Narn Dirhaval

История — это союз между умершими, живыми и еще не родившимися.

Эдмунд Берк

    502 г.   — Вот тебя как зовут? — спросил Дирхаваля эльф, озадачив его, как он замечательно умел. Благо, знакомы они были больше года (большое время для нынешнего Хитлума!) и имя его Эрхен прекрасно знал. Так что Дирхаваль только недоуменно посмотрел сначала на него, потом в потолок пещеры. — Тебя зовут, — ты мне это сам говорил, я не запамятовал, — продолжил эльф, и дальше без зазора скользнул на человеческий язык, — «сообразительный парень», так? Который немного кумекает и не совсем дурак, — эльф для выразительности добавил совсем человеческий жест, поболтав пальцами у виска, подмигнул ему единственным глазом и снова перескочил на Синдарин, — ведь так? Возражать не станешь? — Ну… так, — от переходов с языка на язык вот так, в одной фразе, его немного укачивало, как в седле, а к чему Эрхен клонит, он до сих пор не вполне понимал.   Начинался разговор — да и вся их нынешняя встреча, — обычно, Дирхаваль рассказывал, что ему удалось подслушать и узнать по ближним усадьбам вастаков про новые отряды из Ангбанда и про то, скоро ли они будут забирать рабов себе для работы — туда, на Север. Выходило, что скоро и многих, а зачем именно — неведомо. Уж не для чего хорошего точно. А как это относилось к его имени, спрашивается? Он, по правде говоря, и не особо о нем задумывался в своей жизни — да, мать как-то сказала, что оно означает, но еще — что назвали его в честь деда, а того — вроде в честь его деда, а у того было имя на языке тех эльфов, что живут далеко за горами и встретились Людям еще по пути на Запад…   …Это он как-то и рассказал Эрхену и остальным, когда остался тут на ночь, а разговоры шли далеко за полночь, а значит — не только о насущном. Остальные кивнули с интересом, а этот заинтересовался, сидел еще потом у потухающего костра и чертил на песке какие-то тенгвы и стрелки — видно, вычислял, как именно у тех эльфов могло получиться именно такое слово и чтобы значило именно это… Про языки Эрхен любил говорить и думать, потому что был нолдо — Дирхаваль уже знал, что это такие эльфы, которые даже сидя в засаде, могут обсуждать, как правильно называть вот ту березу. И раньше их тут было много, а после Битвы почти не осталось, — но Эрхен-то попал в плен раньше, а бежал позже, через северные земли, чуть и не замерз и пришел сюда, в убежище эльфов-митрим, и уже лет десять жил с ними, скрываясь и от вастаков, и от воинов Ангбанда. Дирхаваль третий год скрывался от них же, прибившись к небольшой кучке изгоев-Людей, так однажды и встретились, и с тех пор он время от времени приходил к эльфам — с новостями и за новостями. Остальные обитатели пещеры к вопросу, что как звучит и что означает, относились куда с меньшим интересом, чем к тому, что касалось их нынешней жизни. Правда, пару раз Дирхаваль попадал на обрывки, кажется, одного и того же спора Эрхена с Линтиром, который, похоже, с самого появления у них нолдо пытался его переименовать — а тот сопротивлялся. Спор был достоин лучших образцов спора здешних на военных советах на тему «где мы подкараулим этих орков» и «что мы будем жрать нынешней зимой» и явно шел не в первый и не в последний раз. — Нет, ну оно на меня непохоже, что ли, а? — вопрошал Эрхен. — Что-то не так? Один глаз? Один! — Оно кривое… — И я кривой! Люди именно так и говорят, хорошее словечко, кстати. Емкое — это они умеют. Линтиру все это ох как не нравилось, было видно. Он бы с огромной радостью называл товарища как-то иначе, не указывая ему каждый раз на его увечье… Но товарищ уперся, причем давно и прочно, и теперь он пытался подцепить его хотя бы любимой темой — языками. — Но оно не людское, оно вообще непонятно на каком языке… — На нашем оно, Линтир, рабском, ангбандском, кривом, косом и ОЧЕНЬ живучем — как я. — Но ты не в Ангбанде! Ты вышел оттуда, выжил и давно уже не там. Зачем тащить Ангбанд за собой? — А затем, друг мой, что я выжил кем я выжил, и не хочу и сам забывать об этом…. и ИМ напомню. Ты уж мне поверь, кости мои рассыплются, а эти дети-позор-Эру меня будут еще лет сто, икая, припоминать, и ровно под этим самым именем… Линтир только махнул рукой и страдальчески обернулся к Дирхавалю: — Ну вот на что это похоже? Эрхен меж тем откинулся на валун, у которого сидел, закинув руки за голову, и вид имел крайне довольный. Как… — На кота, — и поскольку тут уж на него недоуменно воззрились оба собеседника, Дирхаваль пояснил, — у прежнего хозяина, Алрада, кот такой жил на кухне — черно-белый, драный и наглый. Ну и одноглазый тоже, да. Физиономия Эрхена стала еще более довольной. — Принято! Линтир, разрешаю переименовать меня в Кота! Можно в Эльфо-кота, варианты обсудим… — Да ну тебя, — махнул рукой тот и ушел в грот-кладовую. А Эрхен остался Эрхеном, потому что изменить это было и в самом деле невозможно…   Этот давний уже разговор Дирхаваль сейчас мгновенно припомнил, подумав: опять спор об именах! — и все-таки переспросил, пытаясь докопаться до смысла: — Так что я должен… кумекать? — Садись ближе, разговор будет. — Эльф мгновенно… как перелинял. Был совершенно серьезен и шутить даже не намеревался. — Ты, видно, не понимаешь, к чему дело идет, не видишь. — А что я не вижу? Я тебе вон сколько рассказал. Хорошего мало, но и нового — тоже. Орки тут давно шляются, я их мальчишкой еще видел, и в Ангбанд кого-то, было, уводили… — Вот то-то же, «кого-то». А не было тебя в Ангбанде — да и слава Эру! — когда они к той Битве готовились. А я вот был. — Меня тогда и на свете не было! Дирхаваль родился через десять лет после Битвы Слез, в единственном месте, где мог появиться в такие годы на свет человек из племени Хадора: в вастакском рабстве. О мире, живущем иначе, он знал из рассказов старших и совсем немного — из вестей извне. — Поэтому послушай. Это не просто суета или желание Моргота нагадить здесь побольше. Это он уже сделал — когда заселил сюда этих вот. И им нагадил, и вам. А сейчас он готовится к какой-то новой битве. — Да с кем же? Сами же шумели лет… шесть, что ли назад, Бродда еще жив был, хутор госпожи Морвен себе прибрал — мол, пал пещерный город, наш он теперь… Ну… не с Бретилем же! Про Бретиль с тех пор успели рассказать такое, — как сам наследник Дома Хадора убил там своей рукой Золотого Змея Ангбанда! — что с Моргота сталось бы задумать месть людям, приютившим его. Но неужели для этого нужно большое войско? — Вряд ли… С Бретилем, поверь мне, ему будет трудно воевать… как с вами. Или с нами. Лес большой, деревьев много… А вот пещерный город, друг мой, не один, и не только пещерный… Морготу еще есть чего бояться... Только мы, пожалуй, не об этом сейчас говорить будем. Тут привычный ему Эрхен — веселый до отчаяния — совсем пропал, став холодным и закрытым, и Дирхаваль подумал, что он ведь ничего не знает о том, где этот эльф жил до плена. — Как скажешь, я… — Да, не ты меня на этот разговор вызвал, я тебя. Все верно, — Эрхен снова словно немного оттаял. — Мы о тебе говорить будем. И обо всех твоих. Уходить бы вам. Вот о чем думать надо, понимаешь? — Уходить?! — не поверил Дирхаваль. — Да мы только нашли хорошее укрытие на зиму, вы сами согласились… — Не о том речь. Я же говорю тебе — большая битва. И под нее Враг будет грести всех, кто ему только попадется… особенно — из Людей. Ты уж поверь — вас будут вылавливать, не нас… — Вы от них улизнете. — Постараемся, но не в том дело. Нас ловить — одна морока, в Ангбанд волочить — две мороки, а уж там с нами начнутся, если дотащат — все четыре… Потому что из эльфов тут уцелели те, кто либо был там и больше не хочет, — либо не был, а не хочет так же сильно. Это, друг мой, ОЧЕНЬ плохая добыча… А люди, увы — люди всякие. А ему всякие и нужны. Не воевать даже — в шахты, в мастерские… хоть к котлам! Орка мало к какому делу, кроме войны, приставишь — испортит. А человек, даже из-под кнута — чаще нет. Враг тогда, перед Битвой, из-за гор тащил всякое, порой такое, что ночью увидишь — рубахой не отмахаешься… И ничего, всем нашел дело. А теперь он и Белерианд может грести. Не весь, но… Но Хитлум — увы, может. Вот я и говорю тебе — уходите. Ты и все, кого ты уговоришь. Тропы найти поможем, С припасами помочь можем, все, что про дорогу дальше знаем, скажем, да и время, пока север на севере занят — самое то. Понимаешь… — Эрхен вдруг повернулся к нему и приблизил лицо к лицу, теперь серый с карими прожилками глаз смотрел на Дирхаваля совсем близко и очень внимательно, — Я не хочу, чтобы ты снова стал рабом. Я… ни для кого этого не хочу, но… Эльф опустил голову, и теперь Дирхавалю была видна только макушка, черные волосы с заметной проседью, как у человека лет пятидесяти… …человека, какому в прежнем мирном Хитлуме, как говорили ему, жить было еще да жить, детей женить да внуков ждать, а в нынешнем, вастацком, если дожил — скоро и помирать… — Эрхен, — окликнул его тихо юноша. — Да, говори,— тот поднял голову, снова откинулся на любимый валун, словом, снова был прежним, а что уж он там не хотел показать или не мог сказать… не его, Дирхаваля, дело. Хотя слова «но если я не могу помочь каждому, кого я помню и кого люблю, то помогу хоть кому-то» он почти ясно услышал — но наверное, все-таки додумал за этого упорного эльфа. — Эрхен, почему бы и вам не уйти? Лучше здесь не станет ни для кого, дороги вы знаете, вместе идти будет легче… ну, если уходить. Дирхаваль, говоря это, где-то посередине фразы понял с какой-то оторопью, что он уже серьезно говорит об этом — о том, чтобы ему самому уйти из Хитлума. Оказаться — может быть, в не меньшей глуши, но хотя бы в большей безопасности — и притом никогда не увидеть, даже мельком и украдкой, мать и сестру, да и все эти земли, суровые, но знакомые с самого детства… — Верно, вам было бы легче, может и надо подумать… о провожатых… А мы не уйдем. Я не уйду, — он осклабился, до конца вернувшись к привычному себе, — и ОНИ об этом пожалеют, поверь мне! Это моя земля… теперь — моя, и бросать я ее не собираюсь. Помнишь, был у нас мудреный разговор, что люди — Гости по природе. А эльфы — нет. Мы — плоть от плоти Арды. Вот поэтому мы и не уходим, мы срастаемся с тем местом, где живем, если там можно хоть в трещину скал пустить корни… — Но ты же сам говоришь: эта земля не становится лучше. И ты сам видишь, как ее портят еще сильнее. — Эти, морготовы? Дирхаваль кивнул и грустно подумал, что под руководством ЭТИХ ее порой портят и его соплеменники. — Они не портят, — покачал головой эльф. — Отвратно на ней смотрятся, и только. Им не по силам. Ты не видел Ангбанд — и да не увидишь! — ты не видел, чем стал Дортонион — но песни о нем, думаю, слышал, а слышал мало, так спроси Линтира, он тебе расскажет… — Слышал я, слышал. Про Берена кто ни попадя поет, что ты думаешь! — с неожиданным жаром произнес Дирхаваль. Линтир — легок на помине, — вошел в пещеру с корзиной стираной и высушенной одежды и, похоже, услышал последние слова. — Чем тебе не угодил Берен, человек? Ты недоволен тем разором, что он устроил Морготу? — спросил он с удивлением. — Берен мне… Да не в нем дело, — Дирхаваль ухватил мелькнувшую мысль за хвост, и наконец понял что его задело. — Просто… разве он один такой? Разве дом Хадора хуже? А Хурин? А его сын? Почему про Турина до сих пор не поют ни одной песни? Он победил Золотого Змея Ангбанда, а это, говорят, была такая тварь… Турина Тингол не прогнал, а воспитал, Турин, если правду говорят слухи, два года гонял орков с бывшей шайкой разбойников — и от души гонял! — он был военачальником в Нарготронде, — а здесь хотя бы Бродда получил от него по заслугам!..   …История про Бродду и была когда-то первым, что Дирхаваль услышал о Турине. Ему было тринадцать лет, а девчонке, которую (с пятью другими рабами) Алрад обменял у броддиного племянника на кобылу — десять, и она рассказывала то, что видела сама, затаившись в углу пиршественного зала, — а потом госпожа Аэрин велела ей бежать в дальний хлев и открыть ворота — вот так она, и рабы, что были там, не погорели… Кто-то ругал потом пришедшего с местью и ушедшего прочь наследника Хадора — мол, что ж только это и сделал? Кто-то — а среди них и мать — говорил: зачем вообще приходил? Ну, как-то живем, что-то устроилось, вроде поспокойней стало, а теперь опять лютовать начнут, к чему все это? Мать тогда все переживала, что вастачий конюх, которого она уговорила, что он возьмет ее дочь прислугой — а там, глядишь, и второй женой, — опять смотрит на любого хадоринга волком теперь. А уж как она для дочери старалась, он ведь не злой и наверняка прокормит… (Ничего, взял потом, через два года, ей тогда уже двенадцать было.) А Дирхаваль вновь и вновь просил девчонку рассказать, как оно было, чтобы запомнить, а лучше — увидеть. Как будто он сам был там. Он даже нашел потом случай — как послали с поручением в усадьбу алрадова родича — добраться до горелых руин дома Бродды. Ходил и шагами отмерял, что и где тут происходило. Чтобы помнить — кто-то может найти управу если не на всех вастаков сразу, так хоть на кого-нибудь. Есть такие люди, что могут это сделать. И их нельзя забывать…   — …нельзя, — как эхом отозвался голос. И вынырнувший из воспоминания Дирхаваль понял, что во время своей жаркой речи успел вскочить и теперь стоит прямо перед Линтиром. Он удивился этому скорее, чем смутился, — настолько важно было договорить то, что вертелось на языке. — И они говорят, все почти говорят, что лорд Хурин перешел на службу Северу, но вастаки бранятся, что не оправдал великой чести, а люди… наши говорят… разное, только я все равно не верю! Вот если б и о нем были достойные песни… — А ведь они могут быть, — Линтир смотрел на него пристально и говорил почему-то очень серьезно, словно речь шла о деле настолько же достижимом, как поиск пути из Хитлума. Словно у него где-то в кладовой запрятан ларец с этими песнями, попроси — и вынесет. — Они могут быть, Дирхаваль, песни… или истории, и может быть… может быть, ты и станешь тем, кто сложит что-то из них. Ты не певец, пожалуй… — произнес он и умолк, задумавшись.   С этим Дирхавалю оставалось только согласиться. Песни у него ладно выходили только те, которые всей толпой надо орать, а напева там почти и нет. Но вот если начать рассказывать… кому-то или самому себе, — иногда слова начинали подбираться словно сами, и легко ложились в узор, — не песни, скорее распевной речи (которой он иногда отбивал ритм рукой) — и за ней то, о чем говоришь, вставало яснее, чем просто за словами… ему и товарищи говорили, что слушают его истории с охотой… только старый Боргиль к середине рассказа непременно засыпал — но поутру уверял, что ничуть не от скуки!   — …ты не певец, ты рассказчик, — закончил, додумав свою мысль, Линтир. Он вообще говорил так — никуда не торопился и не давал мысли убежать незаконченной. — Рассказчик историй, который ведет слушателей за собой. Это нечастый дар, а ты к тому же умеешь многое заметить, запомнить — и ладно облечь в слова… — Да если б я знал больше! — Дирхаваль в досаде ударил ладонью о неровную каменную стену. — Я про то, что в Дор Ломине было, наверное, все, что мог выспросил, а об остальном-то здесь только слухи, да и те — немного и кривые… — Вот тебе и еще причина уйти, — Эрхен снова вступил в разговор, все так же сидя у валуна и глядя на них снизу. — Об этом еще есть кому рассказать — там, за горами, что в тех Гаванях Кирдана, что стали южнее прежних, — говорят, к ним добрались те, кто выжили в Нарготронде, — что в том же Бретиле… Линтир, а ведь им надо уходить через Бретиль, а не через побережье, я понял. — Ты Морготовых грибов с утра объелся? — недоуменно спросил его Линтир, уже взявшийся было снова за корзину с одеждой. — Как они пойдут мимо крепости в ущелье? — А ты много про нее последнее время слышал? Я так не очень… — Пожалуй, немного. Но вряд ли она исчезла или стоит пустой. — Едва ли. Но занята она пока, думаю, не югом… а все тем же, чем у нас тут, пусть и на свой лад наверняка. И это тем, кто пройдет в сторону юга, может быть на руку. А вниз по Сириону лучше идти отрядом побольше — мало ли кто в том же Бретиле захочет уйти к морю…   Дирхаваль снова осознал, что разговор так и идет об уходе из Хитлума, на который вообще-то не соглашался еще ни он — ни уж тем более никто другой из его товарищей-изгоев — и одновременно понял, что эти эльфы говорят как о вполне возможном и выполнимом деле о том, что можно дойти в Бретиль, то есть… …говорить с теми, рядом с кем жил Турин, кто ходил с ним на орков, кто видел убитого дракона… Могилу его, Турина, увидеть, о ней тоже слухи дошли — мол, стоит там камень, эльфы ставили, высечено на нем имя, — и на ней поклясться… Берен вот клялся на могиле отца!.. Дирхаваль своего отца толком не знал, как и то, жив он или мертв (Алрад любил менять рабов на коней и наоборот, а у того, из усадьбы восточнее, за какую-то провинность забрали все добро вроде бы прямо для Ангбанда) — но это сейчас и не важно, Турин ведь был, получается, и его вождем, если по праву… Словом, поклясться там сделать что-то пусть не столь же славное, но все-таки достойное.   — Ну что, обдумал? — окликнул его Эрхен. (Оказалось, что Линтир за это время уже ушел со своей корзиной). — Я же говорю, парень ты разумный… А чтоб ты и в самом деле всех в Хитлуме расспросил, кого мог, мы с тобой, как вылезут звезды, пойдем на наш наблюдательный пост, там, наверху. Под звездами всегда лучше, а там к тому же место замечательное — нам все видно и слышно, а нас — никому. Я тебе тоже кое-что… порассказываю, что тут больше знать некому. Эрхен поднялся и, встав перед Дирхавалем, спросил его как о деле самом обыденном: — Вот ты слыхал, о чем Хурин с Морготом говорили? — Я?! Нет, никогда… А ты? Мысль, что эльф сейчас ничтоже сумняшеся объявит, что он лично подслушал разговор Врага и Хурина. выглядела безумной, но зная Эрхена… — Ну, конечно, сами они мне о том и правду не рассказывали. Но бывал в наших мастерских при шахтах часто с заданиями один очень болтливый больдог… Знаешь, кто это такие? Морготовы духи, что орочью личину напялят, так и бегают. Говорят, и породу им улучшают… Вот ходил один такой, трепался. Ему и таким же, как он, сам Моргот хвастался — это чтоб они не судачили, что он время и силы на одного Смертного тратил, а толку никакого. А он нам языком молол — какой он важный, самого Моргота видел… А я его, друг мой, слушаю, и за его словами чуть другие слова слышу — те, что лорд Хурин и вправду мог сказать. Это в самом деле нужно рассказывать, чтоб не пропало во тьме. Вот и будет тебе начало для истории. А совет про вашу дорогу мы еще соберем, время есть — тебе ведь еще с товарищами говорить надо…   Дирхаваль кивнул, понимая, что дорога в Бретиль, о которой он еще утром сегодняшнего для и не задумывался, стояла теперь перед ним как дело не то, что решенное, а… неизбежное, наверное. Возможно, именно о таком и говорят — судьба?