Яблоня и яблоки

– Вы опоздали, Александр Сергеевич. Снова. Саша молча стоит у входа в кабинет, пока его глаза блуждают по потолку и стенам, никак не желая встретиться с холодным, пронизывающим до глубины души взглядом Мартына Степановича. Что удивительно – он не перечит, не пытается выкрутиться, а только молча слушает. В прочем, слушать то и нечего. Пилецкий в последнее время перестал отчитывать его перед всеми. Он стал выбирать для разбора полётов время – поздний вечер, а место – свой личный кабинет. Саша стал проводить там даже слишком много времени, что не могло не радовать его, а вот Пилецкого – наоборот, ужасно бесить. Пушкин будто специально каждый день нарушает устав и правила лицея, что сам "надзиратель", как его прозвали лицеисты, каждый день отчитывает Пушкина. И как бы ему не надоедало – он не остановится, пока Пушкин не начнёт ходить по струнке и не станет самым примерным. – Я жду, Пушкин. Объясните своё опоздание. Чем вы занимаетесь вместо подготовки к занятиям? Пушкин молчит, всё ещё не глядя на него. – Приношу свои глубочайшие извинения, Мартын Степанович, я могу пообещать вам, что такого больше не повторится. Язвительно сказал он, глядя куда-то в окно, за спину Пилецкого. Стоило Саше перевести взгляд, как он тут же прочитал по его губам "Толку от этих обещаний", однако сказал надзиратель совсем другое. – Присядьте. Поговорим позже. Пушкин уже знал, что сегодня его снова вместо того, чтобы отпустить на отбой – поведут в кабинет Пилецкого. Это уже стало некой традицией. Пока его не отругает Мартын Степанович – спать не ляжет. Этот строгий тон, холодный взгляд и безразличие с некоторыми проблесками раздражения ужасно нравились Саше. Особенно нравилось выводить его на более грубые высказывания, а после, едва сдерживая улыбку, наслаждаться ими. Никто не мог поверить, что Пилецкий так почтит своим вниманием именно Пушкина. Пока ему все соболезновали – сам Александр радовался, словно малое дитя. Занятие пролетело так быстро, словно его и не было вовсе. Пока Пушкин ничего не слушал, а лишь наблюдал за расхаживающим по классу Надзирателем, который рассказывал что-то, видимо, очень интересное, а Сашу волновал лишь его образ. Слишком ровная осанка, идеально выглаженная одежда без единой складки, ровный тон и чёткие, размеренные движения. Пушкин уже не раз пересёкся взглядами с Пилецким, однако это не заставило его обратить внимание на то, что он рассказывал. Саша по-прежнему любовался им и тем, как Надзиратель каждый раз смотрит на него, то ли с осуждением, то ли с сожалением, то ли с явным раздражением. К несчастью Саши, урок подошёл к концу. Лицеисты молча вышли из кабинета, ещё весёлые и полные энергии. – Пушкин, лучше бы вы так слушали на уроке, как наблюдаете. Пилецкий ни о чём не догадывался и Сашу это не беспокоило. Ему даже нравилось, что оставляя надзирателя в неведении у него появится возможность проводить с ним больше времени. Если же кто-то узнает – его тут же отправят домой и Царскосельский лицей останется лишь приятным воспоминанием, как и Мартын Степанович. – Прошу прощения. В данной ситуации я не в силах себя контролировать. Пушкин говорит как и всегда – с яркой улыбкой и будто сдерживая смех. В разговоре с преподавателем его почему-то одолевало необъяснимое счастье, а он и не пытался сдерживать его. – Коль не можете совладать с собственным разумом – идите к лекарю. На это Пушкин ничего не ответил, хотя он и не слушал. Пилецкий сидел за своим столом и, судя по всему, проверял только что написанные работы. Тишина заполняла комнату, нарушаемая только шумом за закрытыми дверями кабинета. Пушкин стоял здесь уже слишком долго и Пилецкий это заметил. Однако для лицеиста время текло совсем по-другому. Надзиратель отложил перо и перевёл взгляд на Пушкина. – Вы что-то хотели, Александр Сергеевич? С ответом Пилецкому пришлось подождать, Саша был так глубоко в своих мыслях, что не сразу его услышал. Только он открыл рот, чтобы произнести ответ, но его прервали. – Идите и готовьтесь к следующему занятию. Не тратьте время на пустые разговоры. Саша с некоторой досадой кивнул и молча ушёл, закрыв за собой дверь. Пилецкий всегда казался ему слишком странным и противоречивым человеком. То он любит своих учеников и заботится о них, как родная мать, то грозится выпороть розгами и отстранить от экзамена. Со временем и Саше стало казаться, что он понимает Мартына Степановича. Поведение некоторых лицеистов оставляло желать лучшего, а у некоторых вовсе выходило за все рамки. Он и сам отличился, что Пилецкий ещё неделю читал ему нотации каждый вечер. За дуэль Пушкин был наказан в полной мере. Как сейчас помнит, что Надзиратель в тот день был очень зол и не раз упомянул, что «Если бы не устав – он бы выпорол Пушкина как следует.» А Саша лишь смеялся. И так постоянно – если он не засыпает на ходу, стоит увидеть где-то вдалеке силуэт Пилецкого, как улыбка сама появляется на лице. И Пушкин сам временами это ненавидел. Ненавидел себя, что не выпускает из мыслей преподавателя, что делает всё возможное, чтобы с ним встретиться. Но эта ненависть тут же пропадала, когда он слышал, что Пилецкий снова рассказывает им что то или говорит «С вами я поговорю после занятий.» Эти короткие фразы, вечерние лекции и особое внимание к поведению будто заставляли Пушкина чувствовать себя особенным, не таким, как остальные лицеисты. Пилецкий редко злился прилюдно, показывал эмоции при учениках или позволял усомниться в своём профессионализме. Он будто был совсем идеальным, без единого изъяна как в поступках, так и в мыслях. И за эту его идеальность его ненавидел каждый, у кого он преподавал. Будучи всегда одним из самых ответственных и строгих преподавателей лицея Пилецкий требовал того же от своих учеников, однако те и не собирались его слушать. Только стоило ему появиться в поле зрения – все учатся и даже намёка на безделье нет, однако как только он исчезает – правила идут к чёрту и всё возвращается на свои места. Лицеисты были такими, но Пушкину было плевать, есть Пилецкий или его нет поблизости – он будет делать, что захочет. Пусть его забирают, пусть отчитают, да пусть хоть выпорют розгами, чем ему всегда грозит сам Мартын Степанович, его это не остановит. Если это единственный способ привлечь его внимание – Пушкин будет демонстрировать своё непослушание, чем бы ему это не обернулось позже. За этот, кажется, весьма короткий день Саша устал даже больше, чем за все предыдущие. Пока они втроём дошли до своих комнат он едва не заснул на ходу. Падая на мягкую постель, Пушкин готов был прямо сейчас провалиться в сон прямо в форме, ведь сил не было даже на то, чтобы переодеться. В мыслях был только сладкий сон, но в один момент в воспоминания врезалась фраза Пилецкого «Поговорим позже». Стоит наведаться к нему, пока за Сашей не пришли другие преподаватели. Нехотя вставая с постели Саша побрёл на этаж выше в кабинет Надзирателя. Чем ближе он подходил – тем дальше уходил сон. Очередная воспитательная беседа, которую он пропустит мимо ушей и запомнит из этого только безупречную осанку и холодный взгляд Мартына Степановича. Уже стоя перед дверью Саша всё никак не мог собраться с мыслями и постучать. Впервые он так волновался перед очередной беседой с ним. Обычно в его кабинет Пушкин заходил без стука и с яркой улыбкой, что, конечно же, не устраивало Пилецкого и он требовал выйти и зайти «Как подобает». Но теперь будто вокруг была гробовая тишина. Её нарушал только скрип пера, которым писал Пилецкий в данный момент. Саша выдыхает и наконец раздаётся три ровных удара. – Войдите. Саша ещё мнётся некоторое время, однако отгоняет прочь волнение, пару раз похлопав себя по щекам. «Это обычная беседа, как всегда». Дверь со скрипом открывается и Пушкин заходит, закрывая её за собой. – Добрый вечер. Вы хотели меня видеть? Перед столом, как и всегда, стоял стул, на котором Пушкин сидел каждый вечер и его отчитывали за очередной проступок. – Присядьте. Говорит Пилецкий, не отрываясь от своего занятия. Саша садится, закинув ногу на ногу, что Пилецкого явно смущает, ведь он слегка хмурится, однако не говорит на это ничего. Надзиратель не спешит начинать разговор, решив сначала закончить с бумагами, а Пушкина это ни капли не смущает. Он здесь хоть до утра просидеть готов, если Мартын Степанович останется сидеть напротив. Перо всё же откладывается, а взгляд Пилецкого обращается к Саше. – Что скажете в оправдание? – В оправдание чего? – Своих ежедневных опозданий. Пилецкий смотрит на него холодно, совсем невозмутимо, и, признаться честно, у Саши по коже пробегают мурашки, однако он умело скрывает свои эмоции. – Скажу вам честно – продолжал Пушкин, скрестив руки на груди и переводя взгляд на луну за окном. – я просто не захотел приходить в такую рань. Хотелось выспаться. – Что же вы ночью делали, раз не выспались? Пушкин усмехается, слегка опуская голову. – Знаете, меня каждый вечер до полуночи отчитывает один злой преподаватель из нашего лицея, каждый день я сижу в его кабинете допоздна, оттого и не высыпаюсь. Может, поговорите с ним? Вы, кажется, хорошо знакомы. Саша пристально наблюдает за его эмоциями, чтобы увидеть хоть проблеск раздражения, и ему это удаётся. Мышца на лице Пилецкого дрогает, заставляя маску безразличия треснуть. – Если бы вы не опаздывали, не устраивали дуэлей и вели себя как подобает – вас бы никто не отчитывал. Весьма понимаю этого преподавателя. Саша сдерживает смех, отчего на его лице появляется нелепая улыбка. – Тогда передайте уважаемому преподавателю, что я даю обещание завтра в назначенное время сидеть за партой как штык, если он сейчас отпустит меня спать. Пушкину не хотелось бы смеяться ему в лицо, иначе эти уединённые беседы закончатся раз и навсегда. – Толку от ваших обещаний – что с козла молока. Или вы думаете, я вас плохо знаю? Пушкин поджимает губы, отводя взгляд снова. Смотреть в глаза Пилецкому для него – настоящая пытка. Он полностью прав, знает Сашу как никто другой. Однако, единственного ему ещё не удалось понять. Он никогда не обращался к Александру по имени, может, фамилии, имени и отчеству, и исключительно на "вы". Как бы Надзиратель не относился к юному поэту – он уважает его. Мартын Степанович вдруг встаёт так резко, что в полной тишине скрип его стула отдаётся эхом. – Пойдёмте со мной. Сказал он, как и всегда холодно и без малейшей дрожи или сомнения в голосе. Саше ничего не остаётся, как следовать за ним. Этаж за этажом пролетают и они всё больше приближаются к выходу. Пушкин откровенно не понимал, куда и зачем его ведут, но шёл за Пилецким, молча и без сопротивления. Они выходят на улицу и прохладный весенний воздух бьёт в лицо, освобождая от оков душных этажей лицея. Мартын Степанович не сбавляет шага, а Пушкин лишь на секунду останавливается, чтобы глаза привыкли к темноте. Луна освещала всё достаточно, чтобы видеть дорогу. Яблоневый сад, что располагался прямо напротив лицея уже начал цвести и белые лепестки усыпали тропинку, по которой Саша шёл за Пилецким, всё ещё не задавая вопросов, хотя очень хотелось спросить хоть что то, чтобы просто завести разговор. Да и что таить, ему и правда было интересно, куда его ведут. С ровной тропы Пилецкий вдруг свернул на поляну у реки и стал спускаться вниз. Любопытство распирало, и Пушкин не смог его сдержать и всё таки задал интересующий его вопрос. – Скажите, Мартын Степанович, вы уводите меня подальше от лицея, чтобы никто не услышал, как вы меня розгами выпорите? Спросил его с привычной язвительностью Пушкин, спускаясь за ним и догоняя, теперь они шли наравне. – Ваше счастье, Пушкин, что такие воспитательные меры запретили. Будь моя воля – на вас бы живого места не осталось. Пилецкий всё же спустился и остановился неподалёку у ивы, сложив руки за спину. Этот пейзаж и правда навевал некое расслабление. Прохладный ночной воздух, журчание воды в реке, сверчки и отражение полной луны. Пушкину казалось, что лучше места для вдохновения не найти. – И всё-таки, я полностью серьёзен. Зачем мы здесь? Хотел бы Пушкин присесть на траву и отдохнуть, однако белая ткань брюк этого не позволяла, поэтому он опёрся рукой о дерево и наблюдал за течением, изредка переводя взгляд на Пилецкого, что стоял невозмутимо, словно памятник. – Вы говорили, что плохо спите. Свежий воздух помогает расслабиться и крепче спать. Надеюсь, после вы не будете опаздывать на мои уроки. Пушкин усмехается. Вряд ли он сдержит обещание, поскольку спать его Пилецкий не отпустил. – И всё таки, позвольте я задам ещё один вопрос. Надзиратель смотрит на него через плечо, некоторое время молчит, а после снова переводит взгляд на речное течение. Пушкин всё понял. – Почему всегда за любое нарушение правил виноватым в первую очередь становлюсь я? Всё-таки, могу заверить, что я не единственный, кто не соблюдает их. – Это вы на своих друзей намекаете? Всё очень просто. Иван Пущин – хоть и участвует в ваших проделках, но остаётся примерным лицеистом, и, по большей части, вы его на это и подстрекаете. А Константин Данзас следует за мнением близких ему друзей, не более. Так или иначе, инициатором всегда являетесь вы и даже не пытайтесь это отрицать. Пушкин всё же замолчал на некоторое время, залюбовавшись снова ровным станом своего преподавателя. Подумать только, они совершенно одни сейчас находятся здесь и никто не может нарушить эту идиллию. Саше хотелось бы подойти ближе, коснуться его предплечья, а руки Пилецкого сложены так, словно он только этого и ждёт. Но не стоило пользоваться его вниманием. Лучше было бы вновь завести непринуждённую беседу. – А вы прямо-таки все грехи на меня записали. И всё-таки, в кабинете у вас каждый вечер отсиживаюсь только я, не находите это несправедливым? Саше будто показалось, что Пилецкий усмехнулся. – Милый мой, вы ещё слишком юн и явно не понимаете, как устроено общество. Вот вам простой пример. Представим, что... Он задумался на секунду, переводя взгляд в сторону лицея. – ...вы нашли в своём саду яблоню, поражённую паразитами. Что вы сделаете, чтобы сохранить остальную часть сада? Пушкину это сравнение показалось несколько несуразным, однако он решил подыграть. – Конечно же избавлюсь от дерева и плодов. – Именно. Обычно от проблемных деревьев, которые могут навредить другим просто избавляются, но вылечить их никто не пытается, потому что уничтожить корни гораздо легче, чем вернуть им приличный вид. – Вы считаете, что я могу кому-то навредить? – Не вы, а скорее то, что внутри вас. Пушкин не стал продолжать этот разговор, а Пилецкий повернулся к нему, поднимаясь выше. – Может, сейчас мои слова покажутся вам грубыми и даже оскорбительными, но со временем вы повзрослеете и всё поймёте. Надзиратель смотрит на него некоторое время, то ли с сожалением, то ли с полным безразличием. – Давайте вернёмся. Уже поздно. Пушкин шёл вслед за Пилецким по той же тропе, усыпанной белыми лепестками. Ветер изредка кружил их в вихре и рассеивал в разные стороны. Пушкину это зрелище показалось весьма красивым. Казалось бы, обыкновенные деревья, яблоки, которые им дают каждый день, но сколько прекрасного и вдохновляющего в них можно найти поэту. В голове уже появлялись строки для нового стихотворения. Саша так задумался, что почти в полной темноте наткнулся на Пилецкого, что теперь просто стоял на месте. – Ай, что такое? Сказал тихо поэт, чтобы не привлекать лишнего внимания. А Пилецкий молчал, засмотревшись на тот же яблоневый сад, где лепестки медленно опадали и кружились в воздухе, создавая впечатление, будто в мае вдруг пошёл снег. – Взгляните. Может, вдохновитесь на что-то более приличное, чем ваши бранные стишки. Пушкин посмотрел на него с недовольством, однако всё же перевёл взгляд. Это и правда была неописуемо красивая картина, которой Саша раньше не придавал значения. Земли уже почти не видно за белым покрывалом, и стоило подуть ветру, как их достигал приятный, лёгкий запах пыльцы и сырости. Вокруг была почти полная тишина, и тот факт, что они по-прежнему здесь совершенно одни очень радовал Сашу. Однако цветение яблонь это последнее, что его волновало. Пушкин вдруг засмотрелся на преподавателя снова. И что его удивило – это улыбка. Обычная, непринуждённая, лишь уголками губ, но такая искренняя и полная восхищения. Саша никогда ранее не видел на его лице ничего кроме иронии или лёгкой издёвки. Его лицо вдруг стало совершенно расслабленным, но осанка оставалась такой же ровной, дыхание размеренным, а взгляд холодным. Но будто этот лёд начал таять. И Пушкин не знал, что сказать. Не знал, что сделать. Дышать будто стало сложнее, а сердце забилось так сильно, что отдавалось сильной пульсацией в ушах. По телу прошёл жар. – Вам... нравится цветение яблонь? Робко спросил он, едва контролируя собственную речь. – А кому не понравится? Пожалуй, в этом все прелести весны. И что только нашло на Пилецкого? Ещё будто мгновение назад он был строгим надзирателем, что отчитывал его в своём кабинете, однако сейчас, глядя на него, Пушкин будто совсем забылся и перестал контролировать свои мысли и чувства. – А мне вы нравитесь. Вокруг словно наступила совсем гробовая тишина. Пушкин слышал только биение собственного сердца, что учащалось с каждой секундой. Что он ляпнул? Это должна была быть очередная мысль, но почему-то вдруг она вырвалась за пределы сознания и стала фразой, которую Саша сказал слишком громко, чтобы надеяться, что Пилецкий не услышал. Сначала Саша об этом и думал, потому что он продолжил любоваться садом, и, кажется, пропустил его слова мимо ушей. Однако после улыбка с его лица исчезла и появился недоумевающий взгляд, который Надзиратель после перевёл на Пушкина. Пилецкий ещё достаточно долго смотрел на него, окидывая взглядом снова и снова, будто ожидая, что Саша объяснит свои слова, но Саша не объяснит. Саша вообще ничего сейчас не сделает, он не может двинуться с места. И как же горит его лицо, хорошо, что свет луны не позволяет этого увидеть. Пилецкий протягивает руку, от чего Пушкин вздрагивает, однако его ладонь, холодная и грубая касается лба юноши, а после перемещается ниже, к щеке. – Вы больны? У вас, похоже, жар. Саша приходит в себя, понимая, что больше не может этого выносить. Он вынужден отстраниться, наклоняя голову, а после делая шаг назад. – Нет, нет, я в порядке. Саша не может взглянуть в глаза Пилецкому после всего, что сказал, и теперь уже его маска с вечной улыбкой и юмором с треском превращается в пыль. – Может, отвести вас к лекарю? – Нет, не нужно, я просто устал. Саша больше не хочет находиться здесь. Только след его исчезает в ночи и слышится скрип входной двери лицея. Как будто его здесь и не было, а Пилецкий так и остаётся в недоумении, вскоре покидая двор. Саша забегает в свою комнату, громко хлопая дверью и падая на мягкую кровать. Что это было? Почему вдруг вырвалось? Что теперь будет? Что скажут родители? Но больше всего Сашу волновало, что теперь о нём думает сам Пилецкий. Кажется, он не зол, и даже воспринял это как просто бред или комплимент, но, может, он осознает всё позже? Появилось ощущение, что до следующего утра Саша не дотянет и вылетит из лицея с позором. Как можно было так облажаться? Пушкин утыкается лицом в подушку, стараясь сдержать наплыв эмоций и заглушить бешеный стук собственного сердца. Не успевает он опомниться, как дверь открывается и огонь свечи озаряет его комнату. Пусть это будет кто угодно. Воспитатель, Пущин, Кюхельбекер, да хоть сама смерть. Кто угодно, но не Мартын Степанович. Пушкин не поворачивается, вжимаясь в подушку и ожидая услышать чей угодно голос. – Саша, ты как? Слава всем богам. Это Костя. Дверь тихо закрывается и по деревянному полу раздаются тяжёлые шаги, которые Костя старается всеми силами сделать тише. Пушкин чувствует, что Данзас сел на край кровати, ожидая ответа. Ему ничего не остаётся, кроме как сесть рядом, сжимая подушку в руках. – Костя, я – идиот. Говорит он шёпотом, едва сдерживая подступившие слёзы. – Эй эй, ты чего? Что тебе там этот змей наплёл? Саша едва мог говорить. В горле будто ком встал, а в голове лишь одна абсурдная фраза. Он не смог совладать с эмоциями, не смог держать рот на замке. Пилецкий умело втёрся в доверие, заставил его слишком расслабиться, расположил к себе. – Это я. Я наплёл. Я сказал несусветную чушь. Я не знаю, я... Саша всё сильнее сжимал в руках подушку, а Костя не знал что делать. Он поставил подсвечник на тумбу и заключил друга в крепкие объятия. Настолько крепкие, насколько позволяли его силы. Саша обнял его в ответ, но совсем бессильно, будто сейчас рассыпется или потеряет сознание. – Тише, хватит. Не нервничай. Костя и представить не мог, что с ним делали, пока Саша был там. Но постоянно он возвращался радостным, счастливым, окрылённым новой беседой с Надзирателем. Его нынешнее состояние в корни не совпадало с предыдущими. Саша трясся, как лист осиновый. Костя по-прежнему держал его рядом. Это было единственное, чем он мог сейчас помочь. Прошло около минуты, а может и десять, двадцать, час. Но дыхание его стало более спокойным и истерика отступила, а Костя почувствовал на своём плече мокрый след. Он всё же отстранился, желая поскорее узнать подробности. – А теперь спокойно, расскажи – что произошло? Саша изложил ему всё в подробностях. От их разговора в кабинете до роковых слов, после которых он с позором ушёл и оказался здесь. – Я рассказал ему. Рассказал всё. Костя смотрел на него с изумлением, по-прежнему не понимая, как реагировать и что лучше сказать. Был бы здесь Пущин – давно бы подобрал пламенную речь, поддержал как подобает. Но Пущина здесь нет, и беспокоить его Костя не хотел. Оба давно знали о той симпатии, которую их друг проявлял к Надзирателю, и его никто не осуждал. С какими горящими глазами Саша рассказывал, как Пилецкий взглянул на него сегодня, что сказал и как коснулся. И плевать, что они всё видели сами. Саше больше не с кем было поделиться. Они готовы были слушать его сутки напролёт, если бы это сделало его счастливым. – Саш, успокойся, ничего ещё не случилось. Это ведь не он прогнал тебя прочь, отнёсся с пониманием же. – Я уверен, это не конец, он не оставит это просто так, меня вышвырнут отсюда. Саша продолжал сжимать подушку в руках, а Костя судорожно оглядывался, будто надеясь, что в этой комнате есть что то, что поможет утешить Сашу. – Почему ты решил, что он воспримет это так же остро, как ты? Это же Пилецкий, он тебя только отчитывать и может. По правде сказать, Костя ненавидел Пилецкого, и никогда не понимал, чем он может понравиться. Он не видел в нём ничего хорошего, однако когда Саша с таким энтузиазмом описывал его идеальный тон, ровную осанку и чёткие движения – Данзас не смел ему возразить. – Костя, а что, если мы видимся в последний раз? Данзас вздохнул, не зная, как ещё убедить друга лечь спать. – Саш, утро вечера мудренее, ложись. Завтра всё и узнаем. Данзас обнял его снова, задержавшись на подольше. – Всё будет хорошо. Костя заботливо оставляет подсвечник в комнате друга, добираясь до своей на ощупь. Саше нужнее. А Пушкин даже переодеваться не думает. Залезает с головой под одеяло и так остаётся на всю ночь, не сомкнув глаз, ему сейчас явно не до сна. Утро наступает слишком быстро и Саша начинает слышать за дверью шум и неразборчивые голоса лицеистов, что сонно готовятся к занятиям. Пушкин не может заставить себя встать и выйти, хотя бы привести в порядок себя и свою форму, которая за ночь вовсе утратила приличный вид. Раздаётся стук в дверь и Саша снова молится, чтобы это был Костя. Он и оказался. – Саш, ты идёшь? Мягко спрашивает он, стараясь особо не беспокоить друга. Получив усталое «нет» Данзас удаляется, тихо закрывая дверь. Саша не хотел сегодня видеть кого-либо, а особенно Пилецкого. Вообще не хотелось что то делать и куда-то идти. Он готов был пролежать тут весь день, что впоследствии и сделал. День тянулся мучительно долго, а Саша всё думал, что Пилецкий непременно заглянет к нему сегодня. Но солнце всё двигалось по небосводу, всё ближе и ближе к закату, а стука в дверь он так и не услышал. Солнечные лучи постепенно угасли и темнота окутала комнату. Саша сжимал в руках подушку, холодную и сырую от слёз. Он понимал, что это неправильно, что показывая свой страх отсутствием на занятиях он только усугублял ситуацию, но тело будто не слушалось и отказывалось идти по направлению к кабинетам. Раз его всё равно отправят домой на днях – стоило бы запомнить лицей таким, какой он есть сейчас, в его юности. Саша всё же нашёл в себе силы подняться и привести в порядок уже весьма измятую форму. Первым делом Пушкин решил наведаться в яблоневый сад, который больше всего любил в лицее. Покинуть его стены незамеченным ему удалось, как и прокрасться в сад. Всё как вчера. Тепло, журчание воды вдалеке, прохладный ветер и белые лепестки на земле. Для полной картины не хватало лишь Пилецкого, которого Саша то ли желал, то ли больше всего не хотел видеть сейчас. Пусть сейчас он был в оковах тревоги – эта спокойная атмосфера позволяла забыться на мгновение и расслабиться, полностью растворяя в себе плохие мысли. – Александр Сергеевич. Пушкин вздрогнул. Нет, только не этот голос. Как он появился здесь так неожиданно и бесшумно? Саша снова слишком расслабился, отвлёкся. Сделав глубокий вдох и спрятав тревогу за привычной всем позитивной маской он повернулся, увидев перед собой того, о ком думал последние часы. – Да, Мартын Степанович? Саша старался улыбнуться, хоть и получалось это с трудом. А Пилецкий был как всегда, невозмутим и холоден. – Вы, похоже, решили и вовсе перестать посещать занятия вместо опозданий? И что вы делаете здесь в столь поздний час? Пушкин не смотрел ему в глаза, его взгляд был направлен на здание лицея, что находилось за спиной Пилецкого. – Знаете, вы были правы. Прогулки на свежем воздухе и правда помогают лучше спать. Надзиратель усмехается, наблюдая за его волнением. – Конечно. Ведь ничто так не способствует хорошему сну, как признание в любви, не так ли? Пилецкий не забыл, нет, он вовсе не глупец. Сашу будто окатили холодной водой. Улыбка с его лица исчезла, а взгляд опустился вниз. Он чувствовал себя слишком виноватым и предпочёл бы быть стёртым с лица земли, чем стоять сейчас перед ним. Пушкин прокашлялся, прежде чем начать говорить. – Прошу прощения, я... Он не смог выдавить из себя больше ни слова. Снова будто ком в горле и туман перед глазами. – Напрасно извиняетесь, Пушкин. Вы ведь не нарушили правил лицея. Если не считать полного игнорирования занятий. Саша слышал его шаги, что становились всё ближе. – И не стоит лгать. Вы не спали вовсе. Слишком уж бледны, да и форма ваша в плачевном состоянии. Саша сглотнул, стараясь сдержать желание уйти снова. Щёки залились алым, ладони вспотели, и на месте ему удавалось оставаться с трудом. – Успокойтесь сейчас же. Я не намерен вам навредить. Саша стиснул челюсть с такой силой, что в ушах зазвенело. Почему он просто не уйдёт? Пусть же доложит об этом, об ужасном поведении Пушкина, пусть делает что хочет, только больше не заставляет его испытывать такое унижение. Саша снова выдыхает, уже набравшись смелости и желая поскорее закончить этот акт унижения. Он поднимает взгляд на Пилецкого, что смотрит на него с той же строгостью. – Мартын Степанович, давайте сойдёмся на том, что раз уж я ляпнул такую чушь, то вы поскорее сделаете свою работу и я исчезну раз и навсегда. Пушкину не верилось, что он всё-таки прогнулся под Надзирателя и из свободолюбивого, склонного говорить то, что хочет он превратился в слабохарактерную тряпку, что сейчас готов пойти на всё что угодно, лишь бы Пилецкий перестал истязать его своим двусмысленным отношением. – Надо же, как резко вдруг вы заговорили о моих обязанностях. Ваша дальнейшая судьба и вовсе перестала волновать вас? – Конечно нет, но я ведь знаю, что такое вы мне никогда не простите. Пилецкий усмехнулся, обходя Сашу, и теперь они оба стояли друг к другу спиной. – Смею вас разочаровать, но ваши знания здесь бесполезны. Вы по-прежнему слишком юны, чтобы понимать все тонкости человеческого разума. Саша медленно к нему поворачивается, уже более заинтересованный в этой беседе. – Вы хотите сказать – я не прав? – Безусловно. Более того, вы глубоко ошибаетесь. Пушкин усмехается, скрестив руки на груди. И в чём же заключается его ошибка? В том, что он думает, что его вышвырнут из лицея? Что высмеют? Что пустят самые грязные слухи? – Кажется, вы забываете о том, что все люди когда то были такими же юношами как вы. Так же грезили о свободе и боролись за правду. И тем не менее, стали порядочными людьми и прекрасными преподавателями. Пушкин молчит, слушая Пилецкого внимательнее, чем когда либо. – Не стану ходить вокруг да около и скажу прямо. Надзиратель вновь поворачивается к нему, подходя ближе. – Я постараюсь оставить ваши слова без внимания, но вы должны сдержать обещание. Пушкин понял, чего хочет Пилецкий и не стал противиться его словам. В конце концов, для него это самый лучший исход. – Даю слово, что ни одно занятие больше не будет пропущено. Пилецкий кивает, улыбаясь сдержанно, лишь уголками губ. – И впредь следите за тем, что говорите. Слухи расходятся слишком быстро, и вашу репутацию уже ничего не спасёт. Пушкин и представить не мог такую доброту со стороны Пилецкого. Теперь всё позади. Он очень надеялся, что между ними всё останется так, как было прежде. – И всё-таки, Мартын Степанович, позвольте напоследок мне маленькую дерзость. Пилецкий не успевает задать ответный вопрос, как Пушкин обхватывает его обеими руками, заключая в крепкие объятия. Слишком уж он повеселел, узнав, что его слова останутся без внимания. Саша задерживается лишь на мгновение, однако чувствует на плече чужую руку, что заботливо хлопает его по спине, а вторую в своих кудрях. – Вы наглец, Пушкин. Неслыханный наглец. Саша лишь смеётся ему, всё же отпуская. Страшно подумать, что скажут другие лицеисты или преподаватели, увидев, как Надзиратель стоит в объятиях Пушкина. Пусть это будет последнее, о чём будет думать Пилецкий, вспоминая его. Со временем Саша вырастет, женится, создаст семью, а его Надзиратель так и останется лишь одним приятным, лицейским воспоминанием.