Phantom bonds

Кровь заливала глаз, стекала по виску липкими ручьями, оседала на шее, прилипала к вороту футболки, к коже — чужой, неузнаваемой от синяков и пыли. Мир плавал, искривлённый, будто пространство колебалось от жара боли, преломляясь, как воздух над раскалённым асфальтом. Сознание то сжималось до точки, то расширялось, заливаясь тусклым, вязким светом страдания. Рэйвен не кричала. Ни одного звука. Только плевалась кровью, когда та заполняла рот, заставляя захлёбываться собственным металлом. Рёбра горели. Каждый вдох был похож на разрез острым скальпелем — от солнечного сплетения до самого позвоночника. Лёгкие отказывались работать, будто в них налили расплавленного свинца. Она пыталась дышать, но каждый вдох превращался в пытку сам по себе — поверх всех остальных. От избитого тела исходил горячий, мучительный пульс, как будто под кожей ходили ножи, каждый шевелился при малейшем движении. Грязь скрипела на зубах, впиталась в дёсны, в трещины губ. Челюсть была сведена от напряжения, как у загнанного зверя, и в этом единственном контролируемом сокращении мышц оставалась последняя тень воли. Наручники врезались в запястья, и металл казался живым. Он тёр кожу с методичной жестокостью, цепляясь за сухожилия, превращая каждое движение в нескончаемое сжигание. Цепь, приколоченная к полу, не позволяла даже приподняться. Она лежала, скрючившись, вся её ось теперь была — бетон и кровь. Ноги тоже были скованы, но боль в голенях, в коленях, в разбитых ступнях — всё это казалось вторичным, исчезающим в фоновом гуле, потому что удары по рёбрам — равномерные, точные, без пауз — вытесняли всё остальное. Каждый удар отзывался эхом в черепе, в позвоночнике, в глазах — как будто сама душа трескалась от перегрузки. Её били по очереди двое. Два огромных шкафа, с телами бойцов, которым давно не нужны эмоции, только механика боли. Один — с головой, словно из гранита, шея будто продолжение плеч. Кожа покрыта пятнами старых ожогов и бледными шрамами, как география войны. Второй — рыжий, с глазами, в которых не было ни капли здравого смысла. Только возбуждённый блеск и нетерпение, как у извращённого ребёнка, которому в кайф играть со сломанной куклой. Они били её с методичной, почти медицинской точностью — без ярости, без криков. Просто выполняли задачу. Рэйвен сопротивлялась. Сначала. Удар коленом в пах вызвал короткое чувство торжества. Она ощутила, как пальцы у одного из них вцепились в живот, как он согнулся, выругался, зашипел, как змея. Тогда она ещё жила. Тогда была искра. Но всё прошло быстро. И теперь всё, что осталось — пульс в висках, сухость в горле и тупое, мутное осознание: они не собираются останавливаться. Она не могла кричать. Голос не поднимался выше рёва крови в ушах. Только тяжёлое дыхание, слёзы не от боли, а от бессилия, от бешенства внутри. От осознания, что тело уже не её. Что всё, что было личным, её границы, её достоинство, разлетелось вместе с первым ударом в лицо. Каждую секунду она ощущала, как от неё откалывается что-то человеческое, как внутри становится пусто, выжжено. Не было страха. Страх — роскошь для тех, кто ещё верит в спасение. Здесь осталась только тоска — чёрная, бесформенная, с металлическим привкусом в глотке. Рации на плечах огромных ублюдков хрипнули: — Хватит. Достаточно. Они переглянулись и просто ушли. Не удостоили её ни взглядом, ни жестом, как не удостаивают внимания мусор после трапезы. Металлическая дверь за ними захлопнулась с хлестким щелчком. Покой, но не облегчение. Камера опустела. Тело болело так, будто в каждом нерве застряла стальная проволока. Боль стала ландшафтом. Она перестала быть событием, стала состоянием. Каждый вдох — будто в лёгкие вливали кислоту. Каждый удар сердца отдавался в ранах, в суставах, в костях. Она не могла пошевелиться. Не хотела. Но ум всё ещё жил. И с этим было хуже всего. Если ей причиняли такое — человеку без сыворотки, то что делали ему? В голове вихрем прокатилось: Они ломают его. Они снова пытаются сломать его. Сознание? Или, может, он уже заморожен? Может, уже лежит в капсуле с заледеневшими ресницами и отключённой душой? Или его держат в комнате рядом, и он… он знает, что она здесь? Дыхание сбилось. Сердце запустилось ударами в хаосе. Сыворотка, текущая по его венам, делает тело прочным — но она не защищает разум. А может, именно она делает всё хуже. Глубже. Дольше. Где-то за стеной скрипнула дверь. Она не могла поднять голову. Даже глаза слепли от крови, от отёков. Слышала, как кто-то вошёл. Шаги. Стул. Дерево зацепило бетонный пол, скрежет прошёл по нервам, как пила. Пауза. И голос. — Принцесса Рэй-Рэй. Холод сковал её нутро. Эрих. Он сел рядом, продолжая тоном старого знакомого, пришедшего в гости без приглашения: — Тебе лучше начать говорить, — сказал он мягко, как будто уговаривал ребёнка слезть с подоконника. — Ты же знаешь, что мы умеем делать. Тебе ведь уже довелось пожить в наших стенах, Рэйвен. Мы умеем не убивать. Мы умеем… затягивать. Смаковать. Её губы чуть дрогнули. Из них вырвался звук. Не слово — всего лишь усмешка. Сухая, будто из сломанных костей. Он замолчал, прислушался. — Вот это уже ближе. — Он прищурился, в уголках его глаз затаилось что-то почти нежное, как у хирурга перед вскрытием. — Давай вспомним, ради кого всё это, а? Твоя мама и сестра… Они ведь не умерли случайно. Они были в списке. Нашем списке. Они были помехами. Как и твой отец — тот, кто верил, что честный труд что-то значит. Он горбатился, пока не сгорел, думая, что защищает вас. А по итогу — трое мертвецов, и ты в цепях. — Он наклонил голову, всматриваясь в ее лицо, выискивая нужную реакцию. — Ты можешь позволить их жертвам раствориться в пустоте… или ты можешь дать этому смысл. Всё, что мы с тобой делаем, может закончиться здесь и сейчас. Просто скажи. Сделай это ради них. Пусть хотя бы их смерть что-то даст этому миру. Или тебе всё равно? Она молчала. В висках стучало. Не от боли — от ярости. Каждое слово Фогеля било по прошлому, по чувствам, по нервам. Но она знала: всё, что он говорит было ядом медленного действия. И не важно, как этот яд пахнет. Фогель продолжал, голос его стал легче, почти игривым: — Ты знаешь, ты гораздо интереснее, чем твой дружок. Он слишком… реактивный. Каждый раз, когда мы упоминаем твоё имя. Моим людям с ним несладко, честно. Поэтому чаще всего нам приходится его усыплять. Он подался вперёд, понизив голос до почти шепота: — Он просыпается с новыми порезами. Новыми точками боли. Ты же понимаешь, пытать человека, пока он в отключке не так весело. Даже электрическая депривация, даже хемогенез с изолированным болевым ответом — без криков это всё… скучно. Рэйвен медленно, мучительно повернула голову. Лицо, всего секунду назад абсолютно пустое исказилось в боли и ярости. Кровь текла из губ, из бровей, из носа. Один глаз почти не открывался. Второй — полыхал. Он не смотрел. Он испепелял. Фогель улыбнулся. Неспешно. — Но я хочу рискнуть. И дать тебе услышать его голос. Я уверен, ты скучала. Он поднялся. Стул снова скрипнул, проезжаясь по нервам. Его шаги растворились за закрывающейся дверью. И вновь — тишина. Только дыхание Рэйвен, тяжёлое и рваное.

***

Она не помнила, в какой момент отключилась. Сознание то выныривало, то снова погружалось в вязкий мрак, как будто её разум подсоединили к чьей-то жестокой игре на переключение света — «вкл./выкл.», без её воли, без предупреждения. Но в этот раз её выдернул не очередной прилив боли. Её разбудил крик. Резкий, сырой, нечеловеческий. Голос, рвущийся из гортани, как будто связки были сделаны не из плоти, а из железа, гнущегося под невыносимым напряжением. Она знала этот крик. Узнала его сразу, с первой же децибелы. Так кричал он — Зимний Солдат — каждый раз, когда его ломали. Когда в лаборатории Гидры вливали в него очередной коктейль из нейропаралитиков, когда электрошоковая стимуляция активировала в мозгу участки, отвечающие за боль, чтобы стереть остатки его личности, чтобы вдавить в плоть код. Сердце её сжалось в одну точку, как под ударом дефибриллятора. Рэйвен резко зажала уши руками, как будто могла отгородиться, как будто ткань могла заглушить агонию, проникающую прямо в спинной мозг. Она зажмурилась, так крепко, что на веках вздулись капилляры, но это не спасло. Каждая нота его мучений пронзала её, как иглы в продолговатый мозг. Она с трудом сгруппировалась в сидячее положение, каждое движение отдавалось адской болью — сломанные рёбра словно перетирались в пыль, и каждый вдох был как вдыхание раскалённого стекла. Но слышать его стоны было хуже. Несравнимо хуже. В груди поднималась токсическая волна ненависти, стремительная, бесконтрольная. Она бы разорвала на куски каждого ублюдка из Гидры. Медленно. Лично. Руками. Без оружия. Получая удовольствие от ощущения того, как уходит жизнь, чтобы отплатить за каждую секунду его криков. Она не просто злилась. Она хотела уничтожать. — Я бы забрала всё… — прошептала она, сквозь стиснутые зубы, смакуя солёный вкус крови и слёз, впитывая в себя чужую боль, как будто могла стать его щитом. — Я бы забрала всю твою боль… Ещё один вопль. Этот длиннее. Глубже. Как будто он разрывал горло, сопротивляясь инстинктивно, как зверь в капкане. Она начала раскачиваться вперёд-назад. Медленно. Как сумасшедшая в изоляции. Как сломанная душа, цепляющаяся за ритм, чтобы не развалиться. — Хватит… хватит… хватит… — прошептала она, но вскоре сама не заметила, как шёпот превратился в сдавленный стон. А потом — в крик. Она закричала. Без слов. Без мыслей. Просто рванулась горлом в воздух, который с трудом протискивался сквозь сломанные ребра. Её голос вырывался из тела, как из клетки. Она не знала, зачем. Она не могла помочь. Она не могла защитить. Но не могла больше молчать. Крик слился с его, и в этом унисонном вопле не было логики — была только беспомощная ярость, боль, страх и ненависть, переходящая в агонию. — Адрес, Рэйвен. И мои ребята больше его не тронут. — Голос Эриха разрезал пространство, как скальпель по живому — точечно, хладнокровно, из динамиков, вмонтированных в верхние углы камеры. Она не ответила сразу. Слова застряли в горле, расплавленные внутренним гневом. И всё же вырвались — искажённые яростью, натянутые на рвущиеся связки: — Ты, кусок дерьма, Эрих! Сукин сын. Чтоб ты сдох, ублюдок! Повисла пауза. На долю секунды мир, казалось, замер, затаился. И тут — снова крик, отчаянный, звериный, как если бы сама душа Джеймса, обугленная и искалеченная, разрывала его изнутри. Мир вокруг Рэйвен рассыпался на части. Каждая клетка её тела отозвалась нестерпимым эхом — не физическим, нет, гораздо глубже. Грудная клетка сжалась, как будто внутренние органы были зажаты в тисках. Она хотела исчезнуть — или убить, другого выбора не было. Все промежуточные эмоции сгорели. Осталась только одна — ненависть. Чистая, концентрированная, как кислота. Она рванулась вперёд — дернулась с такой силой, что в позвоночнике хрустнуло. Цепи звякнули, но не поддались. Наручники, вмонтированные в бетон, не просто механические, усиленные титановой арматурой, будто насмехались над её бессилием. — Адрес, — прозвучало снова. Тот же голос. Спокойный и холодный. Как будто ничего не происходило. Но она всё слышала. Каждый надлом Джеймса, каждую перемену в его голосе — от ярости к боли, от боли к истощению. Она увидела — кровь. Свою кровь. Запястья были разорваны из-за металла врезающегося в кожу, а потом в плоть. Кровь стекала по рукам, капала на бетон холодными алыми каплями. И тут, в полубреду, среди всего этого хаоса, возникла мысль. Не как план или стратегия. А как инстинкт. Почти ритуальный акт. Без слов. Без логики. Если она даст им повод отвлечься… если они увидят в ней угрозу… если они решат, что она готова идти на край… Всё остальное потеряло значение. Она не искала смерти. Она знала, что они не позволят ей умереть — слишком ценная, слишком «живая улика», слишком близко к тайне, которую они пытаются из нее вытащить. Но если боль станет реальной… если кровь станет аргументом… Они прервут его. Они придут к ней. Сделав глубокий вдох, словно погружаясь в воду, она сдвинула руки — острыми, рваными краями металлических наручников прямо по уже повреждённой, сочащейся кровью плоти. Раз. Ещё. И ещё. Без крика, без эмоций. Как машина. Как жрица, приносящая себя в жертву — механически, точно, целенаправленно. Боль разлилась по нервным окончаниям лавой — густой, вязкой, беспощадной. И где-то глубоко внутри, на грани сознания, что-то отсоединилось — как будто её «я» отступило в сторону, чтобы не мешать действовать телу. Диссоциация. Чистая фокусировка. Только цель. Кровь вытекала всё быстрее — густая, тёмная, слипающаяся в комьях на запястьях. Бетон под ней, впитывая её, превращался в живую карту боли, каждая капля которой говорила: «Смотри. Я здесь». И вдруг — почти оглушающая тишина. Джеймс замолчал. Пространство замерло, застыв в нескольких секундах абсолютной, звенящей, почти невыносимой тишины. И затем — звук. Шаги. Сразу несколько пар. Крики. Команды. Суета. Дверь с треском распахнулась, разрезав темноту полосой ослепительного света. Кто-то ворвался в помещение, резким движением повалил её на бетон. Чьи-то руки выкрутили её собственные, другая ладонь вжала голову в пол. Она чувствовала боль где-то сбоку, в плечах, в пояснице, но теперь она была другой, как фон, как шум за занавесом. Всё, что имело значение — это то, что он больше не кричал. Его голос, этот звериный, изломанный крик, исчез. — Жгуты! Срочно! — услышала она сквозь белый шум. Удар по затылку пришёлся быстро, неожиданно, и тьма сомкнулась моментально, как волна, накрывшая с головой. Но последней её мыслью было не отчаяние. А странное, почти парадоксальное чувство облегчения.

***

Очнуться было всё равно что вынырнуть из темной, вязкой бездны, полной криков, боли и липкого ужаса. Глаза не хотели раскрываться, ресницы слиплись от засохшей крови, пота и грязи. Казалось, сама кожа стала чужой, натянутой, горячей, как будто горела. Запястья ощутимо стягивали бинты, поверх которых неизменно впивались в кости наручники. Всё тело ныло, но очнулась она не от боли. А от прикосновения. Тёплого. Мягкого. Настолько бережного, что на миг всё остальное исчезло. Чьи-то шероховатые пальцы касались её щеки, и в этом прикосновении было столько человечности, что Рэйвен не могла не поверить — всё, что произошло, было сном. Блядским сном. Что она не у Гидры. Не было ни пыток, ни боли. Что она сейчас откроет глаза, и он будет рядом, в её постели, небритый, полусонный, с хрипловатым «доброе утро». Она медленно разлепила веки, чтобы окончательно проснуться от шока. Джеймс. На коленях перед ней. Настоящий. Настолько реальный, что мир снова начал дышать.