Карбоновый кастет

Мой собственный пот смешался с кровью, рана на шеи ныла, а крепления сдерживали руки. Сколько не сжимай руки в кулаки, сколько не старайся выпутаться, вылезти из всего будто грязный дождевой червь, тебя все равно раздавят носом ботинка, с иронией говоря что то на фоне. Лампа уже не казалась столько отрешенной, скорее наоборот выглядела как пособница, раздражающая каждым своим ампером. Взгляд метался , там где то явно было спасение которое врач профессионально отрезал скальпелем. Контузия моего разума, уже вырисовывала новую часть кордебалета мучений. Металлический холод, проникающий не просто в плоть, но в самую душу.  Лежу здесь, распластанная, как насекомое на булавке энтомолога. Или, скорее, как мысль, препарированная безжалостным разумом. Это вся моя свобода, какая гнусная, жалкая ирония, ведь до этого все было так же, только в другой, более пестрой обертке. Я, всю жизнь стремившись вырваться из пут обыденности, теперь прикована к этому ложу, ложу предсмертной метаморфозы. Свобода выбора? Выбор между криком и молчанием? Что ему больше понравится? Какая опора даст лучший и более плавный конец моей истории? Жизнь, это не свобода, это абсурд, возведённый в абсолют. «Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего не могу понять, для чего все так устроено. Люди сами, значит, виноваты: им дан был рай, они захотели свободы и похитили огонь с небеси, сами зная, что станут несчастны, значит нечего их жалеть» Вот я, пригвожданная к этому мёртвому ложу, словно грешник к кресту, но, в отличие от библейского сюжета, здесь нет ни надежды на воскрешение, ни обещания спасения, лишь неизбежность, ледяным дыханием сковывающая плоть и душу. А он, мой палач, словно искусный кулинар, неспешно готовится к главному блюду, предвкушая, как я, жертва его ремесла, стану главным ингредиентом на пиршестве страданий, где нет ни победителей, ни побеждённых, лишь акт насилия, возведённый в ранг искусства, и, что хуже всего, бессмысленный. Он назвал это чуть ли не искусством; криминальный брутализм, тщеславный термин для простой работы истязателя. Он жжет уже готовые угли, используя искусственный розжиг, и это его вершина пиршества? Вершина его философии? Скорее поверхностная ее часть, странно осознавать ошибки и недочеты других будучи давеча мертвой. Так интересно работает психика, все эти сплетения, связи образующих поток сознания. Не это ожидаешь понять перед ликом чего то страшного, гротескного. Но ужас отходит на второй план, когда появляется целостное поведение и повадки единосозданного тела. Я совершенно не слышу его, мне нет дела до слов которые он явно посвящает не мне, а своей мании, одержимости. Слышны только обрывки фраз, сухие буквы. Мне не интересно его имя, не интересно представлять, что было бы если судьба изменила вектор и я бы выжила, судьба это не обличие, это иллюзорный шанс. Но все же скрепя зубами, устав от попыток выбраться на меня накатило смирение и жажда к слову. Никогда я еще так ярко не чувствовала вкус слов. — Это случайность, давайте обсудим, я понимаю, что вы не любите тратить время, прошу. — это не звучит как мольба, мой голос дрожит, но я сдерживаю себя не переходя на откровенную панику. Паника в ситуациях вроде этой только усугубит ситуацию. Хотя по большей части это все цугцванг. — Ах, случайность… — тянет он, слегка наклонив голову. — Ты даже не представляешь, насколько мне нравится это слово. Оно такое... удобное. Безликое. Позволяет избавиться от ненужного, не утруждая себя поиском смысла. Какое очаровательное стремление к диалогу. Ты ведь даже в полной мере не знаешь, с кем разговариваешь. Его взгляд ленивый, рассеянный, но я чувствую  он видит всё. Читает мои эмоции, изучает движения, словно ты лежишь перед ним абсолютным беззащитным насекомым. Он медленно шагает ближе. — Ты думаешь, что в словах есть спасение? Что если подобрать нужный тон, нужную интонацию, правильный порядок букв — можно что-то изменить? — он мягко смеётся. — Удивительно, сколько силы люди, придают пустым звукам. Скальпель в его руке — лишь продолжение мысли. Он не угрожает им, не размахивает им. Просто держит его, перекатывая между пальцами. И этого достаточно, чтобы он казался живым, голодным. — Хотя у меня есть для тебя интереснейшая игра, тебе определенно понравится ее итог.  Тонкая игла скользит под кожу на уровне позвоночника чуть выше поясницы. Короткий укол, почти безболезненный, но внутри разливается странное чувство словно что-то холодное растекается по нервам, наполняя их тяжестью. — Депо-медрол с лидокаином, — говорит он, убирая шприц. Его голос всё такой же ровный, ленивый, будто он комментирует процесс исключительно для собственного удовольствия. — Прекрасная комбинация: частичное онемение, частичное сохранение чувствительности. Знаешь, почему это так интересно? Я широко распахиваю глаза, сигнализируя, что я внимательно слушаю. — Потому что теперь ты не чувствуешь поверхности, но глубина... глубина остаётся — он улыбается, снимая перчатки и надевая новые — И это позволяет делать потрясающие вещи. Я пытаюсь вновь пошевелиться, но мышцы ног больше не слушаются. Сгибание пальцев ощущается иначе, будто ты стоишь по колени в теплом песке и пытаешься ради забавы шевелить своими отростками. — О, не волнуйся, ты не парализована, — он медленно берёт скальпель, проводя пальцами по лезвию, — просто нервы ниже пояса стали... избирательными. Ткань рвётся под скальпелем легко, как будто он режет нежное мясо. Я не чувствую самого разреза — кожа просто расступается, открывая подкожную клетчатку, жёлто-розовую, влажную. Но когда он углубляется... Боль. Острая, режущая, как будто кто-то внутри тянет, разрывает. Я тихо кричу, кусая губы чтобы подавить эту эмоцию, продержаться как можно дольше на его мини испытании. — Именно этого я и ждал, — говорит он, словно любуется своей работой. — Видишь? Верхний слой — пустяки. Нервные окончания в коже не самые чувствительные. Но вот здесь… — он медленно, нарочито аккуратно раздвигает ткани пинцетом, обнажая мышцы. — Здесь совсем другая история. Где-то в углу капает вода. Лампа над головой снова мигает, заливая его лицо резкими вспышками света. — Ну что ж, раз уж мы здесь, — он приподнимает твой подбородок окровавленными пальцами, заставляя смотреть ему в глаза, — ты ведь не забыла, что мы ещё не закончили? Я  сглатываю накопившуюся слюну и пытаюсь найти ответ в его маске. — Расслабься, это не так страшно. Я не трогаю жизненно важные органы. Пока что. — Он проводит скальпелем вдоль надреза, лёгким движением, как художник, доводящий картину до совершенства. — Но мне всё же интересно: что сломается быстрее — твоё тело или твоё желание сопротивляться? Мир сжимается в точку, в раскалённый пульсирующий сгусток боли, пробирающийся сквозь мышцы, пронзающий меня изнутри, заполняющий каждую клетку тела. Он работает медленно.Пальцы скользят по ране, ощупывая внутренние структуры, исследуя, словно он осматривает ценное произведение искусства. Я не чувствую кожи, но внутри всё горит. Трясётся. Напрягается от каждого прикосновения. — О, посмотри, как прекрасно, — бормочет он, обращаясь даже не к тебе, а к самому себе, с каким-то искренним восторгом. — Грубые волокна, красные, насыщенные кровью… Знаешь, что это? Это твои мышцы, дорогая. Я не желаю смотреть. Но он сжимает мой подбородок, поворачивая лицо к разрезу. — Видишь, как они сокращаются? Это спазм. В них ещё есть жизнь. Но не волнуйся, мы её оттуда достанем. Лезвие снова касается открытых тканей, и я чувствую, как оно проходит по внутренней стороне бедра, там, где находится большая поясничная мышца. Оно словно разрывает тебя изнутри, проникая всё глубже, туда, где спутаны пучки нервных волокон. Я дёргаюсь, но тело подводит, обезболивающее не даёт вырваться, и вдруг твои ноги становятся больше не твоими, они превращаются в  безвольные куски мяса. — Ах, потрясающе… — он слегка прикусывает губу, словно действительно любуется картиной. — Ты знаешь, как это называется? Нервная гиперестезия. Легчайшее прикосновение к внутренним структурам вызывает невыносимую агонию. Я мог бы вскрыть тебе живот, и ты бы чувствовала меньше. Но здесь, — он нажимает чуть сильнее, и твой крик заполняет комнату, отражаясь от влажных бетонных стен, — здесь всё иначе. Где-то внизу ощущается тёплая влажность. Я не сразу понимаю, что это. Потом приходит осознание: я обмочилась. — Ох… — он усмехается, наклоняясь ближе. — Ну, ты же понимаешь, что это естественная реакция. Адреналиновый шок, потеря контроля над сфинктером. Грязно, конечно, но кто мы такие, чтобы судить о первобытной природе человеческого тела? Его голос почти ласковый. Мерзко. Отвратительно. От себя, от него. Мерзость. Мерзость. Мерзость. Мир рушится. Он сжимается в жёсткую, узкую воронку, где нет ни света, ни звуков, ни времени. Только боль, пульсирующая, рваная, отталкивающая волнами по всему телу. Она больше не локализуется в разрезанной плоти. Она теперь внутри черепа, в глазах, в языке, в самой крови.   А потом щелчок, прострация.   Тело выгибается дугой, как будто невидимая сила выдёргивает его изнутри. Грудная клетка сжимается в судороге, руки выкручивает так, что пальцы скребут по холодному металлу стола. Челюсти смыкаются со звуком удара, и я чувствую, как прикусываю язык, но даже этого уже не ощущаю полностью.   Он не сразу реагирует. Просто наблюдает, как я трясусь, как губы синеют, как глаза закатываются, открывая лишь белки.   — Омерзительно, — наконец произносит он, холодно, безразлично, почти с отвращением. Я не слышу его, но он не говорит это для меня.   Рукава халата закатаны, движения всё такие же точные, выверенные. Он одним движением выхватывает шприц, другим — ловко, безошибочно находит вену. Игла проникает под кожу, заливая в кровь раствор.   — Дурь, — презрительно бросает он, глядя на твоё судорожное тело. — Как примитивно.   Спазмы не прекращаются сразу. Пальцы всё ещё дрожат, спина выгибается, но постепенно — постепенно — судороги отпускают. Воздух рвётся в лёгкие резкими, гулкими вдохами. Глаза остаются мутными, пустыми, слёзы стекают по вискам.   Он вытирает руки, морщась, как будто прикоснулся к чему-то мерзкому.   — Смешно — говорит он, изучая твоё испачканное потом и кровью лицо — Ты собиралась вести со мной интеллектуальную беседу, и в итоге превратилась в бессмысленную, дёргающуюся куклу.   Пальцы легко проводят по щеке, оставляя липкий, влажный след.   — Что это было? Героин? Морфин? Или ты настолько безвкусна, что опустилась до банального метадона?   Я хочу но не могу ответить. Горло хрипит, рвётся на куски при попытке выдохнуть хоть одно слово. Но я всё же выдавливаю его из себя.   — До… этого… — язык заплетается, будто чужой, тяжёлый — Приняла… наркотики.   Он замирает. И потом смеётся. Глухо, сдавленно, насмешливо.   — Ах, вот оно как — Его улыбка почти тёплая, но в глазах нет ничего, кроме ледяного, презрительного огня — Я, значит, тонко вскрываю твою плоть, изучаю твою природу, а ты ты уже заранее разрушала себя изнутри.   Скальпель в его руке переворачивается, ложится лезвием к запястью.   — Жалкая, — говорит он с каким-то отстранённым разочарованием. — Какое убожество.   И вдруг — движение. Быстрое, почти рефлекторное. Лезвие скользит вниз, перерезая фиксирующую меня ленту на одной руке. Потом на другой.   — Ты меня разочаровала, — бросает он, отходя, словно с брезгливостью. — Даже пытка становится бессмысленной, если объект уже разлагается.   Я чувствую, как тело медленно поддаётся, как возвращается контроль, но это лишь кости, лишённые воли. Я выдыхаю. Моя моча смешивается с кровью, меня подташнивает при виде собственных вскрытых ног. И я пока не понимаю, что это все может значить.