Phantom bonds

Лицо Джеймса было бледным, покрытым пятнами сажи и крови. Ссадины прорезали кожу от скулы к подбородку — глубокие, будто его не били, а сдавливали голову нагретыми до бела тисками. Было похоже на следы после использования электротермических захватов — метода боли, применяемого в допросах при полной иммобилизации жертвы. Под ногтями у него была засохшая кровь, правая бровь рассечена, губа раздута и треснула. Длинные волосы, обрамлявшие его искалеченное лицо, слиплись от бесчисленных слоев пота и крови. Но он был на ногах. Вернее, на коленях. Живой, несмотря на невозможное. Регенирация держала его на плаву, но даже она не справлялась с повреждениями такого уровня. Его тело подрагивало от напряжения, но взгляд… Взгляд был чистым. Он смотрел на неё, и в этих серо-голубых глазах было всё: тревога, нежность, почти нечеловеческая тоска. Он прошептал: — Ты жива… И только тогда она рванулась к нему. Боль пронзила ребра, спину, шею, но она не чувствовала ничего, кроме его тепла. Обняла, как могла, пальцы дрожали. Из него вырвался болезненный выдох, почти стон, но спустя мгновение его руки обвили её в ответ. Одна — живая, дрожащая. Вторая — холодная, металлическая, едва касаясь, будто он боялся сделать ей еще больнее. Они сидели так. Просто дышали. Вдвоём. Слёзы вновь потекли по её лицу, смешиваясь с потом и кровью. Его пальцы начали автоматически перебирать её волосы. Молча. Осторожно. Будто боялись разбудить. Она приподнялась и, взглянув ему в лицо, прошептала: — Что ты тут делаешь? Он попытался улыбнуться. Уголок рта дрогнул. — Так… мимо проходил. Зашёл в гости. Из неё вырвался смешок — короткий, нервный, но настоящий. То ли от абсурда, то ли от безумного облегчения. Она не выдержала и снова прижалась к нему. Его запах был всё ещё знакомый, несмотря на кровь и химию. — Что ты делаешь здесь? В этой камере, — повторила она чуть позже, когда тишина перестала быть щитом, а стала тяжестью. Баки чуть отстранился, словно каждое её слово отбрасывало его назад. Плечи поникли, как у человека, который устал сражаться даже с гравитацией. Он не смотрел на неё — только вниз, туда, где пол был холодным, шероховатым и, возможно, единственным, что сейчас казалось настоящим. — Очнулся здесь. Увидел тебя и… — Он, наконец, поднял на неё глаза. В них было что-то нечеловечески уязвимое. — Подумал, что это сон. Рэйвен фыркнула — коротко, глухо. Без намёка на веселье. Это был тот хриплый, надломленный звук, который издаёт человек, когда правду уже невозможно выговорить, но ещё тяжелее — молчать. Не ей одной происходящее казалось сном. Он медленно опустился рядом, осторожно, будто под ним могла провалиться земля. Оперся спиной о стену, оставив между ними пространство — крохотное, но значительное. Он не приближался, не пытался приблизиться. Словно каждое лишнее движение могло нарушить хрупкое равновесие между её безразличием и его виной. Или, что хуже, между молчанием и последним шансом. Она чувствовала его взгляд — тёплый, жгучий, неловкий. Он скользил по её чертам, как будто хотел выучить их наизусть, но не имел на это права. Она не ответила тем же. Её глаза уставились куда-то в точку перед собой, в серое, в никуда — туда, где легче прятать боль, чем говорить о ней. — Я искал тебя, — произнёс он почти шёпотом, с тем дрожащим оттенком, каким произносят молитвы, когда уже не верят в Бога, но всё ещё надеются быть услышанными. Она прикрыла глаза. Не от усталости — от того, что слова ранили. От того, что они всё ещё имели значение. — Нашёл, — выдохнула она, когда молчание стало невыносимым. — Но поздно. В её голосе не было укоров. Ни злости, ни горечи, ни облегчения. Только ровная, чужая интонация. Он замолчал. Проглотил воздух, будто в нём застряли слова, не готовые быть произнесёнными. И всё же, спустя мгновение, выдавил: — Поздно — это когда больше ничего не чувствуешь. И тогда она, наконец, повернулась к нему. Не потому что хотела — потому что не могла иначе. Её глаза встретили его взгляд, и это был не просто взгляд — это была бездна. Из той, что манит, пугает и в то же время обещает — если не спасение, то хотя бы честность. — А я чувствую, — прошептал он тихо в страхе спугнуть собственную уязвимость. — И, кажется, слишком много. Особенно то, чего… чувствовать не должен. Её сердце глухо сжалось. Эти слова несли в себе не оправдание, а приговор. Ей было мучительно — слышать, что он считает себя недостойным даже чувств. Но ещё мучительнее было признавать, что она тоже в это верила. Пусть и не вслух. Пусть и с содранной кожей. Он был частью того, что растоптало её прошлое. Частью того, что сделало её той, кем она стала — сломанной, ожесточённой, чужой даже самой себе. Но вместе с этим… он был и единственным, чьё присутствие, несмотря на всё, оставляло внутри живое место. Болезненно живое. Они смотрели друг на друга, молча, как будто каждое слово могло обрушить хрупкое равновесие между тем, что было, и тем, что ещё держало их на плаву. В воздухе повисло нечто невыносимое — не вопрос, не обвинение, а осознание боли, которую невозможно выговорить. И вдруг Рэйвен, почти неуловимо, изогнула уголок губ в насмешливой, неровной полуулыбке — не разбитой, а скорее выжившей вопреки. — Забавно. Я думала, если когда-нибудь снова тебя увижу, — её голос был хриплым, чуть дрожащим от того, что сдерживала внутри себя слишком долго, — единственное, о чём буду думать — как сломать тебе челюсть. Баки слабо усмехнулся. Его улыбка была обречённой, с примесью печали, почти как у человека, который с этим наказанием уже внутренне согласился. — Ты и без этого всегда попадала в самое больное, — тихо сказал он, не пытаясь отшутиться. Просто признавая факт. Улыбка медленно сошла с её лица. Осталась только усталость. — Знаешь, о чём я думаю сейчас? Он встретил её взгляд. В нём была опаска — не перед ней, а перед тем, что она могла сказать. Как будто слова могли ранить глубже, чем всё, что было до этого. Но всё равно он хотел знать. Потому что боялся молчания сильнее. — Я думаю, что мне уже всё равно. Всё равно, выберусь ли я отсюда живой или нет, — её голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным. Словно она говорила не о своей жизни, а о чьей-то чужой. Баки уже открыл рот, чтобы перебить её, чтобы возразить, но она заговорила снова, не оставив ему на это шанса. — А ты должен, — добавила она. Он смотрел на неё с недоверием. В её тоне не было ни вызова, ни иронии. Лишь простая, выстраданная серьёзность. — Рэйвен… мы выберемся отсюда. Но она только измученно, почти ласково, улыбнулась. На секунду её лицо стало мягче, но в глазах всё равно оставалась темнота — не как тьма, а как бесконечная усталость, которая не уходит даже после сна. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух был обманом, а не жизнью. Она отвернулась, откинула голову назад и прикрыла глаза. Он не отводил взгляда. В её молчании было больше смысла, чем во всех их словах. — Я знал, где ты, — нарушил он тишину. Его голос был сдержанным, но внутри него кипел шторм. — Видел тебя. Ты смеялась с кем-то на улице… Она чуть приоткрыла глаза. Ждала продолжения. — Мне стало страшно, — признался он. — Что я снова всё испорчу. Она повернулась к нему. Медленно, потому что каждое движение отзывалось болью. — Порченное уже не испортишь, Баки, — произнесла она глухо. Его имя с её губ звучало как нечто невозможное. Как прощение, которое она ещё не осознала. Он вздрогнул. Её голос, её взгляд, её слова — всё это било сильнее, чем кулаки. И всё же он не мог отвести взгляда. — Должно пугать не то, что ты сделал, — продолжила она чуть тише. — А то, что я всё ещё хочу, чтобы ты жил. Она снова улыбнулась. Криво. А он смотрел на неё, и в его глазах отразилась такая нежность, такая бескрайняя боль, что на миг мир сжался до одной только камеры, одного дыхания, одной души. — Я того не стою, — прошептал он, опуская взгляд, будто пряча вину под землю. — Мы все не стоим, — её голос стал едва слышным. — У каждого на это свои причины. Но… — она замолчала, перевела дыхание и выдохнула: — Но я смотрю на тебя — и почему-то совсем не хочу ломать тебе шею. Просто хочу, чтобы ты был. В его глазах мелькнуло изумление, почти детское. А за ним — тепло, чистое и хрупкое, как стекло на солнце. Он не верил. Не верил ей. — Что бы ни случилось… держись за себя, — прошептала она, почти беззвучно. — Я знаю, ты сможешь. Её рука сжалась в бессильной попытке прижаться к ребру — кашель вырвался резко, будто лезвием по горлу. Он немедленно потянулся к ней, тревожно. — Дай мне осмотреть, — голос стал твёрже. Она подняла ладонь, останавливая его слабо, но упрямо. — Здесь ты пластырь вряд ли раздобудешь, док, — хрипло усмехнулась она. Но Джеймс не остановился. Осторожно опустился рядом, приподняв край её футболки. Его руки двигались медленно, почти с благоговением, как будто он боялся причинить ей ещё боль. И только сейчас она поняла: его движения в целом были заторможенными, взгляд мутноватым, но не от боли. он был под чем-то. Под воздействием препарата. Его ослабили, чтобы уязвить окончательно. Пальцы осторожно скользили по её боку, проверяя кости. И с каждым движением тревога в его глазах сменялась чем-то другим. Злостью. Той, что приходит, когда понимаешь, что не защитил. Но руки его оставались бережными, почти ласковыми. — Ребята не очень гостеприимные, — горько улыбнулась она, отзываясь на его молчаливую ярость. Он сжал челюсть, брови сошлись в гневной складке. — Им будет больнее. Я буду ломать руки каждому, кто тебя тронул. — Лучше ноги, — хрипло парировала она, не отводя взгляда. Он застыл, смотря на неё, и в его глазах закипала ярость, такая безудержная, что, казалось, могла сжечь всё на своём пути. Он представлял, как эти люди били её — целенаправленно, методично, как по груше. И это убивало его изнутри. — Сможешь привстать? — спросил он и, не дожидаясь ответа, осторожно взял её за локоть, помогая подняться. И в этот момент — шаги. Глухие, уверенные. Приближающиеся. Они переглянулись. Во взгляде — всё: тревога, прощание, ярость, мольба. Но слова, всё ещё не произнесённые, остались витать в воздухе. Дверь распахнулась. Вошли двое — те самые, чьи кулаки оставили следы на её теле. А за ними — Эрих. Баки сорвался с места, инстинктивно занося кулак. Но препарат, тягучий, как яд, тормозил движения. Он не успел — игла в шею, и всё поплыло. Колени предали первыми, тело качнулось, он едва держался в сознании. Рэйвен вскрикнула, рванулась к нему, но цепь, что приковывала её к бетонному полу, рванула обратно, не давая ей и шанса дотянуться. Она могла только смотреть, как он падает. И ненавидеть себя за свою беспомощность. — Возлюбленные, наконец, воссоединились, — негромко, почти задумчиво проговорил Фогель, его голос скользил по воздуху, как лезвие по обнажённой коже — тихо, но с обещанием боли. Он сделал несколько ленивых шагов вперёд, не сводя глаз с Рэйвен, словно наслаждаясь каждой секундой этой постановки, в которой он был режиссёром, актёром и палачом одновременно. — Признаюсь, Рэйвен, твоё сердце куда более мягкое, чем я думал. Такая готовность простить того, кто, по сути, уничтожил последнюю крупицу твоего прошлого… как трогательно. Он говорил почти ласково, как старый знакомый, от которого не ждёшь ножа в спину. — А нас, Гидру… меня… — он сделал ударение на последнем слове, подходя ближе, — ты так и не простила? Всё ещё отказываешься поделиться тем, что могло бы стать основой для новой эры? Информацией, которая, возможно, спасёт тебе жизнь? Спасёт вас обоих? Рэйвен молчала. Не шелохнулась. Её взгляд был прикован к Баки, которого всё ещё удерживали лицом вниз, вдавленного в бетон, будто он всё ещё представлял угрозу. Хотя он едва держал глаза открытыми — ресницы дрожали от усилия не провалиться в небытие, губы были сухими и побелевшими, дыхание — рваным. И всё же он пытался удержаться, ради неё, вопреки яду, боли, всему. Их взгляды пересеклись, и время сжалось в узел, в котором не оба не нуждались в словах для того, чтобы понять друг друга. Фогель вздохнул с преувеличенной театральностью и, будто разочарованный ходом диалога, произнёс: — Ну что ж… Придётся действовать иначе. Он вытащил пистолет из кабуры с безмятежной, почти медитативной грацией, как будто доставал ручку, чтобы подписать контракт. Палец мягко скользнул к курку. Он отвёл затвор. Звук щёлкнул, как выстрел по нервам. И он медленно, с демонстративной жестокостью, навёл оружие на голову Баки. Сердце Рэйвен стукнуло так резко, будто кто-то снова ударил по ребрам изнутри. Боль отозвалась эхом — в груди, в горле, в кончиках пальцев, которые сжались в кулаки до белых костяшек. — Если хочешь, чтобы он «просто был», — прошептал Фогель, почти ласково, — будь хорошей девочкой. Спаси своего принца. Рэйвен медленно, словно сквозь вязкую гущу отчаяния, перевела взгляд на него. И, собрав в одном единственном выражении лица всё презрение, на которое была способна, — улыбнулась. Эта улыбка не имела ничего общего с радостью — в ней было хищное, тлеющее зло. — Стреляй, — произнесла она холодно. Лицо Фогеля дрогнуло — едва заметно, но достаточно, чтобы она это уловила. Он был мастер самоконтроля, знал цену каждой эмоции, но на краткий миг в его глазах промелькнуло нечто: удивление, может быть даже… неуверенность. Он явно рассчитывал, что она сломается. Что закричит, заклянёт, закроет Баки собой. Он слышал их разговор, и был уверен — она никогда не позволит себе потерять его. И теперь эта уверенность дала трещину. Он не нажал на курок. Он замер. И, не отводя взгляда от Рэйвен, спросил с тяжестью в голосе: — Это твоё последнее слово? Она не ответила. Не моргнула. И это молчание было громче любых криков. — Значит, твоё прощение ещё нужно заслужить, — сказал он, и в голосе его было что-то тёмное, надломленное. Джеймс дёрнулся под захватом. Рэйвен перевела на него взгляд, но её лицо не изменилось. Она не позволила себе сорваться. Не дала Фогелю прочесть её. — В таком случае, — произнёс он, — попрощайся со своим верным псом. Палец чуть потянул курок, и тогда она заговорила. — Или ты, Эрих, — её голос резал, как лезвие по стеклу, — попрощайся с последним шансом на успешное завершение разработок моего отца. Он замер. — Ты правда думал, — продолжила она, медленно, с ядом в каждом слове, — что я не знаю, насколько он ценен? Ты говоришь с дочерью Джоша Эбернатти, ублюдок. Думаешь, я храню только адрес? Секунда тишины. Потом — смех. Он разлился по камере, как гнилой ветер, отскакивая от стен, пробирая до костей. Смех, полный притворного восторга, почти преклонения. — Ты удивительна, — сказал он, убирая оружие и подходя ближе. Присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Где ты была всю мою жизнь? Пальцы коснулись её щеки — нежно, как будто это был жест влюблённого. Она дёрнула головой, но он схватил её за подбородок, сжимая ее лицо в крепком захвате холодных пальцев. — Наконец-то достойный противник, — прошептал он, и его губы накрыли её, грубо, вульгарно, как клеймо. Она зашипела, закрутилась, но он не отпускал. Баки зарычал — звериным, животным звуком, вырвавшимся из глубин ярости, из старого кода, из инстинкта защитника. Он почти сорвался, выкручивая железную руку из захвата, но его тут же прижали с новой силой. Когда Фогель, наконец, отстранился, она посмотрела ему в глаза с таким выражением, которое можно было бы запечатлеть на иконостасе гнева. Медленно, не отводя взгляда, плюнула ему в лицо. Ответом на что, его губы снова тронула легкая ухмылка, после чего он поднялся. Протёр щёку бумажной салфеткой. Аккуратно сложил её и убрал в карман, будто вычёркивал пункт в длинном списке ритуалов. — Уведите его, — произнес он, даже не оборачиваясь. Баки подняли. Его тело, ослабшее и вымотанное, едва держалось на ногах — они подгибались, не слушались, словно принадлежали уже не ему. Но он всё ещё боролся. Он заставлял себя стоять, заставлял не терять её из виду. Его глаза, затуманенные болью и ускользающим сознанием, с отчаянной решимостью искали её взгляд — будто только в нём был остаток силы, только в нём смысл не сдаться. Он держал веки силой воли, напрягая последние резервы, упрямо, как солдат на грани падения. Но яд, впрыснутый в его кровь, уже уверенно прокладывал путь. Зрение поплыло, колени дрогнули. И в какой-то момент, когда напряжение стало невыносимым, его голова медленно, почти с извинением, опустилась ему на грудь. Он вырубился. Дверь захлопнулась с глухим металлическим звоном — и тишина, пронзающая, словно выстрел. Рэйвен издала первый по-настоящему горький всхлип. И, позволив себе слабость, которую прятала так долго, прижала лицо к коленям. Слёзы побежали по её щекам — и несли в себе всю боль, ярость и одиночество этого ёбаного мира.