Exception

Следующий день прошёл гораздо спокойнее. Женя, хоть и достаточно беспокойно, спал. А Илья наконец мог заняться своими делами. К примеру — работами для приближающейся сессии, про которую он успел совсем забыть. Оставалось меньше месяца до первых сроков сдачи, а у него готово примерно ничего, из всех рисунков. Поэтому, взяв необходимые принадлежности и любимые наушники, Илья ушёл на кухню. Всё-таки эта комната уж очень сильно ему полюбилась. Он почти всегда приходил сюда, чтобы рисовать. Здесь было тихо и спокойно, да и никто не отвлекал. А атмосфера позволяла расслабиться и погрузиться в своё занятие.

***

Вечер наступил незаметно. Илья глянул на время и, вытирая руки об старую и растянутую футболку, поднялся. Спина затекла, как бывало почти всегда. Сколько ему раз говорили сидеть ровно, а не в позе креветки или с одной поджатой к груди ногой — столько раз он пропускал советы мимо ушей. Осанку-то ровную хотелось, но удобство для него превыше всего. Хоть потом и приходилось мучиться. «Мне только так рисовать удобно!» — говорил он всем, кто давал советы, растирая затёкшую спину. Рисовать он конечно мог как угодно, но предпочитал эти позы всем остальным. Заходя в комнату к Жене, Илья улыбнулся. Здесь было очень тепло и почему-то пахло жениным парфюмом. Виногорский решил прилечь рядом и удивился, когда Женя прижался лбом к его руке. Шварцу так было гораздо лучше: прохладная кожа была приятнее ледяного и мокрого полотенца. Последнее ощущалось мерзко, будто половая тряпка, но и ту он старался терпеть. Хоть сейчас ему было стыдно за своё прикосновение, так было легче отвлечься и снова уснуть. Илья с этого жеста лишь умилялся, ведь Женя-не-трогайте-меня-никто, впервые, сам прижимался к нему. Отключая и убирая наушники на прикроватную тумбочку, Виногорский еле сдерживал прорыв прижаться к Шварцу всем телом. И, отвернувшись в противоположную от Жени сторону, он зевнул, прикрывая глаза. «Илья заходит домой, вдыхая вкусный запах выпечки. Родной и уютный, тёплый воздух квартиры, окутывает его с ног до головы. Жёлтые стены и деревянные полы — всё это тоже отдаёт чем-то приятным в груди. Мальчик бежит в кухню, радостно улыбаясь и старается не потерять свои листочки. — Мам, мам, смотри, что я сегодня в школе нарисовал! — он счастливо протягивает свой рисунок женщине. Она улыбается так искренне, что у Ильи по спине бегут мурашки, и говорит: — Сынок, ты такой молодец, это очень красиво. — треплет его по волосам и ставит тарелку с булочками на стол. Затем, снова поворачивается к мальчишке и крепко-крепко обнимает. Они ещё долго сидят вместе и пьют чай. Болтают вроде обо всём, а вроде и ни о чём. Затем всё темнеет и тёплая, родная комната исчезает. Илья чувствует в воздухе противный запах алкоголя и, кажется, его сейчас стошнит. Отец снова напился, но Виногорскому, впервые, всё равно — он был слишком зол. — Какого чёрта? — вскрикивает он, подходя к отцу ближе и стараясь не материться. Он сжимает руки в кулаки. Тот медленно поворачивается и пьяно его оглядывает. Илья сильнее впивается ногтями в ладонь и еле успевает отойти, когда пустая, стеклянная бутылка разлетается на мелкие осколки прямо перед его ногами. Злости это совсем не убавляет и он только сильнее распаляется: — Зачем? Ты ведь знал! Знал, что ей будет плохо от этого и в итоге она… — у него срывается голос и он силиться сдержать слёзы. «Только не при нём» — думает Илья и, не дожидаясь ответа, уходит к себе в комнату. Перед глазами стоит образ улыбающейся мамы, которая провожала его в поездку. «Лучше бы остался». Слёзы начинают стекать по щекам и Илья поджимает к себе колени. Он не может перестать винить себя в том, что тогда решил поехать в другой город. Он ведь мог остаться дома и тогда бы этого не произошло. «Как я буду без неё?» — он сворачивается клубком на полу, подавляя всхлипы. Картинка отдаляется и появляется новое воспоминание. Новая жена отца и приёмная мама для Ильи. Его воротит от этой женщины, уже с того момента, когда увидел её впервые. Она пыталась наладить контакт нескончаемое количество раз, пыталась где-то защитить или помочь. Но Виногорский не поддавался, он просто не смел называть кого-то ещё своей мамой. «Противно, противно, противно» — единственное, что может крутиться у него в голове, когда она касается его. От неё веет губной помадой и дешёвыми духами, и Илье кажется, что его вывернет, если она приблизится ещё хоть на миллиметр. Она смотрит на него с наигранно-доброй улыбкой и в следующую секунду всё погружается во тьму.» Мама запомнилась Илье с той улыбкой, которую она дарила только ему. Никому больше она не улыбалась так искренне — с морщинками возле глаз и губ. От неё всегда веяло приятными, цветочными духами и домашним уютом. Только у неё Илья искал утешения, только к ней шёл, когда что-то случилось. Радовался вместе с ней и грустил тоже. Терпел запои отца вместе с ней и всегда защищал только её, в их ссорах. Разойтись родители никак не могли — квартира не мамина, а жить с сыном было бы негде. Ну, а отец выгонять их не спешил, по непонятной никому причине. Да и к тому же, Илья часто болел, что значительно усложняло всю ситуацию. Он очень любил то, как мама о нём заботилась. Он вспоминал это только с тёплым осадком на душе. Она всегда нежно гладила его по волосам, губами мерила температуру и не отходила от него ни на шаг, когда ртутный столб был выше отметки «38». Она держала за руку, если ему было страшно и закрывала уши, чтобы он не слышал криков. Второе было достаточно частым явлением, особенно в дни, когда отец перебарщивал с алкоголем. Он помнит, как мама всегда радовалась его успехам в школе и творчестве. Всегда подбадривала и давала выплакаться, поддерживала и давала лучшие советы. Всегда и во всём была готова помочь. Она была идеальной мамой, жалко только, что была. У неё был врождённый порок сердца, который, к счастью, Илье не передался. Болезнь давала о себе знать, когда женщина сильно нервничала. И когда они вновь слишком сильно поссорились с пьяным мужем, она уж слишком перенервничала. И, на фоне этого, её сердце просто не выдержало. Илья на тот момент уехал на экскурсию в другой город и даже представить не мог, что происходит дома. Когда он вернулся не чувствовалось больше родного тепла, а квартира казалась чужой. Впрочем, так и было. «Как я буду без неё?» Теперь только холод и запах алкоголя, вперемешку с сигаретами. Хотябы побоев ему удавалось избегать, но и то, не всегда. Иногда, приходилось ночевать где угодно кроме дома, даже на улице. Виногорскому находиться в квартире было просто невыносимо. Особенно, когда у отца появилась новая «жена» — их он менял как перчатки. Обычно они очень любили вместе напиться и творить в квартире не пойми что. Илье тогда было совсем тошно. У него не было привычной опоры и уголка, где бы его принимали любым. Поэтому, чтобы хоть как-то перетерпеть этот период, он переносил моральную боль на творчество. Но и оно не так часто могло помочь. И тогда, он стал переносить переживания в физическую боль. Так было легче забыться, не думать ни о чём и ничего не слышать. Только белый шум, пустота в голове и тяжёлый осадок в груди. Через время он попал в типичную плохую компанию. Изначально всё было даже хорошо: они часто гуляли, веселились и отлично общались. Он по немногу отвлекался от насущных проблем. Но спустя время, Илью через силу заставили попробовать алкоголь. Просто напоили чем-то крепким и оставили одного, как-нибудь переживать весь этот ужас. В тот момент он думал, что выжить уже не сможет. Было плохо и больно, а ещё ужасно противно от самого себя. От вкуса и запаха алкоголя казалось, что отец где-то рядом, стоит и наблюдает за ним. После этого он боялся общаться с ровесниками и впринципе с другими людьми. Но уже через год, ему было невыносимо оставаться каждый день наедине с этим, наедине с собой. У него появились хорошие, школьные друзья, которые помогали чем только могли: давали переночевать и подкармливали. Благодаря им, Илья-то и не смог совсем уйти в себя и закрыться. Наоброт, из-за их появления Виногорский понял, насколько скучал по прикосновениям и лёгким разговорам. Он начал тянуться к людям, стал безумно тактильным и всё же остался таким, каким его учила быть мама. Илья был очень рад, что не захотел остаться с теми людьми. Как только появилась возможность, и, накопилась достаточная сумма денег Илья съехал. Сразу же стёр номер отца и оборвал все, какие только были возможны, связи. И, о Боже, как же ему стало легко жить и свободнее дышать. Он был неимоверно рад тому, что наконец-то выбрался из этого ада.

***

Шварц проснулся от чужих всхлипов и невнятных бормотаний. Он чувствовал себя лучше, поэтому голова — от резкого подъема — даже не болела. Он заметил рядом с собой Илью, хоть и совсем не помнил, как тот здесь оказался. Впринципе, это сейчас не важно. Что ему вообще делать? Разбудить? Он никогда не утешал человека, да и перед ним никто не плакал. А нужно ли это делать сейчас? — Илья — тихо позвал он, стараясь не касаться руками — вдруг напугает. Чужую реакцию предугадать, всё же, тяжело. Виногорский проснулся сразу, но отвечать не хотел, а потому, держал глаза закрытыми. Но долго так делать он не смог и сдался, ощущая чужой взгляд на себе: — Всё хорошо — зачем сказал, если его не спрашивали? Илья сейчас не очень-то соображал, что происходит и где он находится, потому стал тереть глаза, чтобы проснуться. Ощутив влагу на ресницах, его будто током пробило. «Лишь бы он не заметил» — страх из детства — плакать перед кем-то. За любое проявление «слабости» при отце, его ожидали побои, поэтому он старался подавлять все плохие эмоции в себе. Виногорский попытался улыбнуться, уже открыв глаза, но заметив в чужих глазах недоумение стушевался. «Это не отец» — подметил он для себя, всё ещё боясь, что сон окажется реальностью. — Илья, что случилось? Я… Могу помочь чем-то? — он смотрел взволновано, впрочем, говорил также. Ему не хотелось видеть чужие слезы, улыбка шла Виногорскому гораздо больше. — Пошли, чай может попьём? Сколько сейчас времени вобще? — Илья будто не слышал, только суетливо поправлял простынь, стараясь быстрее встать с нагретого места. — Слушай, я понимаю, что, возможно, лезу во что-то личное. Но если ты хочешь мы могли бы — он замолчал на некоторое время, а затем продолжил — поговорить об этом. Женя неловко пожал плечами и нервно ухмыльнулся. Илье же, стало с этого всего забавно, но улыбка не появлялась. Поэтому, он молча встал и побыстрее ретировался в свою комнату. Не хватало ещё разреветься перед ним. Он не любил думать о прошлом. Ну, о большей его части точно. Он любил то время, когда ещё была она, но всё последующее, он вспоминал только со слезами на глазах. Рассказывать об этом всём Жене, он категорически не хотел. Зачем напрягать человека своим нытьём? Илья заметил то, насколько суетливо и быстро перебирал вещи только тогда, когда случайно порезался о лист. Красные капельки быстро стекли на бумагу, которая оказалась одной из его вчерашних работ. Илья выдохнул, стараясь успокоиться. Ему бы найти аптечку, а где её взять, он не знал. Он даже не думал, что об бумагу можно так сильно повредиться. Выходя со своей комнаты, он столкнулся с Женей. Лбом ткнулся в его грудь и чуть не потерял равновесие. — Пошли попьём чай — сказал Женя необычно-спокойным голосом, отодвинув Илью за плечи. — Ты где успел? — спросил тот, когда полностью оглядел соседа. Виногорский пожал плечами, понимая, что сейчас не может выдавить и слова. Его тело мелко трясло. От страха, что его сейчас могут отчитать или отчего-то ещё, он не знал. Просто хвостом следовал за Женей до кухни. Чувствовал себя так, будто его застигли за каким-то стыдным занятием. — Садись, я сейчас обработаю. — сказал Женя, ища в верхних шкафчиках аптечку. Наконец найдя перекись, он присел на корточки перед Ильёй, аккуратно беря его руку в свою. «Такие же мягкие как у мамы» — пронеслось в голове Ильи. Почему таких мыслей не было от прикосновений Кати — он думать не хотел. Сейчас ему важнее не прокручивать тёплые воспоминания с детства, чтобы не утирать слёзы вновь. Прикосновения Шварца были до невозможности нежные, будто он держал хрусталь. Немного дул на ранку, чтобы не щипало и надавливал ваткой совсем легонько. Закончив с обработкой, он напоследок сжал руку Ильи и поднялся. — Чай я налил, только он горячий. — сказал Женя, будто порываясь сказать что-то ещё. — Спасибо — ответил Илья не столько за сам чай, сколько за эти приятные действия в его сторону. — И всё же. Может я могу чем-то помочь? — он жевал губу и отбивал ритм по кружке, не поднимая глаз. — Можно обнять? — спросил Илья чуть-ли не шёпотом, боясь, что уже переходит границы, после долгого молчания. Шварц же, не говоря ни слова, встал со своего места, ожидая того же от Ильи. Виногорский прижался к его груди, тут же прикрывая глаза. Руки были сжаты на спине, хоть он и старался не доставлять лишний дискомфорт. Когда Женя начал поглаживать его по волосам, то Илья только сдерживал подступившие слёзы. Он пытался не думать о маме, но теперь, чувствуя такие чужие, но одновременно, такие родные прикосновения, сомневался, что выдержит. Пару солёных капель всё же стекли по его щекам, но он не торопился их вытирать. Все ещё боялся, что кто-то другой увидит его слёзы, но уже не пытался сдержаться. Всё равно без толку. Он прижал макушку повыше, к ключице и стал выравнивать дыхание. Стоять вот так — было как-то по домашнему. Небольшая, но искренняя улыбка всё же появилась на его лице.