Карбоновый кастет

На листе вырисовывались мелкие иероглифы, рука монотонно выводила каракули мыслей анализируемых самым примитивным из возможных способов. Я наблюдала за ним, высматривала каверзы, зарисовывала их в своей голове. И вот есть минута чтобы поскучать в одиночестве, подпитывая свое любопытство и навыки. На листе красуется надпись: «Психопатологические черты и паттерны Мори Огая» Нарциссическое расстройство личности, ярко выраженно. Глубокое чувство собственной важности, считает себя наиболее подходящим лидером, безошибочным стратегом.Не поддается на манипуляции и угрозы о смене власти или своей неудачи. Манипуляция окружающими, он использует ее людей как шахматные фигуры, монотонно переставляя их по доске находя не наилучшие а самые интригующие его решения. Отсутствие эмпатии к другим, кроме Элизы, частые проблемы в восприятием других людей как настоящих приятелей или друзей. Грандиозность мышления и потребность в контроле, отсюда же любовь к медицине и заслуге в войне. ASPD. Хроническое пренебрежение нормами морали и закона.Использование насилия как инструмента управления. Отсутствие раскаяния или чувства вины. Поверхностная эмоциональность. Возможная психосексуальная регрессия и синдром бога. Было забавно так вскользь, думать об этом человеке. Рана полученная им в первую встречу до сих пор иногда зудит в реальности и воображении. Очень интересно его анализировать, он это абстрактная фигура бога манипулирующего всем сущем. Его нельзя судить, нельзя с ним играть. Четкие грани начинаются изменяться, под весом собственного естества. В попытках хоть как то не вербально завоевать его признание. Я уважаю его настолько, чтобы требовать признания? Даже разбирая крупинки его поведения и характера не вырисовывается ничего ясного. Смотришь в бездну. Там есть нормализованные черты, есть особый сосуд наполненный людским влиянием, чужие эмоции, слова, жесты, воплощенные и осмысленные в более удобном формате. Но все это настолько контрастирует с действительностью, что создается ощущение элитарной притягательности. Понятие копии очень неразумно, если человек осмысляющий искусство транслирует его на экран с целью учебы, это будет считаться лишь трансляцией его идеалов и попыток предпринимаемый им. Что в полной мере можно считать, уже новой работой, которая имеет свою ценность и историю. Но проблематикой этого является лишь иллюзия повтора, то что автор не переживал ту же ситуацию и не имел навыков воссоздать это из пустоты. Учитывая этот момент, копия начинается рассматриваться как инструмент рефлексии, проявляя свое вторичное авторство, не по значимости а по хронологии. Возвращаясь к предыдущей теме, то, что не создано из пустоты, не становится менее живым. Ведь и сама пустота категория спорная. Вряд ли можно найти момент, в котором художник действует абсолютно из ничего. Всегда есть зацепка наблюдение, влияние, внутренний отклик на чужое, даже рефлексия просматриваемая в копии. И потому она, рожденная из стремления понять, становится просто ещё одним способом думать, ещё одним способом говорить. Возможно, более сдержанным, но от этого не менее искренним. И в этом проявляется важная истина, истинное искусство начинается не с оригинальности, а с подлинности. Даже если она проявляется через повтор. Сложно определить реальную «подлинность» Мори Огая, но нет смысла отличать его причастность к искусству. Скорее не так, он сам есть искусство но искусство живое, органичное, не принадлежащее музейной тишине. Его жесты, речь, даже молчание, всё это складывается в перформанс, вызывающий одновременно и тревогу, и восхищение. Он не автор произведения, а его живая форма, которую никто не просил быть настолько убедительной. И потому так трудно дышать рядом с ним ты не просто наблюдаешь, ты становишься участником, частью конструкции, инструментом его выразительности. Когда он говорит, кажется, будто слова уже написаны где-то раньше не им, не сейчас, но кем-то, кто знал исход. Его голос как реплика из пьесы, которую все забыли, но которую он играет каждый день. Даже его тишина это не молчание, а пауза, выстроенная с намерением. Это делает невозможным доверие, но делает реальным влияние. И, возможно, это и есть его настоящая функция: влиять, но не принадлежать. Он не строит отношений, он проектирует их. Ты не любишь его, ты находишься в конструкции, которую можно назвать любовью, ненавистью, привязанностью но все эти слова словно исчезают под его взглядом, распадаются, как трещины в стекле. Невозможно обозначить, где начинается он и заканчиваешь ты. И ты уже не знаешь, хочешь ли выйти из этого лабиринта. Или хочешь остаться в нем, изучая его стены пальцами, пока не растворишься в нем полностью. Это страшно, но я от этого трепещу, я уже проиграла, проиграла эксперимент поставленный ранее, но от этого я чувствую лишь большее желание продолжать. Это было запрограммировано им, я попала в точную ловушку. Нужно выбираться или смиряться. Смирение это достойное чувство для человека, оно позицианируется как нечто аскетичное,убаюкивающее правила морали. Но точно не с ним. Сидя за столом, перебирая папки, старая незапертая дверь сзади меня едва приоткрылась и скрипнула словно ликуя вошедшему. Он зашел без стука, будто и не нуждался в разрешении. — Маячишь среди бумаг, пока остальные нуждаются в твоей помощи? Не очень профессионально с твоей стороны, таким способом мстить мне за прошлые маленькие грехи. — усмехнулся он, проходя вглубь помещения присаживаясь на край моего стола. — Что ж, ну и чем ты тут занимаешься? Я велел тебе поменять капельницу у нашего особого гостя. Он не особо учтив ко мне, поэтому эта задача свалилась на твои плечи. Какое твое оправдание на этот раз? — Я не обязана исполнять твои приказы в мгновения ока, я помню, что я тут пленник которого ты решил помиловать. Но в данный момент я была занята. — Портила больничный инвентарь своими каракулями? Мне не особо интересно о чем ты пишешь, но прошу заметить, что у тебя есть обязанности, которые ты не должна нарушать лишь из своих соображений. Ты правильно заметила, ты тут не гость, но и строить жертву обстоятельств ты не можешь, оттого что прекрасно осознаешь свое положение. Я поднимаю на него глаза. Весь с иголочки, выглаженная рубашка, больничный халат и собранные волосы. — Иногда мне кажется, что ты претендуешь на более хорошее место чем это захолустье. Или же позиционируешь себя так. Пару минут и я выполню твое поручение. — Никаких пару минут. И да, у меня есть грандиозные планы, в которые ты не должна засовывать свой нос и эго. Если ты решила играть со мной, то я прощу тебе эту детскую шалость, это обаятельно, но не думай, что ты понимаешь все лишь сделав мой психоанализ. — Прочел все таки? Хотя утверждал, что тебя не интересует, все что я пишу тут. Значит, все таки тебе важно мое восприятие и мой внутренний конфликт. — Знаешь ли, рефлексия которая бездарно падает на бумагу, это не твой придел, и мне хотелось бы увидеть большее, от этого и интерес. Можешь ли ты развиваться в нужном направление или нет. — Твои слова несут смысл «может ли она быть еще более полезной». — Не язви мне, это очень глупая модель поведения характерная для неразумных детей. В твоем возрасте это грань нормали, но все же мне бы не хотелось полностью воспитывать тебя. Учат манерам обычно родители, а не начальники. Я пожимаю плечами, поднимаясь с места поправляя одежду, готовясь уйти делать капельницу. — Уже воспитали, так что ничего не поделаешь. Мори ухмыляется, подходя ближе поднимая мое подбородок указательным пальцем, заставляя посмотреть в глаза. — Будь умной девочкой и иди работать. Иначе твое воспитание снова будет произведено при помощи скальпеля и множества швов. Я киваю, покорно отводя взгляд. Ему определенно нравится эта позиция, нравится чувствовать власть которую имеет надо мной. — И по поводу пользы…да, в тебе есть те стремления которые я уважаю, но сейчас ты просто привлекательный объект воздействия на ненужный мусор в роде пациентов. Хотя, думаю это и так понятно. Не переживай, я тобой пока не насытился чтобы выбросить, они не причинят тебе вреда, максимум это обычные домогательства. Знаешь ли, некоторые готовы достойно заплатить за анонимность. Но ты, уже достаточно взрослая, чтобы я объяснил тебе как работает похоть. — он улыбается проводя ладонью по моему лицу. — Не создавай проблем, и я вознагражу тебя тем вниманием которое ты хочешь, может даже открою пару секретов. Этого ты желаешь? — Да, возможно. — Тогда заканчивай свои задачи и зайди ко мне после смены, ничего страшного не будет, просто диалог которого ты так жаждешь, тебе же так важно понять что я человек. Он убирает свои руки от моего лица и я выхожу из кабинета. Поручения не всегда сложные, но если Мори лично напоминает об этом, значит нужно ждать беды. Слева от прохода виднеется частная часть клинике, новые покрытия, белый потолок и такая же свежая отделка палат. Эта сторона скрыта, бедняки и бандиты ошивающиеся тут никоем образом не должны заметить разницы, иначе поднимется скандал. Мой пациен выглядит отвратительно, упитанное тельце, короткие руки и ноги, в своей жизни он явно никогда не полагался на самого себя, сразу видно, что везде помогает прислуга. Руки испачканы в чем то липком и зловонном, вены вспухли от большого давления. — Здравствуйте, извините за ожидание, сейчас я поставлю вам капельницу. Мужчина машет рукой, абсолютно не заинтересованный в ответе. И только когда я протыкаю иглой его вену устанавливая подачу лекарства, он своей рукой подталкивает меня сесть на его кушетку, положив свободную руку на меня. Я чувствую как некогда белый выданный хирургом халат пачкается в чем то вязком, ощущения словно на тебя выливают джем. Я начинаю пятиться от него смотря в глаза. — Расслабься, я лежу тут уже неделю, мне скучно без общества девушек. Тем более Мори не просто так тебя послал сюда, я могу хорошо заплатить. Мое тело каменеет от мысли как его грязные руки раздевают меня и ласкают уставшую плоть, как его толстая туша накрывает меня в момент его кульминации. — Вам стоило предложить это мистеру Мори, я уверенна он справился бы лучше. Он резким движением вырывает из руки иголку и колит ей меня в руку, протыкая куда то вглубь жировой прослойки. Я тихо ахаю, и подлетаю с кушетки отходя к окну. Пока, его распластавшееся на много гектар лицо выражает улыбку. Мои руки зажимают рану из которой тонкой струйкой идет кровь и я выхожу из палаты. Значит Огай не шутил по поводу домогательств, теперь он решил мнить меня разменной монетой. Мои ноги быстро унесли меня обратно в кабинет с ненужной бюрократией, кровь медленно стекала по рукаву халата. Хваленый хлопковый материал предательски впитал влагу. Быстро обмотав все марлей я опустилась на стул. Тоска по прежней, свободной жизни накатила вновь. Подумать только, он практически не выпускает меня отсюда. Наверняка кто то обо мне беспокоиться, иначе быть не может. Но отчего тогда я до сих пор тут? Время близилось к полночи и по указанию Мори, я настигла порог его кабинета. Кабинет был залит мягким, жёлтым светом настольной лампы. Внутри пахло алкоголем, табаком, и каким-то тёплым деревом — его кабинет всегда пах старой библиотекой. Хирург сидел в кресле, небрежно развалившись, не в халате, а в чём-то тёмном и дорогом, будто вырванном из другого мира. Он держал бокал с чем-то золотистым и мутным, будто специально хотел, чтобы это не было похоже на вино. — А-а… — сказал он, чуть повернув голову, — пришла всё-таки. Послушная, значит. Или просто любопытная. Что хуже? Он отхлебнул и указал на пустой стул напротив себя. — Садись. У нас с тобой сегодня не разбор пациентов. У нас с тобой сегодня разбор тебя. Я села. Спокойно. Не дёргаясь. Он наблюдал, внимательно, как всегда, но сейчас в этом взгляде было что-то пьяное. Не в смысле алкоголя, в смысле дозволенности. — Ты ведь всё ещё надеешься, что здесь чему-то научишься, да? — он поставил бокал на стол, но не отпускал. — Думаешь, я источник. Ключ к какой-то великой истине. Думаешь, что если будешь сидеть рядом, ловить жесты, слова, станешь ближе к пониманию. К смыслу. Да? — Я думаю, ты пьян, — сказала я тихо, без вызова. — И ты права. Но это не отменяет правды, — он рассмеялся коротко, безрадостно. — Ты работаешь, наблюдаешь, учишься, всё как положено. Тихая девочка в сером. Скромная, внимательная, со своими тетрадками и выводами. Но ты не для этого сюда пришла. Я знаю. — А для чего? Он посмотрел в лицо, прямо, резко, без привычного занавеса. — Чтобы почувствовать власть. Чужую. Или свою, пока не решено. — Ты ошибаешься. — Нет, я придельно точен, — он встал и начал медленно ходить по кабинету, как будто решал что-то внутри себя. — Ты здесь, потому что хочешь быть на острие. Чувствовать, как люди гниют, ломаются, дрожат, и не только пациенты. Сама ты гнилая внутри. Только пока это красиво упаковано. Я стиснула зубы, но не отвела взгляда. Он продолжал, не сбавляя тона: — И ты слишком умная, чтобы быть просто «еще одной». А значит опасная. И слишком мягкая, чтобы быть моей копией. А значит бесполезная. Он подошёл ближе. Наклонился. Я чувствовала его дыхание, резкий запах алкоголя. — Но ты цепляешься. Ты хочешь, чтобы я тебя признал. Хочешь стать частью этого, думая, что тебя не сожрёт. — Может, я просто хочу быть там, где больно, — произнесла я. — Потому что там что-то настоящее. В отличие от этого мира, где всё фасады и фразы. Он усмехнулся. Даже почти с уважением. — Вот это уже интересно. — Ты ведь тоже не ради спасения людей этим занимаешься. — О, нет. — Он снова сел, тяжело, лениво. — Ради власти. Ради понимания. Ради того, чтобы видеть насквозь. И управлять не действиями, а стыдом, страхом, тенью. Мне не нужно подчинение мне нужно, чтобы человек сам себя разрезал на куски и протянул мне. — И ты думаешь, я не вижу, как ты сам разлагаешься? — спросила я. — Всё это псевдоцинизм. На самом деле ты просто боишься быть обычным. Без мифа. Огай замер. Потом засмеялся. Но смех был тяжёлым, металлическим. Я смотрела на него. Он больше не улыбался. Лицо было острым, почти хищным. Что-то внутри него вибрировало, как струна, натянутая до предела. — Ты боишься, — сказала я, не узнавая свой голос. — Боишься, что я увижу, что под всем этим лязгом и театром ты просто человек. Смешной, уставший и всё ещё живой. Он резко подошёл. Настолько близко, что я отступила на шаг, но он перехватил запястье. Не грубо, нет. Почти нежно, но сдержанно, как хирург держит скальпель. Не чтобы причинить боль чтобы напомнить, что он может. — Повтори, — прошептал он. Я молчала. Он наклонился ближе, губы почти касались уха. — Ты хочешь увидеть человека? — его голос был другим, глухим, затянутым чем-то почти опасным. — А если я сорву с себя кожу, ты не побежишь? Ты посмотришь? Ты останешься? Он провёл пальцами по моей щеке, как будто изучал, измерял температуру мысли. — Думаешь, я тебя не вижу? — Он говорил медленно, почти ласково. — Вижу. Как ты сдерживаешь дыхание, когда я вхожу в комнату. Как ты специально ничего не говоришь, потому что каждое слово боишься сказать лишнее. Ты хочешь нравиться, но хочешь остаться собой, ведь ты мной восхищена. Ты хочешь приблизиться, но не хочешь лечь под нож. Я стояла как вкопанная. Он не отводил глаз. — Ты думала, я просто интересуюсь твоей головой? Нет. Я чувствую, как ты внутри дрожишь, не от страха, а от готовности. Как будто жаждешь быть распятой, но на своих условиях. Это мило. Это по-живому. Это делает тебя в некоторой степени почти опасной для многих. Он отпустил мою руку и развернулся к окну. — А теперь — иди. Пока я не захотел проверить, сколько у тебя кожи. И сколько ты выдержишь, прежде чем вновь заплачешь и окажешься на моем операционном столе. Я стояла ещё секунду. Грудная клетка горела. — Ты всё равно однажды сделаешь это, — сказала я. — Не из злобы. Из интереса. — Вспорю тебе грудную клетку? Кто знает, кто знает… Я вышла. Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком. И мне показалось, что за этим звуком мои убеждения начали рушиться. Я не справлялась и он это понял. «Психопатологические черты и паттерны Мори Огая» упали в мусор. Рука все еще зудила в недрах ткани. *** Lectori benevolo salutem. Хотелось бы услышать ваше мнение по поводу и без.