Narn Dirhaval

Вот так и случилось, что через некоторое время Дирхаваль и несколько его спутников оказались в Бретиле. Вначале — у границы леса, у той самой могилы Турина (где оказалось еще два имени — Морвен и Ниенор) — там их и нашел бретильский дозор. А потом — на склоне лесистой горы, где за изгородью в лощине притаился поселок Людей Леса. Где их придирчиво и подозрительно расспрашивал человек по имени Авранк… главный… по меньшей мере в этом поселении, а вот как его следует именовать и подчиняется ли ему еще кто-то — об этом сами бретильцы, похоже, еще не договорились. Тем более было в их жизни что-то, неуловимо напоминавшее его старших соплеменников их Хитлума — они то и дело говорили о том, что было «раньше» — и что совсем не так сейчас. Удивительнее было то, что «раньше» это кончилось для них совсем недавно — даже не убийством дракона и смертью Турина! И уж тем более не приходом каких-нибудь Морготовых слуг, как это было в Хитлуме. Бретильцы, похоже, устроили свою усобицу сами… вот разве что причиной ее оказался не кто иной как Хурин. Да, он побывал здесь, разозлил их прошлого правителя — они говорят, «халада» — так что собралось у них общее собрание (дело, неведомое в Хитлуме), но согласию оно отнюдь не помогло. Теперь в Бретиле были свои горелые руины — бывший дом того самого халада, и погиб там не только он, — да и сам род халадов теперь прервался, и встретившего их Авранка — похоже, просто одного из предводителей воинских отрядов, охранявших границы, — за правителя считали далеко не все. Говорили, что и прошлый правитель после гибели Турина не придумал ничего умнее того, что во всем случившемся один Турин и виноват (даже если не копать глубоко, дракона он тут точно пропустил!). А уж Авранк, отзывавшийся об этом Харданге с почтением — тем более. Но Дирхаваль с товарищами еще по дороге узнали и об этой враждебности — им с расстановкой и скорее дружелюбно объяснял это немолодой халадин по имени Эбор, — а также узнали и о том, что может помочь заручиться если не дружбой, так хотя бы отсутствием вражды у Авранка. Тем, что они могли бы рассказать об орках в окрестностях — а уж этого они как раз знали много: разведали еще в Хитлуме сами, услышали на дорогу от эльфов — а что-то увидели и уже по дороге… Словом, об орках этот Авранк, казавшийся двадцатилетнему Дирхавалю чуть ли не ровесником, и правда расспрашивал их с жаром и дотошностью. А что до возраста — наверное, дело было еще и в том, что Дирхаваля он был чуть ли не на голову ниже. Но вот где-то за дверью мелькнула молодая женщина, послышался детский плач — значит, женат этот Авранк и будет все же постарше… лет хотя бы двадцати пяти. К дому его, судя по древесине, недавно достроенному чем-то вроде большого крытого навеса, собрались и другие жители селения. И когда под конец Дирхавать все же упомянул о том, что за рассказы хотел бы услышать, Авранк только коротко бросил: «И слышать про него не желаю в моем доме», — и ушел за дверь. — Ишь ты! Да не хочешь — не слушай, дурень… — фыркнула вослед стоявшая рядом с ними старуха. (Или не очень-то старуха. Волосы у нее были убраны, и много ли в них седины, не угадаешь, а в остальном была она довольно бодра). — Вы ко мне заходите, гостями будете, у меня как раз родич с Орехового хутора зашел, у него песни есть о Турине — и о матушке его, Серой госпоже… По дороге вверх пойдете — у тына справа мой дом будет! На такое Дирхаваль даже надеяться не мог и с радостью пообещал прийти. И собрались у почтенной Белет не только они, пришлые, но и немало здешних жителей — видно, певца этого многие знали. Был он на вид — ровно еще один из Людей Леса, невысокий, в добротной одежде без каких-то особых украшений к ней (здесь даже ярких узоров не было почти ни у кого), достал из чехла довольно потертую арфу и сел в углу ее настраивать… А пел он и в самом деле хорошо. Мелодии были немудреные, не чета тем эльфийским, что ему доводилось слышать, а от привычных, своих для Дирхаваля, тоже отличные — ни удали, ни отчаянной печали. Словно идет человек через лес, идет и идет… и рассказывает по дороге. А ты — видишь то, о чем говорит. И тех. Не только Турина, отважного и мрачного. Но и Брандира, хромого целителя, что был халадом в те годы, и Мантора, что мог бы быть халадом, но был — только главной одной из застав, а позже — добром встретил Хурина и положил за него свою жизнь… Видишь его брата Хунтора, что не испугался пойти с Турином на Змея и не повернул назад, но погиб по нелепой случайности, видишь печальную деву Ниенор, не помнившую, что Турину она не жена, а сестра… А еще — понимаешь, что ты про этих людей и их непростую здешнюю жизнь многого не знаешь — но что-то и кого-то уже начинаешь видеть… Пел он и о том, как Морвен искала сына, искала — а нашла только могилу, и умерла там на руках мужа… Многие плакали, не пытаясь скрыть слезы. А певец — Глирхуином его звали — допел о том, что на могилу ее — всех их — весной снова обязательно принесут цветы, умолк… И сидел, положив арфу и постукивая пальцами по столу, как отбивая ритм чего-то, уже слышного ему, но не остальным… Может, думал, не спеть ли еще что-то? Глирхуин, не прерывая ритм, неторопливо осматривал гостей. Вот, встретился взглядом с Дирхавалем, несколько мгновений смотрел на него внимательно — опустил глаза и, все так же не прерывая ритма, медленно поднялся. Шаг в сторону — к стене, и продолжил отстукивать уже по ней. Голос звучал глуше, не так, как в песне, но ровно и довольно ясно: Песня еще не звучит, но начнется, Помни, певец о своем обещаньи, Помни о том, чем поклялся у камня, Помни о тех, кто придет и расскажет. Бойся, певец, что сорвется Завеса — Тою же силой, что нас опалила, Бойся Звезды, убегающей к Морю, Света, что равно спасенье и гибель, Бойся судьбы — или знай и не бойся, Срок наш отмерен — мечом ли, стрелою, — Пой же, певец, до свершения срока — Не отступай, не молчи — пой и помни… Он умолк и через несколько мгновений резко уронил руку — словно до того держал ей что-то безмерно тяжелое, да и сам он был каким-то… будто очень усталым. Прошел, тяжело ступая, к ведру воды, стоявшему на лавке, зачерпнул деревянной кружкой, выпил и вылил остаток на лицо… И сказал — каким-то совершенно обычным голосом: — Нынче всё, устал. Пойду вздохну хоть, — и вышел за дверь на улицу. Дирхавалю казалось, что у него до сих пор звенело в ушах — словно у этой …песни? Слов? Была музыка, слышная только ему самому. — Что это… что он пел? — спросил он, неуверенно оглядываясь. — А, вы ж пришлые, не знаете… — произнес Эбор, сидевший неподалеку. — Это Глирхуин, он так может. Провидец он. Поет себе, поет, тем может и кончить вечер… А может, зацепит его что — он тебе и скажет. Не просто так — а то, что еще сбудется. Правда, не всегда поймешь, кому и о чем…. Тут он, вишь, певца помянул, может, это и вовсе про него самого… Хочешь — спроси его, он, правда, чаще скажет, что сам не знает, — слова-то помнит, а к чему они сказались — не ведает… Дирхаваль был не готов сказать это вслух, но ему было как-то совершенно ясно, что сказанные нынче слова были — о нем. Кто еще мог знать о том, что он хотел поклясться у Камня Несчастных — и поклялся таки не посрамить славу Дома Хадора своими делами… Да никто не мог, потому что вслух он не произнес ни слова, только коснулся ладонью и лбом каменной плиты. Но Глирхуин это знал. — Спрошу, пожалуй. У нас я такого не слышал. — Дирхаваль встал и стал выбираться к двери. Имя у него какое, словно эльфийское. — А это эльфы его и прозвали, еще молодой был, — откликнулась Белет. — По темноте петь любил, вот эти стражи с границы ему прозвание и придумали… Так-то он Галир, да кто это уже помнит? Дирхаваль кивнул ей и вышел. Певец стоял у крыльца, опираясь на угол стены, и смотрел туда, где за лес опускалось солнце. — Глирхуин, расскажи мне… — А пришел, — тот повернулся и снова говорил как-то совсем обыденно, словно речь о хозяйстве шла. — Я ведь все, что мог сказать, сказал… да и не я это говорю. Я — вслух произношу, не боле. — Я не знал, что у Людей бывает так… если…. не в бою, может, не перед смертью… — ему вспоминались разные истории, и о Хурине — тоже. — Я тоже не знал, был… как ты, наверное, сам напугался, госпожу из тех, что с нагорья беженцами пришли, напугал… А эльфы мне потом как-то сказали: просто ты слышишь мир, слушай — и говори. Вот я и говорю…. Хочешь, повторить могу для памяти. — Не нужно, я… помню, похоже. Да я тебя и не о себе хотел спросить. Свою судьбу сам доживу — увижу. Я хотел — еще о Турине. —Вот как? — с любопытством посмотрел на него Глирхуин. — А это дело. Но долгое. И не один я рассказать могу. А пойдем завтра ко мне на хутор, орехов заодно в лесу возьмем, вам на дорогу пригодятся, — и поговорим…   *   Так и услышал он немало о Турине — и конечно, о Хурине и его приходе в Бретиль. А кое-кто из собравшихся на хутор говорил о том, что не нравится им ни Авранк, ни нынешний Бретиль, и так небольшой отряд в самом деле увеличился по дороге на юг. Бретильцы говорили, что немало до того ушли с Хурином, но куда — никто не знал.   В нескольких днях пути они встретили и кое-кого из этого отряда — но Хурина среди них не было. Но были рассказы — еще более странные и непредставимые, чем в Бретиле — о странном существе, хранившем сокровища Нарготорнда, и о том, как поссорился с ним Хурин… О дальнейшем — кто именно убил злокозненного гнома, Хурин или кто-то из его спутников, эти люди отчаянно спорили. А потом рассказывали о дороге в Дориат с сокровищами из пещер — так приказал Хурин, — о внезапных ссорах, раздорах из-за полной глупости и даже о пролитой крови… И о том, что кто-то первый заговорил о проклятии. В конце концов, еще одна ссора разделила отряд — и тех, кто ушел в сторону Дориата, они больше не видели… Кто-то — особенно среди ушедших из Бретиля — винил во всем Хурина, но глава этого отряда, человек по имени Асгон, похоже, был к нему до сих пор очень расположен — притом, что именно он и сказал: — Я понял, что больше не могу идти за ним. Или за тем, что теперь вело его. Возможно, я нарушил свой долг. Возможно, я мог бы защитить его, когда это потребуется. — Не знаю, — Дирхаваль покачал головой, — но ты смог защитить вот этих людей. Скажи а ты… — он удержал себя от того, чтобы сказать, как восторженный юнец «тот самый Асгон», и сказал проще, — … ты жил в Хитлуме еще недавно? —  Жил… — кивнул с невеселой улыбкой Асгон. — И недавно, и давно… Что, помнят нас там еще? Хорошо… О том, что делать дальше, два отряда все же сошлись в итоге во мнениях: идти вниз по Сириону. А вот о том, что он узнал в Бретиле и от этих людей, Дирхаваль думал очень много — и пока шел, и пока ворочался перед сном. То, что он слышал о Хурине, было трудно сложить в одну историю с тем Хурином, что он знал из своих хитлумских историй, включая и недавнюю, про речи его и Моргота…. И именно поэтому он вспоминал свой разговор с Эрхеном как раз после того, как эльф рассказал ему эту историю.   Тогда уже совсем стемнело, ночь была ясная, высыпали звезды, — и Дирхаваль решился задать вопрос о том, что уже упоминал днем — и что тревожило его по-прежнему. — Эрхен, а скажи, — спросил он сидевшего совсем рядом эльфа, — что ты скажешь про Хурина? Про то, что про него брешут… ну, я верю, что брешут, но слишком уж их много — будто он пошел на службу Северу… — Думаю, друг мой, что те, кто на его службе, не удирают из Хитлума с такими же изгоями, как ты и все твои, им положено сопровождение получше… А вот о тех, кто брешет — это совсем другой разговор, и для тебя, пожалуй, важный… Дай-ка я подумаю немного и скажу. Он поднялся — слитным бесшумным движением, как умеют только эльфы — словно змея в траве, подошел к краю скальной чаши. — Я знаю, но подумаю, как это сказать. Он сел на каменную кромку, уцепившись руками, и немного откинувшись назад. И Дирхавалю, пока он ждал и смотрел, казалось, что сейчас он видит — силуэтом на фоне звезд — Эрхена… не Эрхеном. Тем, кем он был когда-то, до плена. Дело было, конечно, в немалой части в ночной тьме — вот, он отошел от тебя всего на несколько шагов, и человеческому зрению не углядеть уже ничего из его приметных черт — ни пустой глазницы, ни седины в волосах, ни даже вечной отчаянной улыбки… Просто высокая худощавая фигура эльфа, и каменная ступень кажется крепостной стеной — вот, сейчас он обернется к кому-нибудь и скажет на своем певучем языке (Дирхаваль раза два слышал, как Эрхен пел на нем, хотя он тоже был скорее рассказчик, чем певец, не чета тому же Линтиру) — и может быть, тогда Дирхаваль увидит его до конца и поймет, что же это за крепость… Но эльф заговорил, и видение рассеялось… хотя, пожалуй, и не до конца. — Я ангбандский раб, Дирхаваль. В самом прямом значении этих слов: я там был и знаю, как это, — знаю не все, потому и жив, но кое-что знаю. А они — те, что говорят, одни — рабы Ангбанду в самом дурном смысле, другие — в самом несчастном, но никто из них не был там даже близко. Даже Лорган, который хвалится, что он Морготу вассал… да его в хорошие времена… пень трухлявый бы в вассалы взять еще подумал!.. А они — одни кланяются Ангбанду издали и пытаются устроить свой маленький Ангбанд другим, а тем — не хватает сил, или возможности, или разума бежать от них… То же, кажется, можно было б сказать и про сам Ангбанд, а все же — несравнимо. Поверь мне, даже худшая доля под бичом у Лоргана или Алрада несравнима с тем, что на Севере, там-то главный бич — у самого Моргота… Я знаю это, а что не спешу делиться с другими — так потому, что нет в этом никакой иной мудрости, кроме одной: туда не нужно, нужно оттуда. Раньше была еще одна — пока есть силы и возможность, следует с этим бороться — или хотя бы сдерживать, но это время кончилось… или почти кончилось. А потому скажу только одно: если кому-то удалось выйти из Ангбанда — не пытайся судить его по тому, каков он был раньше. А лучше — вовсе не пытайся судить. Не в том, конечно, смысле, если он кого ограбит, а ты ничего не делай… Но может статься, что ограбит с голодухи. потому что не помнит, что можно просить… Не суди, хорошо или плохо он оттуда выбрался или себя сохранил, вот и все. Может, понять это может или тот, кто сам был там… или тот, кто знает и любит пришедшего…. если найдется такой. Если найдется… Последние слова он произнес с какой-то затаенной грустью — и снова одним движением стек на пол каменной чаши, поближе к Дирхавалю. И он, слыша эту грусть, решил не тревожить больше воспоминания эльфа — а потому так и не задал ему еще один вопрос: так что же это была за крепость?   …и теперь он, вспоминая разговор где-то в лесах за Бретилем, думал о том, что, похоже, вся история Хурина после Ангбанда — это то, что он пока не может (и сможет ли?) ни понять, ни рассказать… Но вот то, что было раньше, и речи, что рассказал ему Эрхен, прозвучат там непременно. И еще он понял, обдумывая все уже в какой-то не в первый раз, что Хурин, видно, все же встретил того, кто любил его и знал — то есть ту. Но о встрече его и Морвен теперь уже никого толком не спросишь, — да и стой бы Хурин прямо перед ним, стал бы он говорить о том кому-то постороннему? Может быть, главное — просто знать, что эта встреча была. И может быть, она, единственная, и найдет себе место в его истории… Оставалось только понять, что же он может добавить к рассказам о Турине, кроме того, что уже услышал в Бретиле.   Как ни странно, начало ответа на этот вопрос парой дней позже выпало на него из кустов где-то в окрестностях Полусветных озер (Дирхаваль собрался поставить силки на птицу и пошел один), и попыталось повалить наземь. К счастью, после первой оторопи он быстро понял, что это не медведь и не — сохрани Валар! — варг, а всего лишь оборванный и лохматый человек. Дирхаваль уже скоро прижимал его к земле, ухватив за оба запястья… А вот понять, что незнакомец пытался ему сказать, удалось далеко не сразу — говорил он отрывисто, путано… словно давно не разговаривал с людьми. — Что с тобой случилось? — упорно продолжал допытываться Дирхаваль. — Тебя преследовали? Ты ранен? Ты голоден? — Жрать… есть… людей… говорить…нет, — бормотал тот. — Ээээ, я тебе дам «жрать людей», ты это даже не думай! Человек испуганно посмотрел на него и, выпутав левую руку, замахал ей: — Ты что…. что… жрать есть говорю…. пить есть… жить тут где есть… Людей… никого нет… всех убили! Я их не… я хоронил! Он согнулся (Дирхаваль выпустил его, не ощущая опасности) и надрывно завыл без слов. Дирхаваль попытался как-то обхватить его, но не знал, как успокоить, а тот бормотал между завываниями что-то то вовсе невнятное, то можно было угадать какие-то слова. Кажется, он перечислял имена, говоря: и тот мертв, и этот… — Я пришел… мертвые все… и орки… и отец там…. а меня отослали…вернулся… Он завыл без слов снова, и Дирхавалю показалось, что этот безумец пересказывает ему историю про Берена и гибель его отряда, почему-то вообразив себя им. Но тут человек поднял взгляд, и глядя на Дирхаваля, проговорил: — Я… камнями засыпал…отца, всех, а Ту… Турина не было, увели! Он с хриплым «Ааааа!» — погрозил кулаком куда-то в сторону, Дирхаваль обернулся, увидев там вдалеке четко выделяющуюся на равнине гору, серую с красноватой вершиной, медленно повернулся к безумцу (или просто — человеку, одичавшему в глуши?) и переспросил: — Ты сказал — Турин? — Турин… Он… имя прятал… но мы знали… верные… не все…. Турин… увели…. на Север… — Стой! — тряхнул его Дирхаваль, понимая, что тот снова может сорваться на вой. — Слушай меня, кто ты ни есть! — Я…. — человек приложил руку к груди и нахмурился, болезненно скривившись… словно забыл свое имя. — Я А…Андвир. Я… — Ты пойдешь со мной, Андвир. С нами. Мы идем в спокойные места. Мы поможем тебе. А ты… ты расскажешь то, что знаешь, но не теперь. Когда сможешь. Только знай, что Турина не увели на Север. Я многого еще не знаю… но его не было в Ангбанде, он, должно быть, смог сбежать и совершил еще много славного… Я расскажу тебе, но позже, не время сейчас… Пойдем же! Он протянул человеку по имени Андвир руку — и тот перехватил ее своей — грязной и перевязанной какой-то тряпицей, и они двинулись к лагерю их отряда.   И когда парой недель позже, уже близко к морю, в светлых ивовых зарослях Нан Татрена одним из вечером оказалось, что именно этот человек, понемногу вспомнивший, как говорить с другими людьми, может рассказать тем, кто ушел из хуринова отряда, что за злобное создание встретилось им в Нарготронде и за что Хурин вполне мог убить его и сам, — Дирхаваль смотрел на говорящих и понимал, что на его глазах происходит чудо. Хотя никто не здесь не пророчествовал и не провидел будущее, люди просто рассказывали свои истории — и внезапно оказывалось, что те, кто мог бы не встретиться вовсе, знают именно то, что хорошо бы знать другому… Это было, может быть, даже более сильным впечатлением, чем обращенная к нему песня Глирхуина. И — понял он наконец — это тоже был знак. Именно для него — что такую историю он не имеет права замолчать и потерять. Он должен собрать ее — и рассказать всем, кто пожелает услышать. Вот бы там, у Моря, нашлись еще и эльфы, которые смогут добавить к ней что-нибудь!…