with the frosting of my heart

по кантику вилки дёргались нестабильные неуправляемые узоры, снуя как сумасшедшие по всему прибору, задевая подушечки пальцев над собой. ванилла пытался прочесть это как шрифт брайля, потом как морзянку, но каждый раз получалась сплошная нелепица, белиберда из букв и ужасные каламбуры. он сидел совершенно один перед своей абсолютно пустой тарелкой и ждал не пойми чего. в желудке по привычке было пусто и спазматично, урчаще и прохладно – он так привык. пьор ваниллу никогда это смущало, даже когда он валился в обморок или глупел, ощущая в голове густой туман, а в ушах фантомную затычку – он привык пропускать приемы пищи. от запаха еды порой тошнило, будто от чего-то непривычного, и часто он подолгу держал во рту кубики сахара до полного растворения, чтобы насытить себя безвредно.   шэдоу милк его постоянно /пичкал/. другого слова и не придумаешь – можно сопоставить себя лишь с чем-то, что закармливают насильно, как на убой. разве что не пихал ему трубки в глотку – /пока что/ до этого не дошло. шэдоу милк следил за режимом сна, за питанием, за прогулками по несуществующим территориям с целью проветрить ваниллу искусственным кислородом, больше похожим на закись азота. ему нравилось быть заботливым в гиперопекающем ключе, совмещающем надзирателя и кого-то, кому не всё равно. иногда ванилла впадал в апатичные состояния, когда будь его воля – лежал бы, не двигаясь, в одной позе круглыми сутками. если тут вообще существуют сутки как концепт времени.  самостоятельно же предоставив все надобное для медленного угасания и гниения, милк не давал ванилле совсем уж стухнуть – вытаскивал из проблемы, причиной которой являлся. ему это очень нравилось – заставлять ваниллу делать маленькие шаги и кормить его из маленьких ложечек, промакивать его рот шёлковыми салфетками, только сильнее размазывая масло и соус по подбородку, подтыкать одеяло и гладить укрытое тельце, щупать рёбра и говорить какой же пьор ванилла «неухоженный». запавшие щёки, потухшие глазки, пересохшая, будто выцветшая смуглая кожа, болезненная худоба и вызванный ей озноб.  – разве о тебе плохо заботятся? – спрашивал милк, оттягивая ванилле обезвоженную кожу на щёке. – такой ванильный и такой неблагодарный. кушал бы что дают и дела с концом. разве ты думаешь, что я могу тебя потерять?  потерять ваниллу – как проиграть пари. он не умрет от пропуска обеда, не умрет от пропуска десяти обедов, и всё с ним будет более-менее хорошо – милк тоже знает это. ему нравится делать ваниллу хрупче и уязвимей в своем сознании, форфоровым, хрустальным и беспомощным – какое-то извращение.  чтобы тот нуждался до такой степени, будто не может выжить самостоятельно.  – милый нилла, какая встреча. проголодался в столь поздний час? – милк возникает из ниоткуда. не теряет времени, зарываясь ладонью в волосы на макушке, чешет задумчиво, будто кошку. после клацает языком. – могу предложить тебе кое-что, пустячки из кухни. вот, угощайся!  ванилла дёргается – он чувствительный к громким звукам, а громких звуков у шэдоу в арсенале всегда как-то чересчур. на этот раз громкий звук вызывает упавшая на тарелку миска – удивительно, но пока ещё не собачья. керамическая бульонница голубого цвета, по края заполненная супом с запахом едких специй и вареных овощей – слишком много ароматов смешанно в одном блюде. тошнота подкатывает к горлу ваниллы. если в этом вареве ещё и мясо есть, он не сможет проглотить и ложки. ложки, в которую превратилась вилка – шэдоу милк позаботился обо всём. струйки перенасыщенного вкусами пара ползут в ноздри и ванилла чуть ли не зеленеет.  – я-я не голоден, – он пытается отодвинуться, выйти из-за стола и прикрыть лицо, чтобы не вытошнить прямо тут, но милк упрямо давит ему на плечи и рявкает: – сиди!  после серебряная ложка оказывается у него в руке вместо руки ваниллы. другая ладонь снова вцепляется в волосы – жестче на этот раз.  – восхитительная, свежая, горячая еда, приготовленная с любовью и мыслями о тебе, а ты вертишь носом? ванилла, ты отвратителен. неблагодарный маленький гадёныш вот-вот разобьет мне сердце.  ваниллу подносят совсем близко лицом к миске, и его сердце бьется так часто, будто вот-вот выпрыгнет через горло вместо с фонтаном рвоты прямо на этот суп. он упирается ладонями в грань стола, пытаясь не дышать, пытаясь огородить себя, и милк настырно тычет заполненной ложкой в его губы, крася их тоненькой масляной плёнкой. – вани-ила куки, не будь таким ребёнком! зачем так вредничать?  ложка отскакивает от плотно сжатых зубов за мягкой границей губ. маленькая порция бульона оказывается расплёсканной по одежде ваниллы и по столу. милк злобно сопит через ноздри, сведя тонкие брови к переносице и смотрит так, будто готов этой ложкой сейчас же выковырять слабовидящие глаза ваниллы.  – не хочешь? как хочешь.  у пьор ваниллы спирает в груди, рот глотает заглушенный стон вместе с перенасыщенной вкусом юшкой – милк переливает суп на его голову и кидает миску на пол – та не разбивается, видимо, растворившись по ходу полёта. – а теперь попробуем ещё раз. второе блюдо, нилли. мне кажется, ты всё ещё голодный.  по щелчку пальцев перед восстанавливающим дыхание ваннилой, пытающимся бороться с кружением мира вокруг себя и с оглушающей, накатывающей волнами тошнотой, появляется очередное блюдо. немного более безобидное в этот раз – салат с блестящими, либо пластиковыми либо, либо карамелизированными овощами, и рис с слишком сладкой на запах и вид подливой.  – мой милый ванилла, ты можешь не стесняться. это всё приготовлено исключительно для тебя.  милк снова тычет полную ложку риса в раскрытый от шока рот и насильно закрывает ладонью чужую челюсть.  – теперь сглотни.  ванилла глотает, но по его телу проходит судорога, стоит горлу ощутить скольжение инородного, непривычного – ванилла выплёвывает и в углах его глаз собираются непроизвольные слёзы. шэдоу милк вздыхает и закатывает глаза, будто возится с несмыслёнышем.  – снова, пьор ванилла. ты не встанешь и не уйдешь, пока не съешь всё, что я приготовил от чистого сердца в знак заботы и принятия тебя.  наполненная ложка снова мажет края его губ. ваниллу начинает тошнить от самого процесса, а не только от еды – это действительно очень мерзко. он открывает рот, чтобы это быстрее кончилось. в крайнем случае, он сможет проглотить подкатывшую к горлу рвоту и вытерпеть этот акт заботы, распознанный каждой мурашкой на теле как акт унижения и насилия.  он жмурится и глотает – шэдоу милк жадно следит как комочек пищи сглатывается, как дёргается во время этого выпирающий кадык худого ваниллы, как капля пота течёт по виску от внутренней борьбы организма с самим ваниллой, который принуждает себя есть.  – съесть домашнее вкусное блюдо не так уж и сложно, нилли? молодец, ты заслужил подарочек.  – что ты ещё хочешь сделать?  – ничего ужасного. к слову, тебе не кажется, что ты оделся на ужин слишком уж вызывающе?  ванилла непонятливо смотрит вниз и ещё более непонятливо и растерянно пялится на свои оголённые ноги, более не спрятанные под рясой. его промежность едва прикрывает полоска ткани, являющаяся нижней частью до смешного сексуализированного, дешёвого китайского ципао – чистейшая порнушная бутафория.  – такой ми-илый в этом. на уме были и другие наряды, но в этом ты кажется наиболее легкодоступным. на внутренней стороне бедра оказывается холодная ладонь. температура тела шэдоу милка никогда не превышает температуру стакана молока со льдом. он ведёт выше, выше, пока ребро ладони не упирается в ткань и ванилла понимает, что кроме ципао на нём нет /вообще/ никакой одежды.  – фу-у, так ты извращенец, ванилли? подумать только, я от доброты душевной собираюсь тебя кормить, а ты… у ваниллы кружится голова. слова растворяются в этом кружении, мир рассыпается на крупицы. всё, что он чувствует – тошнота и стыд, и что-то горячее, горячее внутри себя. дотронься через кожу – обожжёт.  его ципао задирают по грудь, и острый ноготь милка ведёт ровную линию от пупка и до основания полумягкого члена.    – так плохо, что хорошо?  шэдоу милк размазывает смазку по головке и член ваниллы дёргается, будто от испуга, но на деле становится только тверже.  – мило, – выдыхает милк.  ванилла чувствует себя настолько за гранью всего, что сейчас происходит, будто наблюдает со стороны. словно он видит свои бескровные сжатые губы с отпечатком соуса на них и свои дрожащие прозрачные ресницы, свои широко раскрытые глаза, которые совсем никуда не смотрят. ванилла чувствует возвращение в свое тело, только когда милк оставляет его интимную часть в покое и снова тычет ложкой между губ.  – открывай. я буду тебя трогать только когда ты ешь.  почему-то ванилла глотает снова. его даже хвалят, говорят «очень хорошо», и снова касаются внизу. милк ведёт ладонью вверх и вниз, водит острым ногтём еле ощутимо, и ванилла даже забывает как моргать. до него доходит очень медленно, какой абсурд вытворяет милк.  – п-подожди, – ванилла чувствует себя вынырнувшим с глубины, когда говорит это. – ты можешь так не делать… мне странно.  милк смеется и отводит ладонь, но только чтобы лизнуть её и вернуть на место. дёргает ещё быстрее, сильнее, до боли и тихих вздохов, вырванных из ваниллы.  – глупый, тебе не странно. тебе приятно!  удовольствие очень и /очень/ сомнительное, но бёдра ваниллы покачиваются навстречу, будто не в ответе за себя. он опирается о стол и вновь открывает рот, когда шэдоу милк этого требует, и опять глотает, потому что кажется, если его перестанут трогать, то станет ещё хуже.  – так мило, что я нашел подходящий способ отучить тебя от этих голоданий, милк водит ванилле по напряжённому, дрожащему внутреннему бедру и почему-то это немного успокаивает, немного расслабляет, и ванилла кое-как пропускает момент своего тихого стон – но его не пропускает милк. он слышит его, и гладит ваниллу по ногам, по животу, по плоской груди, царапая и давя, и трогает его член без заботы и ласки, сдавливая, царапая и шлёпая. /играясь/. с абсолютной безответственностью и несоблюдением ритма, как карта ляжет – то быстро, то медленно, то больно, то нежно, но ванилла жмурится и сгибается пополам, доходя до пика, и в удушающем хрипе стонет, оставляя несколько вымученных белых капель у милка на ладони.  – и это всё?  чужое разочарование обходит стороной, ванилла лишь пытается отдышаться и отойти от того, что с ним только что случилось. перед глазами всё белеет и выцветает сильнее, чем обычно, в голове звенит, а между ног всё ещё горячо – видимо, милк поцарапал его до крови. ледяная рука оказывается перед лицом ваниллы – его заставляют сожрать и то, что он кончил. он бессильно двигает языком по чужой ладони, чтоб от него отстали.  – обидно, что мы не дошли до десерта, нилли.  милк пожимает плечом с таким кислым и обидевшимся выражением лица, будто это реально его расстроило и задело.  по щелчку чужих пальцев ванилла оказывается в своей обустроенной милком комнате, в нормальной одежде и даже без ощущения грязи на своем теле. на его прикроватной тумбочке стоит десертная тарелка с куском черничного торта.