молитвы! Вы сами отдали себя во власть Неведомого! И теперь он пришёл забрать своё! Он очистит мир от тех, кто отвернулся от равновесия!       Люди проходили мимо, одни бросали на него раздражённые взгляды, другие смеялись, а кто-то даже с досадой отмахивался. Времена и правда были тревожные — но причём тут старые боги? Какая-то глупая религиозная чушь, не более. — Он пришёл ко мне! — продолжал кричать безумец, его глаза сверкали. — Я видел его! В глубинах забытого храма! Он открыл мне правду! Это он насылает проклятие, он пожирает этот мир, он делает то, что ему позволили! Вы сами отдали свою судьбу в его руки!       Кто-то бросил в монаха камень. Старуха, торговавшая на углу сушёными травами, закричала, чтобы его прогнали. Стражники наконец-то двинулись в его сторону, но монах не переставал говорить, пока его не утащили прочь, силой заткнув рот.       Тогда никто ему не поверил. Тогда ещё была надежда. Тогда ещё было будущее.       В начале это было лишь эхом, едва различимым на грани воображения. Когда Ремий, как обычно, бормотал, обращаясь к Серенне, он впервые уловил в ответ нечто большее, чем тишину. Будто бы ветер, просачиваясь сквозь смолистые латы, приносил с собой шепот.       "Я здесь..."       Он замер. Сердце, если оно еще билось в его груди, отдалось тяжелым эхом в пустоте черного металла. Он знал, что это всего лишь игра разума. Просто еще одна уловка его усталого сознания, стремящегося заполнить одиночество хоть чем-то. Но потом — снова.       "Ты не забыл меня, правда?"       Голос был таким мягким, таким знакомым, что воин невольно прикрыл глаза. Серенна. Его любовь. Его боль. Его проклятие. Он осторожно коснулся нагрудной пластины, там, где, казалось, билось что-то чужое, сросшееся с его плотью. — Конечно, не забыл, — выдохнул он. — Как я могу? Голос зашептал что-то неразборчивое, ускользающее, как дуновение воздуха. Ремий провел рукой по забралу, словно мог дотронуться до нее, до той, кого давно потерял. Может, так и было? Может, Серенна действительно здесь?       С каждым годом голос становился все яснее. Порой он звучал тепло, нежно, как в те времена, когда она касалась его щеки, смеялась над его угрюмостью. Она говорила о звездах, о весенних ночах, о том, как мечтала когда-нибудь оставить битвы и осесть в маленьком доме у реки.       Но в другие моменты голос менялся. Слова становились колючими, тон — резким, жестким, а смех приобретал нотки насмешки.       "Ты стал слабым, Ремий. Посмотри на себя — бесполезный, заблудший призрак. Ты ведь знаешь, что ищешь смерть, но она тебе не принадлежит." — Замолчи... — его голос дрожал, но он не был уверен, обращался ли он к ней или к самому себе.       "Ты не можешь остановиться, правда? Даже если захотел бы. Но зачем притворяться? Ты чувствуешь это так же, как и я. Как же сладко убивать, разрывать их на части, слышать их предсмертные хрипы. Разве не за этим ты идешь, снова и снова?"       Ремий сжал кулаки, крепко стискивая рукоять меча. Серенна... она не была такой. Это что-то другое, что-то, что поселилось в его голове. Или?.. Он не знал. И это пугало его больше всего.       Иногда рыцарь встречает редких выживших людей, но он не обращает на них внимания. Он не говорит с ними, не интересуется их судьбой. Им движет лишь одна цель — уничтожить как можно больше порождений тьмы и отыскать Неведомого. Люди же, завидев его, теперь прятались в страхе. Для них он не спаситель, а еще одно чудовище, вросшее в свои доспехи, страшное и нелюдимое. Его фигура внушает ужас, его молчание кажется зловещим. Но Ремий не останавливается. Он идёт дальше, туда, где бушует бойня, где кровь заливает пепельную землю. И снова меч в его руках находит цель.       Ремий видит среди остатков людей лишь суеверия и мрак. Тщетно пытаясь защититься от проклятой эпидемии, они носят амулеты, развешивают сушёные травы над входами в жилища, выкладывают круги из костей животных. Но ничего не помогает. Зараза не щадит никого, она течёт в чёрной крови монстров, и стоит лишь капле попасть в рану человека, как его судьба предрешена. В итоге каждый, кто не умер, становится одним из чудовищ. Кто-то прячется, кто-то крестится, бормоча молитвы.       Рыцарь вспоминает, как некогда его друзья тоже верили в обереги и святые слова. Мирэль любила носить на шее простой серебряный знак Эрниль, считая, что он защитит её от дурного сглаза. Гарольд сжимал перед боем рукоять меча, на которой была выгравирована молитва Морвэн. А Джо ворчал, что все эти глупости ничего не значат, если у тебя в руках плохой лук. Тогда эти вещи казались такими важными. Теперь же Ремий смотрит на них с усталостью.       И вдруг в его голову закрадывается мысль. Он уничтожает монстров, но не умирает. Он пьёт воду, но не чувствует жажды. Он сражается годами, но его тело не слабеет. Он не человек. Разве не таким же путём начинались превращения? Может, проклятая кровь Серенны сделала его одним из них? Монстром, что не нападает лишь потому, что всё ещё не осознал свою природу? Или же последнее заклинание Серенны действительно защитило его, но ценой вечности? Бессмертие — разве не худшая кара?       Тени прошлого оживали перед ним, едва он закрывал глаза. Гарольд, Мирэль, Джо — их образы вспыхивали перед ним в ночи, порой обличая, порой ласково шепча слова утешения.       Гарольд стоял, опершись на свой щит, его голос звучал с той же лёгкостью, что и в жизни, но за этой лёгкостью теперь сквозила горечь: — Ты совсем забыл, ради чего мы сражались, брат? — спрашивал он, склонив голову набок. — Это была битва за людей, за тех, кто остался. А ты? Ты стал палачом, призраком на пустых дорогах.       Мирэль держалась рядом, её глаза были полны печали. — Мы верили, что есть надежда... что борьба не была напрасной... — её голос дрожал. — А теперь ты даже не ищешь её, ты просто идёшь, убивая... Но разве это жизнь, Ремий?       Джо, старый кожевник, бывший лучник, сидел в тени, его лицо было хмурым. — Ты слишком упрям, мальчик. Всегда был. — Он усмехнулся, покачав головой. — Доспех теперь твоя вторая кожа, а что под ним? Остался ли там человек?       Ремий не знал, правду ли они говорят или это всего лишь эхо его собственного разума, разрывающегося между болью и целью. Он не знал, есть ли они на самом деле или это очередная игра безжалостного голоса в его голове. Он не знал... но слышал их. И этот шёпот преследовал его, даже когда он открывал глаза.