Правильно

Засыпать в коленях у Зимы было хорошо — никогда не удобно, но хорошо. Колени у него острые, ноги длинные и худые, и весь какой-то костлявый, но тот старался. И, наверное, мало что чувствовалось так хорошо и спокойно, как уткнуться носом и щекой в клеенчатые спортивки, пахнущие сигаретами, грязью и холодом, расслабиться, чувствовать человеческое тепло сквозь ткань. Это казалось удивительным, но Зима вопреки характеру, внешности и кличке был теплым, как любой живой человек. А ещё у него были замечательные руки. Они перебирали Валерины волосы, вытягивали кудряшки, почесывали, и чувствовались в целом так правильно, так умиротворяюще, как ничто другое в Валеркиной жизни. Если бы кто-то вдруг решил отобрать это, уличить, высмеять, Валера бы не колебался. За руки Вахита в своих волосах Валера был готов убить бога. А ещё Вахит молчал. Вахит молчал, когда Валера слишком очевидно ластился, когда дрожал, сжимая зубы и прятал мокрые глаза, когда сквозь дрему забывался и клал широкую ладонь Вахиту на колено, или вовсе вдруг переворачивался, и утыкался носом Вахиту в живот, даже не думаю о степени своей близости к вафлерству. Бывало, в темной щели двери Зима всегда быстро и без ошибки находил пару любопытных глаз, и тут же, прогонял своим тёмным и холодным взглядом исподлобья. Быстрее, чем чуткий Валера почувствовал бы чужака и встрепенулся. О таких посиделках Валера иногда задумывался. О их природе, и самое главное, о допустимости такого в рамках пацанских понятий. О подобном как будто никто и не говорил. Это было подозрительно, странно может быть, да. Но. Кащей как-то обронил фразу «все что не запрещено — разрешено». Позже Валера обрёл сильную неприязнь к воровскому укладу и к любым премудростям хотя бы косвенно связанных с этим, но эта фраза была наполнена таким лихим отрицанием, что плотно засела в его голове. Таким образом получалось: пидором быть нельзя, даже сильно за пределами слова нельзя. Кто такой пидор? Это мужик, или уже даже и не мужик, получается, который сосется с другими мужиками, всякие… Другие вещи делает. Ведёт себя по-бабски. Одевается не по-пацански. Валера вот был пацаном. Уважал улицу, выскакивал за пацанов, нормально выглядел, нормально одевался. С девчонками, там, гулял. Кто Зима? Тоже пацан. Улицу уважает, за базаром следит. Ничем таким они не занимаются. — Ты мне на штаны спустил. Вахит замечает это буднично, все еще утыкаясь лбом в Валерино плечо, и это выдергивает из послеоргазменной неги. Все, что было понятным и правильным пару секунд назад, снова становится постыдным и мерзким. Валера дёргается, судорожно шарит глазами вокруг, чтобы найти, чем можно стереть следы его позора, и Зима, сидящий на нем, нихуя в этом не помогает. Стыд шпарит по затылку, заставляет краснеть уши, чувство такое, будто он натворил что-то непоправимое. Зима улыбается. Хочется вернуться назад, когда ещё можно было ударить Вахита в лицо, чтобы спала муть, и сделать вид, будто этого порыва никогда не было. Но тогда не ударил. Тогда позволил Вахе смотреть глаза в глаза, тогда позволил приблизится, позволил усесться сверху. Всегда позволял. Валера ведь хотел этого. Не так, как обычно. Не прозаичная разрядка, не пошлый инстинкт, когда оказываешься очень близко рядом с красивой и вкусно пахнущей девчонкой, не из-за картинок на кассете без маркировки. От Зимы было достаточно взгляда. Когда губы Вахита коснулись лба, Валера почувствовал, что он там, где должен быть, возможно впервые в жизни. Правильно и понятно чувствовался вес Вахита на бедрах. То, как Вахит приподнялся чтобы помочь приспустить Валере штаны. Валера был благодарен за ту простоту и будничность, с которой Вахит делал все это, усмиряя беспокойную Валеркину голову. Перебирал волосы на затылке, терся носом о его шею, опаляя горячим дыханием. От чувств тепло ныло в груди, и он изо всех сил прижимал Вахита к себе, комкая в своей большой ладони ткань свитера. Думал о том, что его ладонь — это половина Вахиной спины, знал и помнил об этом зачем-то. Вторую руку Вахит взял в свою чтобы положить Валере на член. Было уже мокро, и из-за этого горячо огрело по ушам, но пальцы Вахита скользнули ниже. Он собрал смазку с головки и размазал по длине, Валера от этого почти заскулил. — Давай, Валер, не тупи, — фраза привычная, но не слышно раздражения, только нежная мягкость. — Вах, бля… — сказать на самом деле нечего, Вахит мазнул по руке, Валера почувствовал на запястье влагу, и боялся отвлечься на это, сжал себя и замычал Вахе в плечо. На плече у Вахи было хорошо, ощущать его тепло и вес у себя на бедрах — хорошо, сродни раю — чувствовать его руки у себя волосах, и как он касается губами макушки. Хуже делало только то, что Валера в этот самый момент остервенело дёргал рукой, впитывая в себя весь этот светлый образ, и марая свитер Вахи прозрачным и скользким. Мелькнула мысль о том, что та, грязная Вахина рука сейчас гладит его по спине, и не почувствовал мерзости. Чувствовал, что Ваха горячий, что тоже загнанно дышит, пахнет сигами, потом, и чем-то своим особенным. Кажется, Ваха тоже нисколько не чувствовал мерзости, только прижался ближе, руку со спины переместил под свитер и прижал между лопатками, Валера дышал чаще, чтобы позорно не застонать, сжал зубы, снова замычал, но на этот раз не утыкался Вахе в плечо, и вышло слишком высоко, похоже было на писк, но Ваха украл приступ стыда поцелуем в переносицу. Глаз Валера не открывал — боялся, но был уверен, что Вахит улыбается. — Давай, все нормально. Валера самостоятельно со стыдом был справится не способен — в такие моменты он мог только рвать, бить, бежать, делать все что угодно, лишь бы не встретится с этим вездесущим отравляющим чувством. Но когда смотрел на Вахита, когда ощущал рядом его плечо, худое и острое, но кажется, гораздо крепче чем у него самого, чувствовал, что стыд отступает, и грудь затапливает что-то другое, большое и тревожное, но хорошее. От того как Валера сжал пальцы на спине Вахита даже сквозь одежду, наверное, останутся синяки, но в моменте не стало ничего, кроме прошивающего до груди удовольствия, и губ, прижимающихся к виску. — Ты падажи, бля, руку надо вытереть… — хитрый прищур чужих глаз, и Валера увидел, как Ваха деловито потянул за запястье к себе его грязную руку, и широко слизал белесые капли, не отрывая взгляда, не скрывая веселья. Облизнувшись, он приблизился, и вдруг Валера почувствовал на губах лёгкий, целомудренный поцелуй, после всей той грязи- Может быть, и теперь должно было быть мерзко, но это все неважно, пока Вахит так близко, пока есть его горячее дыхание на лице, пока Валере так хорошо. — А ты теперь тоже вафлер, — выдохнул с глупым смешком, зубасто улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Динахуй! — Валера несильно толкнул его, Вахит почти повалился, но удержался за Валерины плечи, прижался к нему и обнял, обрывисто смеясь, — ебланоид. Не осталось и осадка того стыда и неправильности. Вахит смеющийся у него в руках, ну что может быть правильней? Обнял в ответ, горячо и широко, со всем теплом, что мог, чувствовал его щетину на своей щеке, и думал, что прямо сейчас, если вдруг, и умирать не жалко. — Ржет ещё, сука.