Ты не успеешь спасти меня.

Сила редко приходит из света. Чаще она рождается там, где человек вдруг понимает: выбора больше нет. Только тогда, когда все тропы отрезаны, а привычные опоры рухнули, в глубинах души пробуждается нечто чужое, почти первобытное. И тогда то, что называют “силой”, становится не подарком, а шрамом, который пришлось заслужить. Но есть раны, которые не заживают полностью. Со временем человек перестаёт ждать исцеления — он просто учится жить с болью так, будто она была частью его с самого начала. И однажды он замечает, что уже не помнит себя прежнего — того, кто когда-то жил без этого внутреннего тяжёлого эха. И вот здесь таится самый опасный поворот. Иногда эта боль так глубоко въедается в мысль, что затмевает собой всё остальное. И именно в такие моменты человек может забыть, за что он держится, ради чего продолжает идти. Это не акт отчаяния в привычном смысле. Это холодный расчёт существа, взвесившего боль жизни и покой небытия и выбравшего второе как меньшее из зол. Не потому, что оно не боится смерти, а потому, что слишком долго шёл в темноте и перестал видеть ориентиры. Но каждый раз, когда кажется, что предел близко, что тьма стала плотнее воздуха, всегда находится что-то — или кто-то — способный вернуть мысль, что путь ещё не закончился. Иногда это надежда. Иногда упрямство. Иногда чужой голос, который не даёт исчезнуть в собственном молчании. И именно в эти моменты человек понимает: сила — это не свет. Сила — это когда ты продолжаешь идти, даже если не видишь, куда.

***

Я не знала, сколько прошло времени с тех пор, как меня в очередной раз швырнули обратно в клетку. Минуты, часы, а может, дни? В этом месте, лишённом окон и естественного света, время теряло всякий смысл — оно текло вязко и густо, как застывающая кровь, не подчиняясь привычным ритмам. Единственными часами были визиты Врачевателей, появлявшихся и исчезавших в произвольные моменты, словно демоны из ада. Я сидела, прижавшись спиной к шершавой каменной стене, и чувствовала, как мелкая, неконтролируемая дрожь бежит по моим пальцам. Это была не просто физическая усталость. Что-то внутри было безвозвратно сдвинуто с места, перестроено чужими руками, и теперь отзывалось глухим, чужим эхом — тревожным и необъяснимым. Мы с Заком разговаривали уже какое-то время, по кусочкам собирая мозаики наших сломанных жизней. В этой каменной могиле, где каждый день мог стать последним, правда выходила наружу легко и без прикрас. Я рассказывала всё — без утайки, без паузы для лукавства. И он отвечал той же монетой — честно, искренне, как может быть искренен только человек, которому нечего терять. — Я переехала в Бэйкон-Хиллс не так давно, — тихо говорила я, стараясь заглушить навязчивый гул в ушах. — После смерти отца... Нам с бабушкой Кларой нужна была смена обстановки. Я надеялась, что этот город станет новым началом. Что здесь всё будет иначе. Спокойно. Хорошо. — И как? — его голос был спокоен, но в нём читалась горькая ирония. — Стало лучше? — Возможно... В каком-то смысле. В этом городе у меня появились... друзья. Ну, или, по крайней мере, хорошие знакомые. Я хотела помочь им в тот вечер. Сделать шаг навстречу. Довериться. Зак смотрел на меня с немым непониманием, его светлые брови были сведены. — И это стоило того? Рисковать жизнью ради людей, в которых ты не уверена до конца? — Я уверена, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Уверена в одном из них. Зак с лёгким скепсисом приподнял бровь. — Что, супергерой? — Хуже, — я невольно позволила себе горькую улыбку. — Он обычный человек. Но... я доверяю ему. Я верю, что он ищет меня. И он обязательно найдёт. Зак горько усмехнулся, и в его глазах мелькнула знакомая тень жалости. — Надеюсь, он найдёт тебя до того, как случится что-то непоправимое. Со всеми здесь рано или поздно случается. Это лишь вопрос времени. Я уже собиралась возразить, но знакомый, леденящий душу звук шагов в коридоре заставил нас обоих замереть. Все обитатели клетки инстинктивно напряглись, съёжились. С момента, как унесли бездыханное тело того подростка, прошло от силы пара часов. Что им снова нужно? Двое Врачевателей бесшумно вошли внутрь. Их безликие маски были обращены в нашу сторону. Я почувствовала, как Зак сглотнул и закрыл глаза, мысленно готовясь к худшему. Но они остановились прямо перед нами. Холодные, цепкие пальцы в перчатках впились в моё плечо, рывком поднимая на ноги. — Нет! — Зак инстинктивно потянулся, чтобы схватить меня за руку, но один из Врачевателей отбросил его одним резким движением. Тело Зака с глухим стуком ударилось о стену. Я отчаянно сопротивлялась, упиралась кроссовками в холодный камень, но их хватка была стальной. Я попыталась собрать внутри знакомую энергию, чтобы отбросить их, но в голове внезапно взорвалась белая, режущая боль — будто кто-то влез в мой разум и включил там сирену, превращая мысли в оглушительный статичный шум. Следующее, что я ощутила — леденящий холод пола под щекой и саднящую боль в расцарапанных ладонях и коленях. Я лежала в центре круглой комнаты. Сквозняк гулял по моей коже, заставляя дрожать в тонкой футболке и шортах. С трудом подняв голову, я увидела его. Парень, привязанный к металлическому стулу. Его голубые глаза, полные слёз, были обращены ко мне. Рот был заткнут кляпом. За ним стояли трое Врачевателей — безмолвные, как статуи, их маски казались ещё более пугающими в тусклом свете. Я медленно, преодолевая боль, подползла к нему, всё время бросая тревожные взгляды на наших мучителей. Мои пальцы потянулись к верёвкам, впивающимся в его запястья, но тот самый пронзительный гул в голове вернулся, снова выворачивая сознание наизнанку. Я скрутилась на полу, вжимая ладони в уши, пытаясь заглушить невыносимый шум, пока слёзы и тонкая струйка крови из носа не закапали на серый камень. Так же внезапно, как и началось, мучение прекратилось. Это невыносимо больно. Они чего-то ожидали от меня и я сосредоточилась на верёвке на его шее, чувствуя, как она ослабевает, — и снова волна боли, заставившая меня вскрикнуть. — Что вы хотите?! — мой голос сорвался на хриплый, отчаянный шёпот. Врачеватель в центре коротко постучал тростью по полу. Ответ прозвучал безмолвно, прямо в моём сознании, холодными, чужими мыслями: «Покажи нам свою силу.» Исцеление не нужно, ведь исцелять было нечего — на нём не было ни единой царапины. Телекинез запрещён. Так чего же они ждут?.. Единственный оставшийся вариант возник в голове почти сразу, будто они сами подсказали его. Я осторожно посмотрела на парня. Мысли... Неужели они хотят, чтобы я прочитала его мысли? Но я не умею. Я не знаю, как это делать. Это неконтролируемый, чужой дар. Это... это не должно быть моим. — Я не умею читать мысли! — выкрикнула я, чувствуя, как новая волна боли подкатывает к вискам в наказание за непослушание. Напротив, в тусклом, желтоватом свете, пробивавшемся из коридора, сидел Зак. Его светлые волосы, обычно мягкие и пшеничные, казались почти призрачно-серебряными в этом мертвенном освещении — как будто сам свет высасывал из них жизнь. Он смотрел на меня пристально, изучающе, будто пытался прочитать на моём лице то, о чём я боялась говорить вслух. Я видела, как он слегка подёргивает коленом — нервный тик, выдававший внутреннюю борьбу. Он выглядел не просто напряжённым, а скованным, будто вопрос, вертевшийся у него на языке, был тяжёлым камнем, который он не решался бросить в хрупкое стекло нашей тишины. — Почему… — он начал, потом снова замолчал, пересёк взглядом пространство между нами. — Почему тебя забирают и приводят обратно? И всегда… всегда в таком состоянии? — Он выдохнул эти слова одним порывом, и его голос, обычно такой ровный, прозвучал резче и громче, чем нужно, грубо разрывая давящее молчание камеры. Я медленно подняла на него взгляд, давая себе время собраться. Так вот что его мучило. Это было логично. Во все предыдущие разы у него просто не было возможности спросить. Меня возвращали бездыханным мешком, а забирали, едва сознание возвращалось ко мне. Лишь в последние пару раз мне «даровали» эти мучительные передышки — время, чтобы прийти в себя здесь, в этой каменной коробке. И всё это время Зак был рядом. Его молчаливое присутствие стало для меня якорем. Особенно после того первого, мучительного пробуждения, когда отчаяние толкало меня на необдуманные поступки. Почему они возвращают меня? Потому что я была их живым полигоном. Их самой интересной игрушкой. — Они… — я замолчала, и на языке снова вспыхнул знакомый металлический привкус — смесь крови и страха. — Они проверяют границы. Не просто изучают, а… растягивают их. Снова и снова. Заставляют пользоваться силой, пока я не чувствую, как что-то щёлкает внутри меня. Давят изнутри, — мои пальцы непроизвольно впились в ладони, оставляя свежие полумесяцы на коже, — будто ломают невидимые барьеры, которые даже я сама не знала, что у меня есть. И… — я сделала глубокий, дрожащий вдох, — кажется, они уже что-то сломали. Расширили. Изменили. Зак нахмурился, его лоб собрался в твёрдые складки. — Что это значит? Изменили как? Я отвела взгляд на свои ладони. Они были грязными, в царапинах и засохшей крови. Никаких новых отметин, никаких видимых знаков. Но внутри… внутри всё было перевёрнуто с ног на голову, перепахано и засеяно чужими семенами. Их насильственное влияние оставило после себя не шрамы, а пустоты, заполненные чем-то холодным и чужим. — Я видела их воспоминания, Зак, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим даже для меня. — Не просто обрывки мыслей. А самые потаённые, самые тёмные уголки. То, что они сами закопали поглубже. Я… видела последние мгновения других. Чувствовала, как уходит жизнь. Их ужас, их боль, их леденящее одиночество в конце. Я… проживала это вместе с ними. Зак выпрямился, его спина стала жёсткой, а плечи напряглись. Хоть мы и провели в этой каменной ловушке не так много дней, здесь счёт шёл не на время, а на совместно пережитый ужас. Мы были единственными якорями друг для друга в этом море безумия. Его беспокойство было живым и таким искренним. — Ты всегда могла так? — спросил он, и в его голосе прозвучала не надежда, а скорее тревожное подтверждение худших подозрений. Я отрицательно покачала головой, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна мурашек от этого осознания. — Раньше… раньше я лишь улавливала сильные эмоции. Самые громкие мысли. И то, это было редко, случайно. С Трейси и Лидией, я рассказывала. А теперь… — я сжала кулаки, — теперь я научилась открывать дверь в их сознание. И входить. И делать это по их приказу. Против своей воли. Он ничего не сказал, но я видела, как его челюсть напряглась, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Я и сама себя теперь боялась. Сначала я не понимала, как управлять этим новым, чужим даром. Врачеватели требовали проникнуть в сознание, но вместо чтения у меня получалось лишь грубое, болезненное вторжение — как если бы вместо ключа использовали лом. Каждая моя ошибка, каждый неконтролируемый выброс моей агонии на других лишь распалял их. Они отвечали усиленным давлением, новой волной разрывающей голову боли, словно наказывая за каждую неудачу. Хуже всего были первые попытки, когда я ещё отчаянно сопротивлялась. Возможно, кто-то из тех, чьи разумы я рвала на части, не выдержал. Я не знала наверняка — их крики тонули в оглушительном рёве моей собственной боли, а Врачеватели уносили их молча, не оставляя мне даже намёка на ответ. После долгой, тяжёлой паузы, которая повисла между нами, будто стена, Зак неожиданно вздохнул. Звук вышел из него усталый, сдавленный. Он опустил подбородок на согнутые колени, и в его позе появилась не характерная для него уязвимость. — Знаешь… — начал он, и его голос стал тише. — Если бы я мог оказаться где угодно… я бы выбрал место у моря. Его слова прозвучали так неожиданно и беззащитно, что я на мгновение растерялась. — Море? — Да. Там всегда ветер. Свобода. Он прикрыл глаза, и на его лице отразилась такая глубокая, пронзительная тоска, что у меня сжалось сердце. — Я скучаю по ветру. Я смотрела на его коротко остриженные волосы, на тонкие пальцы, судорожно сжимающие колени, и представила его не здесь, в этой каменной могиле, а там, на высоком утёсе, под щедрым солнцем, с ветром, треплющим пряди волос. Зак с расправленными, сильными крыльями. Но крыльев у него больше не было. Их отрезали. Отняли свободу, отняли часть его сути. — Зак... — мой голос дрогнул, срываясь на шёпот. Он чуть повернул голову, и в его усталых глазах читался немой вопрос. — Что? — Когда мы выберемся... Я найду тебе место у моря. Самое красивое, какое только смогу найти. Он посмотрел на меня так, словно не знал, можно ли верить в это хрупкое «когда». Но в уголках его губ дрогнула почти неуловимая, искренняя улыбка. В этот момент я поклялась себе — мы выберемся. Потому что иного пути для нас просто не существовало. И я обязательно сдержу своё слово.

***

Тишина всегда предшествует буре. Мы молчали уже какое-то время, каждый пытался найти в себе силы, чтобы бороться до конца. Мне же нужно было разобраться не только в обстоятельствах, но и в собственных чувствах — в этом хаосе страха и боли я почти перестала узнавать саму себя. Я смотрела на решётку, и навязчивые мысли, мучившие меня несколько часов назад, уже не казались такими неотступными. Они превратились в холодное, расчётливое принятие. Меня снова швырнули на холодный бетон, и лишь в последний момент я успела подставить ладони, чтобы не удариться лицом. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью от истощения. Кровь всё ещё сочилась из носа, её металлический привкус стоял на языке. Седьмой раз. Седьмой подросток. И снова я не смогла сделать это аккуратно. Я ворвалась в её сознание, мельком увидела обрывки воспоминаний — счастливые, беззаботные, — но затем меня резко выбросило обратно, когда девушка, сидевшая напротив, потеряла сознание. У меня самой уже текла кровь из носа и глаз, а боль, растекавшаяся по всему телу, отвлекала и ослепляла. Но увидев её — склонившуюся голову, неподвижные плечи, тонкие струйки крови, капающие из ушей на бетон возле ножек стула, — я забыла о собственных мучениях. Я поползла к ней, желая нащупать пульс на её холодной шее, но мне не дали. Знакомая, разрывающая разум боль вернулась, заставив меня согнуться и закричать. В следующее мгновение меня грубо подхватили под руки и поволокли по полу — сил сопротивляться не осталось совсем. Я лежала неподвижно, лишь чувствуя, как Зак осторожно подползает ко мне и начинает мягко гладить мою спину. Я не могла сдержать слёзы, повернула голову и уставилась на решётку. Что будет, если взяться за неё голыми руками? Смерть? Или лишь очередная порция боли? Я закрыла глаза, мысленно поставив галочку — проверить это позже. Сейчас хотелось только одного — забыться. Хотя бы ненадолго. Я чувствовала, как воздух в камере сгущается — липкое, гнетущее напряжение ползло по коже, заставляя каждый нерв натягиваться струной. Девушка в углу сидела, сгорбившись, её пальцы судорожно впились в собственные волосы, будто она пыталась удержаться за реальность, которая ускользала от неё. Дыхание было рваным, прерывистым, сливаясь с монотонным стуком её ногтя по бетону — как тиканье часов перед взрывом. Парень напротив стоял, выпрямившись во весь рост. Его грудь вздымалась слишком резко, слишком глубоко. Сжатые кулаки были белыми от напряжения, а в глазах не осталось ничего человеческого — только пустота, готовая заполниться яростью. Я медленно поднялась, ощущая, как как что-то меняется. Зак поднял голову, его взгляд встретился с моим — он тоже чувствовал надвигающийся хаос. — Лилит… — его шёпот был едва слышен. Я лишь кивнула. Это длилось одно мгновение — хрупкая грань между контролем и безумием. И тогда всё взорвалось. Парень рванулся вперёд с неестественной, звериной скоростью. Его движения были резкими, угловатыми. Девушка вскинула голову, и в её глазах я увидела полное отсутствие разума. Только чистое, неконтролируемое бешенство. Они столкнулись с глухим стуком. Когти, острые и тёмные, вырвались наружу, клочья ткани и брызги крови разлетелись по сторонам. Я инстинктивно вскинула руку, но железная хватка Зака на моём запястье остановила меня. — Подожди! — напряжённо выдохнул он. Я метнула на него недоуменный взгляд, но он лишь молча кивнул в сторону дерущихся. И тогда я увидела — тёмная, металлическая ртуть сочилась из их носов и свежих ран, заменяя кровь. Она вытекала из них с мрачным свечением. Вот из-за чего они такие. Медлить было нельзя. Я сконцентрировалась и послала телекинетический толчок. Два тела отбросило в разные стороны. Парень ударился о стену рядом с решёткой, девушка рухнула на пол, издавая хриплые, прерывистые звуки. Они замерли — словно марионетки с оборванными нитями. Я медленно опустила руки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Зак смотрел на меня, его губы были плотно сжаты. Мы оба знали — это лишь временная мера. И словно в подтверждение, в дальнем конце коридора с глухим скрежетом открылась дверь. Врачеватели. Они наблюдали. И я знала — они недовольны. Ещё два провала. Один из них, стоящий впереди, едва заметно кивнул. Двое других скользнули в камеру. Парень не оказал сопротивления — его взгляд был пуст и отрешён. Но девушка, придя в себя, отползла назад, прижимаясь к стене. Её сдавленный вопль, полный животного ужаса, разрывал тишину. — Нет!… пожалуйста!… не трогайте меня!… — её голос сорвался на визг, когда холодные пальцы в перчатках сомкнулись на её запястье. Её умоляющие крики удалялись по коридору, пока тяжёлая дверь не захлопнулась. Они не вернутся. Никогда. Зак отвернулся, его пальцы сцепились в белый от напряжения замок. — Никто из тех, кого они забирают, ещё не возвращался, — его голос прозвучал глухо, отрешённо. — Кроме тебя. Я молча опустилась на холодный пол, стараясь не думать о том, что ждёт впереди. Но Зак был прав — меня возвращали снова и снова. И порой я думала, что лучше бы не возвращалась вовсе, чем снова проходить через этот ад. Сознание вернулось ко мне тихой волной — не резким ударом, а медленным, мучительным подъёмом со дна. Я сидела, прижавшись спиной к шершавой стене, пальцы судорожно впились в собственные волосы, будто пытаясь физически удержать разлетающиеся на части мысли. Моё тело раскачивалось из стороны в сторону само по себе — монотонный, успокаивающий ритм, который я уже не контролировала. Я видела Зака краем глаза. Он сидел неподалёку, и его взгляд был полон немой, острой тревоги. Это был первый раз, когда я пришла в себя — и меня не забрали сразу. До этого меня приносили в камеру уже без сознания — просто бросали на пол. В тот самый момент, когда я открывала глаза, возвращались Врачеватели и уводили снова. Цикл. Бесконечный, безжалостный цикл. А сейчас… сейчас прошло уже минут двадцать. Двадцать минут тишины. Двадцать минут, которые Зак пытался заполнить голосом — он называл меня по имени, задавал какие-то вопросы, говорил, что волнуется. Я слышала его слова где-то на периферии, как отдалённый гул. Но ничего не могла ответить. Я была погребена под лавиной собственных мыслей, и они душили меня. Эта девушка. Та, с каштановыми волосами и веснушками. Её лицо, искажённое болью, когда я грубо, как слепой щенок, влезла в её разум. Её последний, сдавленный стон, прежде чем её глаза закатились. Неужели она умерла? Мысль билась в висках, как птица о стекло. Её сознание не выдержало моего вторжения? Я убила её? Я… убила. Слово «убила» отзывалось эхом в пустоте, которую я чувствовала внутри. Всё это время я только и делала, что молилась — чтобы они отстали, чтобы это прекратилось. Неужели для этого потребовалась чья-то жизнь? Или они просто… отчаялись во мне? Нет, вряд ли. Они вернутся. Обязательно вернутся. Приведут очередного связанного подростка, поставят передо мной и снова заставят ломать чужие головы, рыться в чужих воспоминаниях и мыслях. А у меня получалось сделать это лишь дважды. Первый раз — с парнем. Я смогла прочитать его мысли, его мольбы о помощи, но почти сразу же рухнула в небытие от истощения. А второй раз… был с ней. Я видела обрывки: праздничный стол, смех, тепло свечей, её счастливое лицо среди родных. А потом — тьма. И теперь её больше нет. Из-за меня. Я чувствовала липкую сухость крови на лице, её запах — сладковатый и тошнотворный — смешивался с запахом страха. Одежда прилипла к телу бурыми корками. Колени, локти, ладони были содраны в кровь, и я машинально ковыряла струпья, снова и снова, пока не проступала свежая алая роса. Боль была хоть каким-то подтверждением, что я ещё жива. Я выглядела безумной. Зак видимо боялся отойти даже на шаг, словно я была миной на грани детонации. — Лилит. Его голос снова прозвучал рядом, мягкий, но настойчивый. Я не отреагировала. Мой взгляд упал на решётку. Под напряжением. Мысль пришла холодная и ясная, как лезвие. Что, если…? Вдруг это и есть выход? Просто шаг вперёд, касание… и всё. Конец боли. Конец этим экспериментам. Из-за меня больше не умрёт ни один незнакомый парень или девушка. Я остановлю этот конвейер страданий одним движением. Я резко перестала раскачиваться. Замолкла внутри. Всё стало тихо. Я уставилась на металлические прутья. Зак, видимо, подумал, что до меня наконец дошли его слова. Я почувствовала, как в его позе появилось облегчение. А потом я сорвалась с места. Не думая, просто потянувшись к тому единственному «решению», которое видел мой разбитый разум. Шаги были быстрыми, решительными. Казалось, я уже чувствовала на коже обещание того электрического поцелуя, который всё оборвёт. Но его руки обхватили меня сзади, железным обручем сомкнулись на талии и отшвырнули от решётки. Я кричала — животный звук протеста, отчаяния, ярости. Я билась, царапала его кожу, пыталась вырваться, но он держал, не обращая внимания на мои удары. Он был сильнее. Сильнее моего желания умереть. Зак усадил меня на пол, в самый дальний угол, и прижал к себе, продолжая сдерживать мои конвульсивные рывки. И тогда что-то во мне сломалось окончательно. Вся ярость, весь страх, вся вина вырвались наружу одним горловым, душераздирающим рёвом. Я плакала, как никогда в жизни — без стыда, без контроля, захлёбываясь слезами и воздухом, прижимаясь к его груди, единственному твёрдому и тёплому островку в этом ледяном хаосе. Он не говорил ничего важного. Просто шептал «всё хорошо», «я здесь», «держись», гладил мои спутанные волосы и грязную спину. Его слова были пустыми, но в них была та самая, отчаянно нужная ложь — что ещё есть надежда, что шанс есть. Что «всё будет хорошо». Истерика постепенно выдохлась, превратившись в прерывистые всхлипы, а потом и в тихую дрожь. Измотанное до предела тело отключилось — я провалилась в сон прямо в его объятиях, как тонущий, выброшенный на берег. Я не видела, как он с облегчением выдохнул и прислонился к стене, всё ещё крепко держа меня. Не чувствовала, как его собственные веки отяжелели. А когда пришли они — с привычным скрежетом открывающейся двери и звуком тяжёлых шагов, — я не успела даже понять, что происходит. Лишь грубый рывок, вырывающий меня из этой временной, хрупкой безопасности, и холодный пол под ногами, когда они поволокли меня обратно в белый свет лабораторий. В очередной круг. Я думала о том, как сильно тогда испугала Зака своей истерикой. Но я была бесконечно благодарна ему за то, что он не дал мне совершить задуманное. В тот момент я не думала о возможности выбраться. Не думала о бабушке Кларе, которая могла не пережить потерю последнего близкого человека. Не думала о Стайлзе, который наверняка искал меня. Я думала лишь об одном — как прекратить эту бесконечную боль. Я не хотела больше её чувствовать. Не хотела невольно причинять её другим. А тогда я только это и делала — не умея контролировать дар, я лишь множила страдания. Я до сих пор не знаю, умерла ли та девушка из-за меня или из-за Врачевателей. Но груз вины за мучения всех этих подростков давил на плечи невыносимой тяжестью, даже несмотря на то, что Зак пытался убедить меня в обратном. Тогда, в тот первый раз, когда тьма сомкнулась надо мной так плотно, что я перестала видеть даже собственные страхи, я сделала шаг к решётке. Это был животный, простой порыв: остановить боль. Быстро. Наконец-то быстро. Зак меня остановил. Он просто физически не дал мне упасть. И в этой силе, в этом упрямом, молчаливом «нет», которое было сказано его руками, я нашла первую зацепку. Не глобальную, не красивую. Маленький, тёплый камень в ледяном потоке, за который можно ухватиться, чтобы не унестись сразу в пропасть. Я нашла, за что цепляться. Это были тонкие, хрупкие нити, но они были. Потом, позже, в другие моменты, когда боль становилась белым шумом, заглушающим всё, я про эти нити забывала. Возможно, я слабая. Потому что сильные, наверное, не думают о том, как было бы проще. А я думала. Часто. Мысль о том, чтобы одним точным, аккуратным движением всё оборвать — не с воплем, а с тихим щелчком, — казалась мне не трусостью, а логикой. Милосердием к себе. Лучше чистое, мгновенное ничто, чем медленное, мучительное растворение в чужой боли, в потере себя день за днём. Я никогда не хотела умирать с болью. Но я научилась выживать с ней. И в этом, наверное, и была самая страшная победа Врачевателей — не в том, что они заставили меня захотеть умереть, а в том, что они заставили меня согласиться жить вот так.