Сказ о варваре и ханьце

      Промозглый ветер нещадно продувал лёгкие телеские доспехи из шкуры дикого зверя, лошадь, когда-то давно подаренная Ханом акеле, была всё так же резва и быстра, а лунная ночь — безмолвна и спокойна. Шулюй Кун мчал по пастбищам Чилэчуань, держа путь на Центральные равнины. Юг был сказочным местом, о котором ему не раз рассказывала мать, поэтому он грезил об этих чудесных краях с малых лет, и вот давняя мечта наконец сбылась. Теперь его ничего не остановит.       — Снова покидаешь нас? — вдруг Шулюй Куна окликнул знакомый голос, пронёсшийся гулкой рябью под покровом мирной ночи.       Шулюй Кун потянул поводья на себя, круто развернул скакуна и молча обратил острый взгляд на Чэ Лофэна, который, выйдя из-за ствола векового дерева, пристально посмотрел в ответ. Казалось, он заранее предугадал место и время, чтобы перегородить дорогу и увидеться с братом. Одетый в простые жужаньские одежды и обласканный бледными лучами луны, он был похож на тень, которая боялась потеряться после захода солнца.       — Вернёшься ли ты на этот раз? — в голосе Чэ Лофэна отчётливо проступали нотки горечи и обиды, но он изо всех сил старался сохранить лицо.       — Не знаю, — без обиняков ответил Шулюй Кун.       — Ты ведь делаешь это не из-за поиска соплеменников своей матушки, — Чэ Лофэн скрестил руки на груди и укоризненно помотал головой. — Я всё знаю, ты, как и твой отец, мечтаешь найти себе ханьскую жену, вот и вся правда.       Чэ Лофэн был остёр на язык и совершенно не заботился о весе брошенных походя слов, чем нередко выводил Шулюй Куна из себя. Спорить с братом было также бесполезно, как и собирать разлитую воду, поэтому он предпочёл тактично промолчать и дать собеседнику волю высказать все тревоги, которые таились в сердце.       — Скажи, что плохого в том, чтобы остаться здесь, в Чилэчуани? Если так жаждешь посмотреть мир, через несколько лет мы отправимся за Великую Стену вместе. Я и ты, понимаешь? — Чэ Лофэн подошёл к Шулюй Куну и протянул ладонь, чтобы взять его за предплечье, как делал всегда, когда хотел отговорить от чего-то дурного.       — Нет, аньда, — строго отрезал Шулюй Кун и отпрянул, чем оскорбил Чэ Лофэна. — Все эти годы я не переставал чувствовать, что за Великой Стеной кто-то ждет меня, и сейчас я чувствую это острее, чем когда-либо. — Сделав интонационную паузу, он добавил: — Ши Мокунь временно возьмет на себя исполнение обязанностей Великого Шаньюя, я уже сообщил об этом остальным.       — Ты не меняешься, — сухо усмехнулся Чэ Лофэн, его широкие брови рассерженно нахмурились, отчего между ними пролегла глубокая складка, — с детства и до сего дня ты не переставал грезить о юге. Никогда не думал, что судьба обманывает тебя, и, вместо цветущих персиков, за Великой Стеной тебя поджидает злой рок?       — Гуван уверен в том, что делает, не оспаривай его решение, — напустив на себя грозный вид и с упрёком окинув взглядом брата, Шулюй Кун развернул лошадь по направлению к югу, пришпорил бока каблуками охотничьих сапог и с громогласным «Пошла!» вихрем бросился вперёд, навстречу Центральным равнинам.       Кочевники были вольным народом, поэтому никто не был удивлён внезапному отъезду Великого Шаньюя, один Чэ Лофэн не находил себе места всякий раз, когда он покидал северные земли. Мчась по широким пастбищам, которые простирались на тысячу ли вокруг, Шулюй Кун смотрел только вперёд, оставляя позади горы Иньшань и реки Хундлун и Дахэйхэ. Степи были беспощадны к каждому, кто намеревался их пересечь: обдуваемые всеми ветрами мира, они морили голодом, пугали неукротимыми бурями и напускали своры диких волков. Неподготовленный путник запросто мог оставить свою жизнь в здешних землях, став пищей для всюду снующих падальщиков. Однако Шулюй Кун не был из робкого десятка, закалённый невзгодами и вскормленный несправедливостью судьбы, он смело преодолевал трудности, которые встречались на пути. Ему понадобилось шесть дней и семь ночей, чтобы добраться до Великой Стены, которая даже под силой неумолимого времени не теряла былого могущества. Уходя далеко за горизонт, она была подобна дракону, который испокон веков охранял неизведанные, но такие желанные края. Тоска легла тенью на сердце Шулюй Куна, когда он отпустил лошадь и наказал ей вернуться домой, поэтому, перед тем как пересечь границу, он опустился на колени и отвесил в сторону Чилэчуани земной поклон, отдавая дань Родине. Затем он развернулся к Великой Стене, коснулся кончиками пальцев лба, опустил их к груди и вытянул руку с раскрытой ладонью вверх, на языке народа теле выказывая особое уважение и говоря Центральным равнинам «я весь ваш». Переведя дух и уняв предательскую дрожь, которая окатила спину от возбуждения, Шулюй Кун взошёл на исполинскую Стену и впервые воочию узрел страну своей мечты, однако, вместо приятной радости и трепещущего восхищения, которые он не раз испытывал в своих снах, отчего-то на языке появился вкус горечи и разочарования. Ни персиковых садов, ни террасовых полей, ни ласковых ручьев с родниковой водой, одни голые горы да глухие леса, которые ничем не отличались от видов в Чилэчуани. Неужели это и есть его горячо любимый сказочный юг?       Дождавшись рассвета, он смирился с суровой реальностью, ступил на Центральные равнины и сделал то, что обещал, — отыскал соплеменников матери, однако, вместо радушного приёма и рассказов о былом, он столкнулся с грубой бранью, а после короткой перепалки его и вовсе прогнали взашей. Растерянный и обруганный, Шулюй Кун отправился дальше на юг, чтобы найти именитые города, на которые он часто засматривался, когда открывал карту, но и там его настиг злой рок: по случайному стечению обстоятельств он стал свидетелем превращения целого племени в живых мертвецов, которые, как только завидели свежую плоть, тут же бросились в атаку. Твари были поразительно похожи на людей, единственной отличительной чертой, которую можно было заметить невооружённым глазом, был серо-голубой цвет кожи, усеянный сеткой чёрных прожилок. В попытке защититься от нападавших Шулюй Кун обнажил меч цзянь из ножен и ринулся в бой, перерезая глотку каждому, кто смел подходить ближе, чем на три чи. Жажда убийства исказила лицо до неузнаваемости, окроплённые зловонной кровью лёгкие доспехи едва выдерживали взмахи когтистых лап, кожаные наручи так и вовсе грозились разойтись по шву под натиском надутых мышц, однако ни одна царапина не коснулась тела северянина. Шулюй Кун сражался на износ, поэтому, когда на поле брани появилась армия Цзинь, он не смог дать им отпор и угодил в ловушку на заставе. Военные не пожелали слушать ни его оправдания, ни осматривать трупы, вместо этого они скрутили Шулюй Куна, неоправданно возложили на него обвинение в убийстве тысячи невинных людей и отконвоировали в Сянъян, поставив на нём клеймо кровожадного демона.       Так он и оказался в подземелье, заточённый в кандалы, морёный голодом и ежедневными допросами. Мечты, большую часть жизни с трепетом лелеянные в сердце, разбились вдребезги. Надменные и далёкие, пустынные и дикие — Центральные равнины оказались безжалостны к тому, кто некогда возносил их до самих Небес. Одолеваемый печалями и муками, Шулюй Кун невольно придался воспоминаниям о своём первом путешествии к Великой Стене, которое до сего дня было его светлой надеждой на счастливое будущее. Тогда он был ещё зелен и чист, словно утренняя роса, поэтому наивно полагал, что взрослые, занятые подготовкой к празднику Конца Осени, не заметят его ухода из Чилэчуани. Твёрдо уверенный в своих силах, он в одиночку прошёл сквозь жестокие холода и яростные грозы и наконец предстал перед границей южных земель. Шулюй Кун хотел уже было воплотить свои грёзы в жизнь и взобраться на Стену, которая с высоты его небольшого роста казалась гигантской, как вдруг его окликнул знакомый хриплый голос.       — Кун-эр, не ходи туда, — лишённый сна и отдыха, измождённый тревогами и страхами, Шулюй Вэнь стоял поодаль от своего упрямого семилетнего сына и с отцовской тоской смотрел ему в глаза, кажется, совершенно не разозлившись на то, что он опрометчиво сбежал из отчего дома так далеко. — Ты не найдёшь там матушку.       Шулюй Вэнь погнался вслед за Шулюй Куном сразу же, как только обнаружил пропажу, даже не удосужившись взять с собой оружие или помощника. Ведомый лишь родительским сердцем, он шёл по пятам за сыном, пока не нагнал его у самой Великой Стены.       — Это тяжело принять, но твоя матушка умерла, сородичи не хотели тебя расстраивать и потому сказали, что она отправилась на юг лечиться, — при словах о Сян Юйянь взгляд Шулюй Вэня замер и потерял ясность, а губы непроизвольно поджались.       Помня, какой отпечаток оставил уход Сян Юйянь на душе Шулюй Куна, Шулюй Вэнь решил, что именно это послужило причиной его побега из Чилэчуани, однако ответ мальчика отличался от домыслов:       — Знаю, — печальный вздох сорвался с уст, так рано познавших вкус утраты, — я всё знаю.       — Тогда зачем отправился на юг?       Шулюй Кун отвернулся, спрятал голову в плечи, избегая взгляда отца, и тихо ответил без утайки:       — Не знаю, — кажется, за годы безмолвия, которое тенью сопровождало Шулюй Куна после смерти матери, он растерял всё красноречие, оставив в запасе только одно слово.       — Подумай хорошенько, Кун-эр, прежде чем принимать решение, которое может изменить твою судьбу и навлечь неизвестность, — Шулюй Вэнь был спокоен и ни в чём не винил сына, он лишь хотел преподать ему урок и воззвать к голосу разума, но, увидев, как в страхе округлились его глаза после этих слов, с заботой добавил: — Ты слишком юн для таких суровых путешествий, дождись, когда земля под ногами будет также далека, как солнце, а мои волосы белы, как снег, и уже тогда ступай по зову сердца. А пока пусть мечта останется мечтой.       Внимая каждому слову, Шулюй Кун молча смотрел вверх, на Великую Стену, и пребывал в глубоких думах.       — Возможно, происходящее сегодня и есть то, что ханьцы называют волей Небес, — на слове «ханьцы» Шулюй Кун выпрямился и взволнованно начал топтаться с ноги на ногу, однако взгляда от Стены не оторвал. — Если Кун-эру суждено однажды ступить на Центральные равнины, то так тому и быть, отец не будет этому противиться.       Река течёт вдаль, направляемая берегами, облака плывут по небу, ведомые ветрами, дети взрослеют, прислушиваясь к наставлениям родителей. Шулюй Кун стоял на месте до тех пор, пока палочка благовоний не сгорела до половины, а после уныло поплёлся к отцу, решив вернуться домой. Годы сменяли друг друга также быстро, как и солнце провожало луну, тот семилетний мальчик, который тайком проказничал за спинами взрослых на пару с Чэ Лофэном, вырос в статного юношу, проявив себя бравым воином, однако отец не дожил до его совершеннолетия, занемог от хвори и почил, поэтому в возрасте шестнадцати лет на неокрепшие плечи его сына лёг титул Великого Шаньюя, так как он был единственным наследником семьи Шулюй. Все степи меж четырёх морей — земли Великого Шаньюя, а все люди под Небом — народ Великого Шаньюя. Как только Шулюй Кун взял бразды правления в свои руки, старейшины племён сразу без умолку начали настаивать на женитьбе, чтобы породниться и поскорее продолжить род именитой семьи, но на все уговоры он либо отмалчивался, либо менял тему разговора, обращаясь к обсуждениям о военной политике и распрям между северянами. Откровенно говоря, его не интересовал брак ни как выгодный союз для поддержания мира, ни как любовная связь, в мире существовало лишь три вещи, которые могли привлечь внимание Великого Шаньюя: боевые искусства, судьба Чилэчуань и Центральные равнины, всё остальное было чем-то далёким и непостижимым, совершенно его не касающимся. Однако сейчас, лежа на каменном полу сырой промёрзлой камеры, в которую едва проникал свет, Шулюй Кун понимал, что фантазии о юге были бессмысленны. «Ты не найдёшь там того, о чём мечтаешь», — когда-то изрёк отец, и его слова оказались верны. По рукам и ногам закованный в цепи, измождённый голодом и жаждой, почти до смерти замученный пытками он понимал, что конец близок. Вопреки всему, Шулюй Кун не боялся смерти, поскольку знал, что круг жизни обязан когда-нибудь завершиться, чтобы начаться снова, нужно было лишь дождаться последнего вздоха и отправиться к Жёлтому источнику на встречу новому перерождению.       — Армия Цинь осаждает город!       — Город пал!       — Уходите! Губернатор бросился в южную часть города, чтобы сразиться с врагом! Уходите, не медлите!       Неожиданно из маленького решётчатого окна, находившегося под потолком камеры, раздались возгласы военных, которые не на шутку встревожили помутнённый рассудок Шулюй Куна, уже одной ногой находившегося в могиле. Неужели Санъян попал под осаду? Пробыв в заточении больше полугода, он совсем потерял связь с внешним миром, поэтому не знал, что творилось в стране. Хотя какое отношение армии Цинь и Цзинь имели к нему сейчас? Грязные сальные волосы закрывали обзор, стальные цепи делали тело неподъёмным, а испачканная в испражнениях рваная одежда едва прикрывала гениталии и исхудавший до костей торс — Шулюй Кун выглядел хуже нищего, живущего на одном зёрнышке риса. Когда в подземелье ворвались люди, он даже не шелохнулся, на это попросту не хватило сил. До слуха начали доноситься лязги оружия, звуки разрываемой плоти и предсмертные хрипы охранников, стороживших заключённых, но как только противники были устранёны, по темнице сразу же эхом разнёсся гаркий голос мужчины средних лет:       — Открыть двери! Проверить каждую камеру! Вызволить сотоварищей!       Поднялась шумиха, скрежет металлических решёток и звон падающих кандалов звучали подобно раскатам грома и ударам молнии, кто-то радостно приветствовал соратников, а кто-то досадовал на то, что в тюрьме заключённых держали в нечеловеческих условиях. Как только очередь дошла до Шулюй Куна, он зашёлся в страшном кашле, силясь развернуться и разглядеть спасителя, однако ничего не вышло. Когда дверь была почти открыта, некто резко воскликнул:       — Стой, я сам открою эту камеру! — обладатель голоса оттолкнул товарища в сторону, силой распахнул камеру и тут же рухнул на колени перед Шулюй Куном, который в этот момент лежал на боку спиной к наблюдателю и ёжился от холода, как всеми отвергнутый волк.       Дрожащие узловатые пальцы с мозолями на подушечках случайно или намеренно касались обветренной, потрескавшейся кожи Шулюй Куна, когда некто снимал с него оковы и шёпотом что-то невнятно бормотал под нос. Речи были мягки и наполнены горечью разлуки и радостью долгожданной встречи, однако голос и наречие были чужды северянину. И пусть он мог разобрать слова в силу знаний некоторых языков и диалектов, этот человек был ему незнаком.       — Дорогой, я так долго тебя искал, я больше никогда не отпущу тебя, слышишь?.. Совсем скоро всё закончится, я уйду в отставку, как и обещал, и мы уедем далеко-далеко на край света, подальше от войны. Обещаю тебе, Чун-эр!.. Обещаю!.. — не переставал шептать незнакомец, он говорил настолько тихо, что кроме них двоих никто не мог услышать эти откровения.       Наконец-то сняв тяжёлые оковы, мужчина развернул Шулюй Куна к себе передом, убрал с измождённого лица спутанные волосы и хотел уже было прижаться к нему в поцелуе, как вдруг крупно вздрогнул и недоверчиво отпрянул, громко выпалив:       — Твою ж мать, ты не Чун-эр! — он вскочил на ноги и принялся оттряхивать руки, будто прикоснулся к чему-то грязному. — Кто ты? Где Чун-эр?! Чун-эр!       — Я здесь… — проблеял слабый голос со стороны соседней камеры, кажется, его обладатель был готов вот-вот испустить дух.       — Чёрт тебя дери, мерзкий ублюдок, — эти грубые слова предназначались Шулюй Куну, мужчина сплюнул под ноги, последний раз окинул его презрительным взглядом, а после на всех парах помчался к соседней камере спасать своего возлюбленного. — Чун-эр, я иду к тебе! — его голос вновь обрёл трепет и ласку, которыми ранее случайно он одарил не того.       «Гуван запомнил тебя, если ты ещё раз встанешь у него на пути, то встретишь смерть в загоне для свиней, а костями твоей семьи вплоть до девятого колена будет вымощена дорога к Жёлтому источнику! — мысленно бранился Шулюй Кун, придя в ярость от такого вульгарного и непростительно дерзкого обращения по отношению к своей персоне».       Чем больше северянин ругался и сыпался проклятиями, тем сильнее в жилах закипала кровь. Движимый ненавистью, он с трудом поднялся на ноги и неспеша поплёлся к выходу из камеры, по пути едва не споткнувшись о треснувшую глиняную миску и не упав обратно на пол. Группа людей, которая ранее воспользовалась осадой Санъяна, чтобы вызвались сотоварищей, уже покинула тюрьму, внутри остались одни мёртвые охранники да пара заключённых, неподвижно лежащих за прутьями решёток. Злость отрезвила Шулюй Куна и пробудила крупицы воли к жизни; находя в стенах опору, а в стойком запахе крови — стремление выжить во что бы то ни стало, он снял с циньского трупа, который пришёл с той компанией и пал смертью храбрых, одежду и доспехи, наспех надел их на себя, чтобы не привлекать лишнего внимания внешним видом, а сразу после этого выбрался из подземелья на свободу. Ворох войны играл на руку, ослеплённые сражением солдаты не замечали, что среди них затесался самозванец, и как ни в чём не бывало продолжали исполнять приказы командиров и обрушивать на Санъян море подожжённых стрел и снарядов. Колени подкашивались, грозясь вот-вот уронить костлявую тушу на землю, меч дадао, который он также снял с трупа, перевешивал его самого, перед глазами плавали чёрные круги, тело нещадно лихорадило, однако Шулюй Кун упрямо шёл вперёд, не обращая внимания ни на головную боль, ни на слабость. Заманив в ловушку молодого наездника, который, кажется, дрожал от каждого дуновения ветра, северянин оглушил его броском камня в затылок, спрятал обмякшего юношу за углом первого попавшегося дома и оседлал чужую лошадь, галопом направившись в Чянъань с намерением наведаться к циньскому государю, Фу Цзяню, и прояснить, почему тот не отправил людей на поиски и не вызволил его из лап поганых цзиньцев.       Путь был долог и тернист, зима медленно отступала, уступая место весне, но земля по-прежнему была мерзла́ и упрямо отвергала солнечные лучи, будто боялась, что растаявший лёд пропитает почву и превратит её в топкое болото. По дороге Шулюй Кун встретил заброшенное селение, в котором смог раздобыть простые, не имеющие принадлежности ни к одному из народов охотничьи одежды, лук с поясным колчаном и немного риса, которым утолил голод и восполнил силы. Там же он привёл себя в порядок: смыл с тощего тела грязь, заплёл волосы в высокий хвост и наконец сбрил с лица неряшливую густую бороду, которая невозможно портила его черты. Ночевать под открытым небом и охотиться на дичь было не в радость, поэтому Шулюй Кун заехал в Майчэн и посетил обменную лавку товарищества Дунчжэ, чтобы взять пару лян золота из сбережений, около тридцати лет назад заложенных отцом под проценты. В те далёкие времена банк только начинал вести дела округе Ючжоу, Чжуоцзюне, и для того, чтобы закрепиться на месте, служащие решили наладить дружеские отношения с племенами северных кочевников и отыскать прежнего Великого Шаньюя. Шулюй Вэнь счёл их предложения разумными, поэтому отдал некую сумму на сохранение и подписал договор отпечатком пальца, а по прошествии одного десятка лет сделал своего сына наследником богатств. Когда сянбийский клан Мужун взял округ Ючжоу под свой контроль, дела у банка Дунчжэ пошли в гору и они открыли лавки в каждом уголке Китая, в частности в Майчэне. Кто бы мог знать, что прямой потомок семьи Шулюй, предоставив необходимые данные и подтвердив личность отпечатком пальца, не сможет получить ни ляна и в ответ на предъявления услышит, что во время войны товарищество Дунчжэ разрешает только внесение средств, а изымать их запрещено. Шулюй Кун, единственный наследник покойного Шулюй Вэня, правитель северных кочевых народов, Великий, Подобный Небу Сын не мог взять из банка собственные деньги?! Всепоглощающая ярость накрыла кочевника сокрушительной волной, в один миг он заставил управляющих обменной лавки встать на колени и в страхе просить о пощаде. Поняв, что они крупно ошиблись, служащие завернули в свёрток столько лян золота, сколько было велено, и, раскланявшись в земных поклонах, слёзно взмолились, уговаривая Великого Шаньюя сохранить их никчёмные жизни.       Обеспечив себя средствами, Шулюй Кун сменил армейскую лошадь на обычную, приобрёл лёгкие кожаные доспехи и обновил оружие, подобрав его, исходя из собственных предпочтений и привычек. Кочевник вырос в Чилэчуани, поэтому для него было обыденностью ходить в обмундировании и полной боеготовности. Для того, чтобы добраться до Чанъаня, ему понадобилось больше полумесяца, к тому времени он практически полностью смог восстановить былую форму, его мышцы вновь обрели изгибы, а самочувствие пришло в относительную норму, лишь озноб, периодически прошибающий грудь, и колкая боль в сердце напоминали о делах минувших дней. Когда Шулюй Кун подъезжал к границе города, на горизонте брезжило закатное солнце, потянутое молочной дымкой облаков. Скакун бежал бодрой рысью, отчего дорога вздымалась клубами серой пыли, а на обочины отлетали мелкие камушки. Как только он сбавил ход, чтобы обогнуть холм и вывернуть из пролеска, в тихой глуши раздался душераздирающий вопль, вынудивший северянина резко потянуть поводья на себя и сурово повернуть голову в сторону клича о помощи. Голос принадлежал юноше, его южное наречие резало слух, а крики звучали так отчаянно, словно их обладатель столкнулся с Жнецом, сообщившем ему о смерти. «Ханец», — презрительно выплюнул Шулюй Кун и уколол бока лошади каблуками сапог, чтобы она возобновила движение. С недавних пор он питал глубокую обиду к цзиньцам, поэтому не собирался отзываться на зов.       — Кто-нибудь, помогите!       Омрачив лицо тенью гордости и высокомерия, Шулюй Кун задрал подбородок и упрямо посмотрел вдаль, на границу Чанъаня.       — Меня сейчас убьют, спасите!       Кулаки настолько крепко стиснули поводья, что те едва не затрещали под силой налитых мышцами рук.       — Прочь от меня, демоны засухи, прочь! А-а-а-а-а! Они сейчас укусят меня, помогите! — на миг повисла тишина, а затем её разразил такой пронзительный возглас, что земля, кажется, содрогнулась трижды.       Шулюй Кун смачно выругался, потеряв всякое терпение, развернул коня и на всех парах припустил в направлении вопля, который по мере приближения звучал всё тише и тише. Увидев стаю живых мертвецов, которая загнала юношу в угол меж двумя огромными волунами, он расчехлил лук и стрелы из поясного колчана, натянул тетиву до предела и выстрелил, метясь в голову твари, которая грозилась разорвать когтями лицо несчастного. Следующая стрела насквозь пробила горло того, кто пытался повалить незнакомца навзничь, схватив его за ногу. Двое других были слишком прыткие, поэтому Шулюй Куну пришлось обнажить меч цзянь из ножен и перейти в ближний бой. Завывания мертвецов напоминали скрежет металла о камень, а смердящая удушливая вонь гниющих тел вызывала позывы рвоты. Сражаясь безжалостно и наступательно, в скором времени он одолел всю стаю, получив при этом минимальные потери: пострадали доспехи и верхняя одежда в районе плеч и груди. Стоило перевести дух и повернуться лицом к пострадавшему, Шулюй Кун тут же напрягся и замер, поскольку увидел, как в его сторону с корягой наперевес бежал юноша, явно державший в уме нечистые помыслы. Повинуясь интуиции, северянин принял стойку, готовый отражать нападение исподтишка, однако молодой человек проскочил мимо, разразился боевым кличем и со всего маху ударил по лежавшему ничком трупу.       — Получай, поганый демон засухи! — на одном взмахе он не остановился и под злорадный смех обрушил на неподвижного мертвеца целый ряд рубящий ударов корягой.       С обескураженным выражением лица Шулюй Кун моргнул пару раз, пытаясь понять, снятся ли ему эти бредни или он видит их наяву, но предпочёл остаться безучастным. В этот момент, будто из ниоткуда, выбежала небольшая собачка и приветственно затявкала; молодой человек тотчас отвлёкся от избиения лежачего, отбросил корягу в сторону и со слезами радости на глазах подобрал щенка, одетого в полушубок с кожаным поясом.       — Сяншу, мой малыш, ты вернулся! Я так переживал за тебя! — воскликнул юноша и стиснул пса в объятиях, который, к слову, был совершенно не против такой ласки.       У Шулюй Куна было глаза на лоб полезли от этого вульгарного обращения, но он быстро опомнился и принял невозмутимый вид, по-прежнему оставаясь безмолвным.       — Ой, — юноша наконец-то обратил внимание на стоящего в стороне Шулюй Куна, отпустил собаку и поспешил приветственно сложить руки перед собой. — Молодой господин, я премного благодарен вам за спасение и никогда не забуду вашу доброту и милосердие, — незнакомец поднял голову и обратил сияющий взгляд карих глаз на собеседника. — Я повёл себя грубо, поэтому позвольте загладить вину и как следует представиться. Меня зовут Чэнь Син, имя в быту — Тяньчи, в этом году мне исполнилось шестнадцать лет, мой рост составляет семь чи и девять цуней, вес — сто тридцать цзиней. Недавно мой уважаемый Шифу отошёл к праотцам, поэтому я отправился путешествовать по миру. Одной из моих остановок должен был быть Чанъань, но по пути я угодил в засаду демонов засухи. Если бы вы не пришли ко мне на помощь, я бы стал одним из них.       Оглушённый бесконечным потоком слов, Шулюй Кун долго не мог собраться с мыслями и оторваться от созерцания чёрных глаз, которые с благодарностью смотрели в ответ. Чэнь Син был одет в парчовые ханьские одежды тёмных цветов, с его плеч ниспадал меховой плащ, а волосы были заплетены в замысловатую причёску и украшены изящной заколкой. Мягкий овал лица красила учтивая улыбка, черты гармонично дополняли друг друга и вызывали у смотрящего приятные чувства.       — Не сочтите за грубость, но могу ли я узнать имя своего защитника? — вежливо напомнил Чэнь Син, как только понял, что тишина затянулась.       На последних словах Шулюй Кун выпрямился, как по струнке, и с трудом унял затрепетавшее в груди сердце. Со стороны он наверняка выглядел глупо, молчаливо пялясь на юношу, поэтому, чтобы сохранить лицо, он повторил приветственный жест и, тщательно подбирая слова, изрёк на языке Хань:       — Меня зовут Сян Шу, мне двадцать лет, — он набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы продолжить, но неожиданно понял, что красноречие покинуло уста, стоило увидеть широкую улыбку Чэнь Сина, поэтому на этом его представление закончилось.       — Брат Сян? — Чэнь Син исподволь посмотрел на своего щенка, издал тихий смешок, а после как ни в чём не бывало добавил: — Ты тоже из Хань? О, как же я рад в таких суровых краях встретить брата! Откуда ты родом? Я вот из Цзиньяна!       Северянин намеренно скрыл личность и представился ханьским именем, данным от матери. Находясь на чужих территориях, он предпочитал не выделяться своей принадлежностью к народу теле и не кричать во всеуслышание о титуле Великого Шаньюя, ведь это бы неминуемо навлекло ворох проблем. Однако в том, с какой мягкостью Чэнь Син произнёс его ханьскую фамилию, было что-то удивительное и доселе неизведанное, поэтому он, практически не задумываясь, сбросил с себя образ вольного кочевника Шулюй Куна и предстал перед миром обыкновенным странником по имени Сян Шу.       — Некогда болтать, уже темнеет, нужно пройти через границу, пока не наступил комендантский час, — умело увильнул от неудобной темы Сян Шу, чтобы раньше времени не раскрыть себя. — Если ты тоже путник, то у тебя наверняка есть лошадь, где она?       — Тут такое дело, — неловко почесал затылок Чэнь Син, — когда мой щенок выскочил из седельной сумки, я сразу спрыгнул с лошади, привязал поводья к ветке и отправился на его поиски. Но приключилось несчастье и на меня напали демоны засухи, лошадь так испугалась, что порвала привязь и убежала. Я не знаю, где она сейчас.       «Наивный юноша, — цыкнул про себя Сян Шу и усмехнулся. — С такими тонкими запястьями он курицу нормально связать не может, не то что лошадь удержать, теперь понятно, почему, вместо самозащиты, он позвал на помощь. И как только этот мальчишка добрался до Чанъаня живым?»       Сян Шу окинул Чэнь Сина внимательным взглядом, будто хотел заглянуть в саму душу, довольно хмыкнул собственным мыслям, а после ловко запрыгнул на коня, жестом указав, чтобы тот сел рядом. Юноша опешил от такого предложения, но вскоре радостно хлопнул в ладоши, подобрал щенка, чтобы посадить его в сумку через плечо, и следом забрался в седло. Неопытность в искусстве верховой езды бросалась в глаза: то, как он неуклюже перепутал, какую стопу нужно поставить в стремя, как потерял равновесие, когда перекидывал ногу через спину лошади, как едва не свалился навзничь, стоило тронуться с места, — всё это донельзя позабавило Сян Шу, однако, когда чужие руки обвили его талию в попытке найти опору, стало не до смеха. «Этот ханец не такой, как другие, — рассеянно подумал северянин, выворачивая из пролеска в сторону границы. — Может, мои выводы были поспешны и необдуманны». Пройти таможню не составило труда, поэтому до захода солнца путники прибыли в Чанъань. Город встретил их тихо: торговые лавки закрывали двери, жители неспеша разбредались по домам, на улицы выходили постовые, но, несмотря на уходящий день, столица казалась настоящим оазисом в окружении засушливой пустыни. Среди прохожих можно было встретить как представителей северных кочевников, так и ханьцев, народы мирно сосуществовали друг с другом, разговаривали на родных языках и выглядели так, будто никогда не испытывали лишений и притеснений.       — Куда тебе нужно? — бесцветным тоном спросил Сян Шу и натянул на лицо маску безразличия; он всё ещё не доверял ханьцу, поэтому показывать свою заинтересованность не спешил.       — Мой старый друг живёт в Чанъане, однако приходить в его дом в дорожной пыли будет невежливо, поэтому сегодняшнюю ночь я проведу на постоялом дворе, — Чэнь Син оживлённо озирался по сторонам, любуясь видами столицы. — А куда направляешься ты? Если негде искать ночлег, я куплю тебе комнату! Я обязан отплатить тысячами благодетелями за твою помощь!       «Какой разговорчивый и доверчивый, мы знакомы меньше шичэня, а он относится ко мне так, будто мы давние знакомые, — с этой неясной мыслью северянин сощурил глаза и оглянулся через плечо на Чэнь Сина».       Изначально целью Сян Шу было посетить дворец Вэйянгун и наведаться к Фу Цзяню, однако встреча с Чэнь Сином внесла корректировки в планы. Впрочем, он не был против, поэтому без задней мысли согласился на столь щедрое предложение, взмахнул поводьями и лёгким бегом повёл лошадь к ближайшему постоялому двору.