Карбоновый кастет

Кабинет окутывала темнота, вязкая и неестественно пленяющая, свет кажется не полностью пробивал эту тайную симфонию. Тонкие стены бросали тени помогая иллюзорной конструкции сохранить мнимый ажиотаж. Темные лепестки опадали на старую плитку новыми изощренными узорам, заставляя усомниться в реальности происходящего. Смотря на феерию лоскутов света доносившихся фоновым шумом из обшарпанной лампы можно было ощутить излом человеческой психики спонсируемой дереализацией от неприятия развернувшейся картины мира. “Кроткие унаследуют Землю”  деисис жизни, который неумолимо всплывает при мысли об том бетонном капище. Все было тесным, как могила, и низким как искусственно созданная пещера, она словно сама пригибалась под тяжестью мрака. Пыльный воздух густел от запахов формалина, застарелой крови и гниющей плоти, а единственная мигающая дельта-лампа то заливала пространство жёлтым, трупным светом, то погружала его в знакомую липкую темноту.  С потолка местами свисала паутина, а в дальнем углу тускло поблескивали чёрные тела жирных тараканов, жадно подбирающих разлагающиеся остатки.   Помимо прочей архиетурно дизайнерской атрибуции  в данном пространстве находится письменный стол. Глоток свежей антисанитарии нетипичной для этой местности. Толстый массив унаследовал с собой не только историю, но и более неприятное доказательство смертоносности времени- трещины и сколы. Они воспринимались мной как шрамы, отточенно нанесенные и кровоточащие. Наверняка если протянуть руку можно было почувствовать шероховатость и ластистость материала, который слегка покалывает пальцы если провести ладонью с нажимом. Но в тот момент было бы не вежливо с моей позиции позариться на чье то имущество и трогать столь грязными и испорченными руками сей по праву нужный и важный предмет. Далее проходя взглядом по поверхностям темного закутка можно было заметить окно. Небольшое, как мне казалось в очертании темных штор. На них же была запечатлена грязь, но если вникать в общий характер пространства то можно было догадаться, что это скорее кровь. Центром комнаты был массивный секционный стол из нержавеющей стали, покрытый глубокими царапинами, въевшимися пятнами крови и мутными разводами, оставленными годами формалиновой коррозии. Вдоль краёв стола тянулись каналы для стока жидкостей, ведущие в пластиковый контейнер на полу, в котором уже скопилась густая, багрово-коричневая масса, источающая сладковатый смрад. На приставном столике стоял набор хирургических инструментов, разложенных на заляпанной марле. Здесь были скальпели разных размеров, их лезвия уже покрылись засохшей коркой биологической материи,хиругические ножницы с затупившимися краями, пинцеты и зажимы, чьи губки сжимали мелкие куски мёртвой смрадящей ткани, реберный расширитель, в моем воображении его винтовой механизм уже не один месяц скрипел от ржавчины и засохшей крови.  Чуть ниже, на нижней полке, располагались банки с формалином, в которых плавали фрагменты тел — почерневший палец, срезанная часть уха, нечто похожее на часть печени, раздувшееся от долгого пребывания в растворе.  Тошнотворно эстетичная сервировка для завтрака гурмана. У стены возвышался старый эмалированный шкаф с мутным стеклом, где хранились пробирки с коагулировавшей кровью, медицинские флаконы без этикеток и несколько грязных бинтов, сбившихся в комки.  И стопки  папок с анамнезами, медицинскими картами и какими то незамысловатыми книгами. Которые скорее всего повествуют о методах лечения.  В дальнем углу на полу стояло ведро, в нём скопилась масса срезанных органов, кишок и прочих фрагментов, беспорядочно сваленных друг на друга, как обрезки мяса в мясной лавке. Жидкость в ведре бурлила — её взбалтывали личинки, копошащиеся в полуразложившихся останках.   На полу, возле канализационного стока, валялись обрывки латексных перчаток, обрывки кожи, что-то похожее на вырванные ногти.   И тишина.   Тишина, полная затаённого ожидания, будто стены знали, что здесь творилось, но молчали, впитывая запахи, вбирая в себя саму суть смерти.  Мне было страшно, до онемения страшно. Мне, простому проходимцу, было чуждо лицезреть подобные кабинеты и уж точно чуждо было сидеть тут на правах пленника, схваченного то ли по случайности то ли в ходе умышленной спец операции.  Лампа вспыхивала и гасла, её судорожный свет метался по низкому потолку, словно последний импульс умирающего мозга. Тьма здесь была  до ужаса живой, пронизанной запахами гниения, хлороформа и застоявшейся плесени. Здесь никогда не было свежего воздуха. Здесь никогда не было жизни.   На металлическом столе лежал труп. Обнажённое тело распласталось, распадаясь ещё до первого разреза. Кожа натянулась на костях, испещрённая темными пятнами аутолиза. На животе вздулась газами пузырчатая гниль, по бледным рукам и ногам поползли прожилки венозного мрамора. Изо рта медленно вытекала мутная сукровица, стекая по щеке и застывая липкой лужицей.   У меня сперло дыхание, сердце медленно погрузилось глубоко в мясные утробы. Скальпель вошёл в кожу с влажным хлюпаньем, разрывая волокна. Разрез шёл вдоль грудины, ровный, уверенный, а следом за ним кожа расходилась, обнажая желтоватый жир. Он выглядел рыхлым, студенистым, местами уже превратившимся в кисель. Доктор поддевал его пинцетом, разрывая соединительную ткань, пока под его пальцами не открылась тусклая белесая оболочка мышц.  Мышцы не сопротивлялись. Они расползались под нажимом, отделялись от костей, словно не желали более быть частью тела. Грудную клетку разрезали медицинскими ножницами - сначала хрящи, потом грудина. Каждый щелчок разрывал тишину, отдаваясь глухим эхом в глубине подвала. Когда рёбра поддались, доктор раздвинул их реберным расширителем, и с глубоким хрустом грудная клетка распахнулась, как пасть голодного зверя. Органы лежали внутри влажной грудной полости, разбухшие, лоснящиеся. Сердце обтянутое истончённым перикардом, напоминало тряпичный мешок. Оно уже не пульсировало, его камеры были пусты, а внутренние стенки потемнели от начавшегося гемолиза. Доктор перерезал связки, поддев сердце зажимом, вынимая его из грудной клетки.   Тело которым обладала я, машинально начало проецировать происходящее на себя, заставляя неестественно выгнуть руки трясущиеся от нервов.    Сердце было лёгким, неестественно дряблым, с сизыми пятнами по бокам. Когда он положил его в металлический лоток, оно издало влажный шлепок.   Лёгкие были хуже. Их альвеолы наполнились жидкостью, ткань напиталась разложением, и при разрезе из них вытекла пенистая, зловонная субстанция. В местах, где они соприкасались с рёбрами, уже начинался некроз, чёрные, гниющие пятна источали затхлый, удушливый запах.   Когда очередь дошла до брюшной полости, доктор сразу понял: здесь разложение зашло дальше. Под кожей копились газы, растянувшие кишечник до размеров раздутых змеевидных мешков. Разрезав брюшину, он услышал знакомый щелчок, это газы вырвались наружу. Волна вони ударила в лицо, мгновенно заполняя подвал отвратительной сладковатой тяжестью разложения. Желудок был распорот осторожно, но этого оказалось достаточно, чтобы содержимое вылилось наружу — частично переваренная масса, состоящая из полусгнивших пищевых комков, окрасила разрез ярко-зелёными и коричневыми разводами. Кишечник сползал со стола, липкий и склизкий, в его петлях ещё оставались последние следы газообразования. Доктор вскрыл один из отделов толстой кишки, и из неё медленно вытекла чёрная, маслянистая субстанция конечный продукт гниения.   Меня тошнило, голова отказывалась воспринимать происходящее, руки сжимали ткань кофты поднося ее к носу, чтобы перебить отвратительный аромат. Организм инстинктивно искал выход, искал недостающий свежий воздух, но не находил. Но терять сознание было нельзя, иначе следующим безмолвным пациентом могла оказаться я. Его были липкими, белоснежный халат промок от брызг внутренней жидкости. Вонь въедалась в кожу, в лёгкие, в сам воздух, превращая пространство в удушливый, живой организм.   Но труп молчал, так же как и я. Труп всегда молчит, но есть ли у меня право на слово? Доктор не торопился.   Он стоял, лениво опираясь на хирургический стол, склонив голову набок, изучая меня с тем вниманием, с каким обычно рассматривал вскрытые трупы. Мерцающий свет лампы то выхватывал из тьмы его лицо, делая его угловатым, хищным, то снова прятал в полумраке, оставляя только тяжёлый взгляд.   На его халате были пятна. Темно-багровые, почти чёрные. Некоторым было уже несколько дней, они засохли, потрескались. Другие — ещё влажные, свежие. Они источали тот особый запах, который нельзя спутать ни с чем.    — Интересно, что ты чувствуешь? — наконец заговорил он, медленно, лениво, словно смакуя слова. Голос был низкий, вкрадчивый, слишком спокойный для этого места, слишком холодный. — Страх? Отвращение? Или, может быть, надежду?   — Знаешь, что самое забавное? — Он сардонически улыбнулся и я невольно дернулась. — Ваш страх всегда одинаков. Вы всегда дрожите, всегда плачете, словно дети которых окунают головой в холодную воду, всегда смотрите так, словно кто-то вот-вот придёт и спасёт. До боли милая утопия. Доктор посмотрел на меня долгим взглядом, словно изучая, прикидывая. Затем медленно, неторопливо снял перчатки —они упали на пол с влажным шлепком — и протянул руку, аккуратно заправляя выбившуюся прядь моих волос за ухо.   — Кожа молодая, чистая. Без трупных пятен, без венозного мрамора… — Он ухмыльнулся, его пальцы коснулись моей шеи, едва ощутимо, но достаточно, чтобы почувствовать пульсацию. — И сердце бьётся быстро. Почти судорожно.   Хирург резко развернулся, подошёл к столику с инструментами, провёл пальцами по зазубренному лезвию скальпеля, затем взял хирургический пинцет, поднял его, рассматривая в тусклом свете.   — Ты знаешь, что человеческое тело — это просто механизм? — сказал он, не оборачиваясь. — В нём нет души, нет «личности», нет «я». Только мясо. Только связки, нервы, сосуды. Ты — не исключение.   Он повернулся ко мне, улыбаясь, и в его улыбке было что-то ужасающе безразличное.   — Но мы это проверим. Медленно. Очень медленно. Люди — жалкие создания. Они слепы, беспечны, идут куда не надо, суют нос туда, где им не место… и потом удивляются. Но я не думаю, что когда либо в твоей голове вообще возникал вопрос о смысле твоего скудного бытия. Тусклый свет  метался по моему лицу, выхватывая бледную, мертвенно-серую кожу, расширенные от ужаса зрачки. В воздухе пахло кровью, формалином и разложением, а где-то поодаль, на металлическом столе, всё ещё лежало распоротое тело, из которого сочилась мутная жидкость.   Доктор склонил голову, задумчиво оглядывая мое раздухорившееся лицо.   — Я даже не знаю, с чего начать. О, не смотри так! Уверяю тебя, я хирург, а не мясник. Всё будет… аккуратно.   Где-то в углу капнула вода. Наверное старые трубы уже давно не выдерживают маленького напора воды. — Ты, конечно, можешь закричать. Думаешь, кто-нибудь услышит? — его голос был мягким, почти ласковым, но в глазах плясала насмешка. — Никто. Тебя уже нет. Ты просто ошибка, случайность, тень, которая дрожит в свете лампы. Он протянул руку — узкую, холодную, с длинными пальцами — и медленно провёл ногтем по моей щеке. — Я мог бы начать с рук, — задумчиво сказал он. — Знаешь ли ты, сколько костей в человеческой кисти? Тридцать девять. Маленькие, хрупкие, как кукольные. Их так легко… сломать. А сухожилия? Ах, сухожилия натянуты, как скрипичные струны. Стоит их перерезать — и пальцы больше никогда не согнутся.  Он входил в определеную манию, я видела как слегка вздрагивают его зрачки, а блики на глазах становятся все туманнее. Его глаза превратились в сплошную поволоку опасности и скрытых желаний. Но я еще не до конца воспринимала куда я попала. — Или с лица, — продолжил он чуть более оживлённо, словно размышляя вслух. — Кожа на щеке тонкая, как пергамент. Стоит её вскрыть, и вот уже видны мышцы, плотно натянутые вдоль челюсти. Хочешь посмотреть? Я тихо качаю головой в знак несогласия, но он лишь ловит мое лицо своей рукой. — Какая нежность, — говорит он. У него мягкий, даже тёплый голос. Как у доброго учителя, который объясняет тебе что-то важное. Как у человека, который знает этот мир гораздо лучше тебя. — Ты вообще понимаешь, куда попала? Его рука поднимается. И в пальцах — скальпель. Я даже не успеваю среагировать, когда лезвие касается моей шеи. Ощущение странное — ледяное, тянущее, но не режущее. Пока что. Грудь сжимается в маленький комок, а горло парализует, глаза выпучиваются стараясь выразить весь ужас. Но язык смиренно лежит в полости рта, даже не вздрагивая, вот он титан, шанс который быстро проглатывается вместе со слюной. Лезвие плавно движется, вырисовывая какое то клеймо, тонкая струйка горячей крови дополняет немой спектакль. — О, не бойся, я умею быть нежным, — продолжает он, слегка надавливая. — Мне нужно было бы вскрывать тебя по-другому. Но я хочу, чтобы ты прочувствовала сам момент. Тебе разве не кажется, что он прекрасен. Лучше не двигаться когда на тебя направлен автомат, а уж куда хуже скальпель. Не хотелось бы, чтобы мой глупый страх взорвал мою сонную артерию. Его план до ужаса изящен, он даже не прикладывает силу, просто стоит, его лицо отягощено спокойной маской, волосы завязаны в легкий хвост, он презентует свою жестокость, показывает как она всеобъемлюща и прекрасна.  — Но не думай, что я потакаю принципу жестокости ради жестокости. Это было бы слишком глупо, что то из твоей категории. Я вижу в этом что то большее. Сейчас мы с тобой прекрасный союз, я мастер который может сделать из тебя что то интересное, абстрактное, одухотворенное. Но знаешь, это все пустые слова, а я очень люблю свое время. Скальпель быстро исчезает и я чувствую сильную боль в районе живота, куда он целенаправленно попал ногой. Я инстинктивно сгибаюсь пополам, а он маневренно перехватывает меня словно мешок с песком и скинув труп с кушетки перемещает меня туда, быстро приковывая. Ему даже не нужны санитары чтобы разделаться со мной, ему хватило пары минут, чтобы выполнить столь отточенный маневр.  Он выгибается наслаждаясь зрелищем, на его лоб прилипает несколько прядей волос смешанных с каплями пота, от хорошо проделанной работы. Доктор педантично меняет старые латексные перчатки на новую пару, тихо выдыхая. Моя тушка извивается стараясь найти выход, кровь оставшаяся от прошлого трупа жадно хлюпает, поглощая мое тело. — Мне ведь интересно, как устроены такие, как ты. Что в тебе особенного? Может, твои мышцы сокращаются по-другому? Может, твои нервы по-другому передают боль? Может, если я вскрою твои веки и загляну под них, я увижу что-то новое? Сознание умирает дольше, чем плоть. Это и есть самое интересное.  Капля воды вновь капает, смешиваясь со звуками крови. — И извини за неуважение, ты даже не знаешь имя своего лечащего врача, это не профессионально, я Мори, Мори Огай.