Карбоновый кастет

Раздался звон стекла, хрупкий, отрешённый, будто сама пустота решила подать голос. Комната ещё дышала ночной тишиной, но её нарушил этот звук, одинокий и обречённый. В последнее время Мори словно исчез, растворился в неизвестности. В больнице его не было, а значит, двери оказались приоткрыты и улицы вновь стали доступны, как призрачная награда за терпение. Он всегда оставлял за собой нить, по которой мог вытянуть обратно. Возвращение не долг, а необходимость. Рано или поздно он бы прислал кого-нибудь. Дазая, быть может с его вечно сонным взглядом и слишком живой памятью. Прятаться от Мори всё равно что пытаться спрятаться от собственной тени. Пока остаётся интерес, выхода нет. Удерживает не страх, а понимание его хватка цепкая, холодная, рациональная. Порой в коридорах тянуло спиртом. Иногда табачным дымом. Не сразу стало ясно: это от него. Хирург, некогда безукоризненно собранный, теперь пил. Курил. Молчал. Изменения были не внешними метаморфозы происходили внутри. Его движения стали медленнее, голос глуше, взгляд рассеянным. Как человек, уставший не жить, а существовать. О причинах никто не говорил. Те, кто знал его раньше, теперь смотрели в сторону. Разговоров не было. Только молчание, словно оберег, окружало его фигуру, так он стал персоной Нон Града. И что же, в самом деле? Разве ему бывает плохо, тем более настолько чтобы показывать что то такое постыдное всем вокруг? Дазай на мои вопросы не отвечал, говорил что то только про сделки, вынужденные связи с женщинами и высший слой общества. Было непонятно придумал ли он это на ходу или все таки решил поделиться догадками. Хотя зачастую этот малец никогда со мной не ладил, и от этого можно предположить, что он просто наговаривал ради интереса к моей реакции. И он ведь чувствовал, я беспокоилась. Но не из за личности или проблем Мори, из за того, что наша игра прекратилась, теперь не было смысла строить догадки и планы, и плен становился рутинным. Я вернулась в некое общество, купила себе мобильный телефон с денег которые иногда крала у особо раненных бродяг и наемников попадавших в больницу. Позвонила отцу и однокурснице, попыталась выведать ищут ли меня или уже отчислили в университете. К счастью мою учебу приостановили, в деканат было направленно заявление от моего имени с просьбой взять академический отпуск. И директор одобрил его сам, без подписи других. Было видно явное вмешательство, к тому же это был еще один рычаг с помощью которого я вынуждена тут задержаться. Учебы нет, а работу и проживание я так скоро не найду, ведь в заявление была подпись «на время академического отпуска в проживание в общежитии не нуждаюсь». Мори даже умудрился нанять человека который писал моему не очень разумному отцу письма, где обращался к бытовым темам, обсуждал давнюю смерть моей матери и невзначай как все студенты просил отослать немного денег на неизвестный мне счет. Мою личность без проблем заменили и узнала я об этом только сейчас. После затишья я стала убегать еще чаще, шлялась по кабакам, крышам, даже успела обзавестись несколькими знакомыми из больницы. Жизнь кажется начала налаживать. Раздался звук разбивающейся бутылки, за окном моей палаты. Я оглянулась на прикроватные часы, их хирург купил практически сразу же как я оказалась тут, из за того, что одни часы в коридоре отставали а все остальные были в его распоряжении. На циферблате гордо вырисовывались расплывчатые цифры, 3:34, поздновато для публичных потасовок. Мои ноги коснулись холодной плитки с показывающим ощущением, я подошла к окну, лунный свет падал на две фигуры, одна лежала на земле в луже крови а вторая стояла неподвижно глядя сверху. У меня перехватило дыхание, лиц было не видно и я недолго думая натянула свитер поверх футболки и в шортах с резиновыми тапочками направилась к выходу из больницы. На улице было прохладно, ночной воздух царапал легкие, шаги медленно уменьшались и я остановилась за мусорным баком. На земле лежал Дазай, его тело окутывая кровь, лицо его располагалось над какой то железной балкой торчащей из насыпи. Его рот был приоткрыт и в темноте назалосось, что он пытался кусать этот метал. Рядом стоял Мори, его нога располагалась на голове мальчика и придавала импульсы, отчего второй слегка дергался царапая землю. Хирург молчал, но и не делал резких движений. Ночной воздух впивался в легкие, как ржавые лезвия, каждый вдох, ледяной нож, разрывающий изнутри. Шаги замедлялись, пока я не замерла за вонючим мусорным баком, от которого несло гниющими отбросами и мочой. На земле, в луже черной, вязкой крови, извивался Дазай. Его тело было перекошено, будто сломанная кукла, а лицо насажено на торчащую из земли железную балку, ржавую, покрытую засохшими подтеками. Острие вылезло у него изо рта, разрывая щеку, обнажая зубы, скрипящие по металлу. Его язык, синюшный и распухший, судорожно дергался, словно пытался слизать собственную кровь, стекающую по подбородку. Глаза, мутные и влажные, бессмысленно вращались в орбитах, а пальцы царапали землю, вырывая клочья грязи из-под ногтей. Над ним возвышался Мори. Его ботинок, тяжелый, с засохшими бурыми пятнами, давил на голову мальчика, методично, с хрустом, вбивая его лицо глубже на балку. Каждый толчок сопровождался влажным хлюпаньем, то ли мозг, то ли разорванная плоть. Дазай вздрагивал, его ноги били конвульсивную дробь по земле, но звука не было, только хрип, булькающий сквозь пробитое туловище. — Не торопись умирать, — прошептал хирург, и его голос звучал как скрип ножа по стеклу. —Мы только начали. И где-то в темноте, за спиной, раздался смех. Тонкий, детский. Будто кто-то уже предвкушал новую игру. А потом Мори наклонился. Его пальцы, длинные и костлявые, как у хищной птицы, впились в волосы Дазая. Он потянул вверх медленно, почти нежно, но с такой неумолимой силой, что хруст позвонков отдался в ночи, как щелчок переломившейся ветки. Голова отделилась от балки с мокрым чмоком, но рот не разорвало, лишь щеку, губы лишь растянулись в мерзкой ухмылке, обнажая окровавленные зубы, все еще сцепленные с ржавым металлом. Слюна, смешанная с черной кровью, тянулась тонкими нитями, будто Дазай и теперь пытался укусить, удержать этот кусок железа, ставший частью его последнего мгновения. Мори поднял его лицом к себе. Глаза мальчика были остекленевшие, но еще живые зрачки сузились до булавочных головок, а в их глубине плескался животный, бессмысленный ужас. Он провел пальцем по разорванной щеке, ощущая под кожей осколки зубов, потом надавил и Дазай зашевелил челюстью, словно пытался что-то сказать. Но вместо слов из горла вырвался лишь пузырящийся хрип, и кровь хлынула гуще, заливая подбородок, капая на грудь. Я прижалась к мокрому асфальту, пальцы судорожно шарили в грязи, пока не наткнулись на что-то твердое, обломок кирпича, тяжелый, с шершавыми краями. Сердце колотилось так громко, что, казалось, Мори вот-вот услышит его стук. Он все еще стоял над Дазаем, его тень извивалась на земле, как живая. Скальпель в его руке блеснул, когда он наклонился, чтобы сделать новый надрез. Сейчас. Я вскочила, не дыша, и всей силой вогнала кирпич ему в затылок. Раздался глухой, сочный хруст, не кости, нет, просто звук удара по мягкому и твердому одновременно. Его тело дёрнулось, как на проводах, глаза закатились, и он рухнул лицом в лужу крови, распластавшись, как мешок с костями. Я замерла, ожидая, что он сейчас поднимется, ведь такие, как он, не умирают от одного удара. Но его пальцы лишь слабо дёрнулись, а потом затихли. Дазай хрипел, его глаза, мутные от боли, смотрели на меня. — Ты...— пузыри крови лопнули у него на губах и он попытался ухмыльнуться. Я не ответила. Просто перевернула Мори на спину, проверила пульс слабый, но есть. Хорошо. — Если ты считаешь, что я хотела тебя спасти, то это не так. Просто у меня личные счеты с Мори.— выговорила я, переводя взгляд от одного ко второму. Я пожала плечами и оставила их в одиночестве и легла спать предварительно позвав несколько охранников дабы они затащили главу обратно в здание. Дазай потом пришел сам, через час, уже перебинтованный и под действием сильных наркотиков. — Клянусь парень, если ты сделал, что то плохое и специально давил на жалость своими стреляющими глазами, то ты точно не убежишь от смерти. Это ты разбил бутылку, зная, что у меня чуткий сон и то, что я живу в этой палате? — Да, но насчет второго я бы не был так уверен, если бы я предал Мори, он бы сразу убил меня, а не мучал. К тому же, если бы ты была уверенна в его адекватности в последнее время, ты бы не встала против него. — Думаешь, что я сомневаюсь? Забавно, я сделала это из личных желаний. — Боишься что потеряешь свой азарт? Это смешно.— промямлил он смотря в даль комнаты, после качаясь вышел из нее. Я же осталась в ней одна, наслаждаясь чувством удовлетворения, то ли от нападения на Мори, то ли от вида избитого ребенка. На следующее утро меня ожидаемо вызвали в кабинет Огая. — Значит так? Прорезались зубки? Сказал Мори, пересматривая бумаги лежавшие на столе. Его голова была аккуратно перевязана марлевой тканью, белоснежной и источающей запах лекарств. — Ты сошел с ума, нападать на своего подчиненного. Тебя постоянно нигде нет и поговаривают, что ты собираешься бросить больницу. — Ох, так значит, ты сделала это из заботы ко мне? Как забавно. Но ты поступаешь глупо, снова и снова, ты даже не знаешь, что было в голове у этого маленького идиота. Ты никогда не смотришь на происходящее вокруг. Живешь в своем маленьком мирке, мне кажется я не хочу с тобой больше работать, смысла тебя перестраивать я не вижу. — Это было из мести, за нашу первую встречу. И что, увольняешь меня? — Ты тут и не работаешь. Покушение на своего босса не очень лестное качество для помощника. Один это уже понял, теперь нужно чтобы поняла ты.— он встал расправив свои плечи. — Или ты думаешь, что я слишком слаб для этого? Раздевайся. — Что, прости? У меня к тебе только научный интерес. Он рассекает комнату подходя ко мне ближе практически дыша мне в лицо. — Раз ты переживаешь о том, чем я занимаюсь, тогда изволь поехать со мной на светский ужин. Но в таком виде, это будет отвратительно. А твою фигуру я должен увидеть чтобы подобрать подходящую модель. К тому же, это меньшее, что ты можешь сделать для искупления вины. Не нервничай, я же врач, бесполый человек. Его слова повисли в стерильном воздухе кабинета, холодные и неоспоримые, как скальпель. Не приказ, а констатация факта. Мой рот пересох, пальцы похолодели. — Не заставляй меня повторять, — его голос был тихим, но от этого только опаснее. — Время дорого. Или ты думаешь, твоя вина исчезла вместе с головной болью? Это – часть расплаты. Минимальная часть. Рука, не дрогнув, поднялась и легким, почти безразличным движением коснулась воротника моего медицинского халата. Кончики пальцев были теплыми. Этот контраст – теплота прикосновения и ледяной взгляд – заставил меня вздрогнуть сильнее окрика. Дрожащими пальцами я нащупала пуговицы халата. Ткань поддавалась легче, чем я ожидала. Глаза Мори не отрывались от меня, следя за каждым движением с отстраненным вниманием ученого, наблюдающего эксперимент. Белоснежная марля на его голове казалась насмешкой – знаком моей вины и его непоколебимости. Халат соскользнул с плеч, упав на пол беззвучным белым облаком. Под ним обычная блузка и удобная юбка, вдруг показавшиеся жалкими и уязвимыми. Воздух кабинета, всегда прохладный, обжег кожу предплечий. — Продолжай, — произнес Мори. Он не двигался, просто стоял, наблюдая. Его тень накрыла меня. — Или тебе требуется медицинская помощь в этом? — В его голосе зазвучала едва уловимая, ядовитая нотка. Намек на то, что он может применить силу, и это будет оправдано его статусом и моим «состоянием». Руки, словно чужие, потянулись к пуговицам блузки. Каждое движение давалось с невероятным усилием. Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с яростью. Яростью на него, за эту пытку. За то, что позволила загнать себя в этот угол. Мысли путались: «Бесполый человек... врач... наказание... унижение... искупление...». Его слова висели в воздухе, оправдывая неоправдываемое. Пуговицы расстегнулись одна за другой, обнажая кожу под ней. Я замерла, не в силах поднять взгляд от пола, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и аналитический, скользит по моей шее, ключицам, едва наметившейся линии груди под тонкой тканью бюстгальтера. — Юбка, — напомнил он мягко, словно консультируя пациента. — Или ты считаешь, что на светский ужин можно явиться в юбке, подобранной просто так? Твои ноги, плечи, линия талии – все имеет значение для кройки. Я должен видеть. Целиком. В кабинете стояла гробовая тишина, нарушаемая только моим предательски громким дыханием и, возможно, тиканьем дорогих часов Мори. Холод стены проникал сквозь тонкую ткань кусков ткани. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться, но это только обострило остальные чувства: запах лекарств, его близость, собственный стыд. Пальцы дрожали, нащупывая молнию на боку юбки. Молния пошла вниз с тихим, зловещим шипением. Ткань юбки ослабла вокруг бедер. Еще одно движение, и она упадет. Я застыла, не в силах сделать последний шаг, чувствуя, как по коже бегут мурашки от холода и ужаса перед этим взглядом, который видел сквозь. — Я жду, — его голос прозвучал прямо над ухом. Он подошел вплотную. Не касаясь. Но его присутствие было осязаемым, давящим. — Или ты передумала искупать вину? Тогда можешь собрать свои вещи и уйти. Но помни, что ты проиграла. Дважды, ведь пуля прилетит когда ты не будешь об этом думать Последние слова стали тем толчком, который сломал паралич. Не из желания искупить вину. Из ярости. Из упрямства. Из желания показать, что он не сломит меня и все это лишь детским шалости. Юбка соскользнула на пол, присоединившись к халату и блузке. Я стояла перед Мори Огаем в нижнем белье, подрагивав от холода и подавленного гнева, уставившись прямо на его лицо. Готовая к его следующему садистскому замечанию, к его «оценке». Он сделал шаг назад. Его взгляд, медленный и всеобъемлющий, как луч сканера, скользнул сверху вниз, задерживаясь на изгибах плеч, линии талии, бедрах. Ни тени смущения или интереса, кроме чисто профессионального. — Хм, — он наконец произнес, и в этом звуке было что-то похожее на удовлетворение коллекционера, нашедшего недостающий экспонат. — Интересно. Фигура... не лишена определенного потенциала. Худовата, но это поправимо питанием. Плечи уже, чем я предполагал. Бедра... приемлемой ширины. — Он повернулся и пошел к столу, доставая блокнот и карандаш. — Не двигайся. Мне нужны пропорции для портного. И пока он делал беглые, точные наброски, я стояла посреди его кабинета, раздетая, якобы униженная, но сжимавшая кулаки в тщетной попытке сохранить хоть крупицу достоинства. Холодный воздух обволакивал кожу, а его карандаш скрипел по бумаге, документируя моё поражение. — Готово, — он отложил блокнот. — Одевайся. Портной будет ждать тебя завтра в десять. А теперь оставь меня. И будь готова к ужину завтра вечером. Не опаздывай. И выгляди достойно. Хотя бы внешне. Платье я отправлю тебе своим курьером. Я нагнулась, быстро подбирая одежду руками. И накидываю юбку, прикрывавшее нижнее белье. Я присела на стул напротив его стола, накинув ногу на ногу и положив сбоку юбку. — Ты всегда так нахально заставляешь девушек перед тобой раздеваться? И раз уж я отплатила тебе отплатила, почему ты пытался убить Дазая? Мне казалось у вас с ним связь. Огай сардонически улыбнулся, вставь за спину и положив руки на мои плечи, мягко их массируя. Его пальцы, сильные и точные, впивались в напряженные мышцы моих плеч сквозь тонкую ткань рубашки. Касание было неожиданно теплым, почти заботливым, и от этого вдвойне отвратительным. — Нахально? — его голос, низкий и бархатистый, прозвучал прямо над моим ухом. Дыхание коснулось кожи. Пальцы продолжали методично разминать узлы напряжения, будто я была его пациенткой, а не жертвой минувшего унижения. — Это профессиональная необходимость, дорогая. Эстетика требует точности. А что касается девушек... — он слегка наклонился, его губы почти коснулись моей височной области. — я требую лишь того, что необходимо. Как врач. И как человек, чье время и репутацию ты так легкомысленно атаковала. Массаж внезапно стал жестче, гранича с болью. Я вжалась в спинку стула, но бежать было некуда. Его руки были тисками. — А Дазай... — имя прозвучало как шипение змеи. Пальцы на мгновение сжали мои плечи так, что я едва сдержала стон. — Слишком умный для своего же блага мальчишка. Вообразил, что понимает правила игры лучше меня. Что может манипулировать хаосом, который я культивирую. — он отпустил давление, снова перейдя к почти ласковым поглаживаниям, контраст был оглушающим. — Он забыл главное: хаос — это мой инструмент. И когда инструмент начинает диктовать условия мастеру его ломают. Чистят. Или выбрасывают на свалку. Он обошел стул и остановился прямо передо мной, заслоняя свет от окна. Его тень накрыла меня целиком. В глазах, таких же бездонных и холодных, как в тот вечер на улице, не было ни капли сожаления. Только расчет и странное, извращенное любопытство. — А наша с ним "связь"? — Мори усмехнулся, коротко и беззвучно. — Это связь хирурга и скальпеля. Иногда скальпель затупляется. Иногда режет руку, которая его держит. И тогда его либо затачивают до блеска, — он медленно провел указательным пальцем по линии моей ключицы. Прикосновение было ледяным. — Либо заменяют на новый. Более острый. Более послушный. Его палец замер у основания горла. Я чувствовала, как бешено бьется пульс под его прикосновением. Но страха не было. Он видел это. — Твой интерес к Дазаю трогателен, — продолжил он, голос стал сладковато-ядовитым. — Но опасно наивен. Ты думаешь, твой удар по мне был отважным поступком? Жалкой местью? Это был щелчок мухи по стеклу бронированного автомобиля. Дазай же, он попытался перерезать тормозные шланги. — взгляд Мори стал пронзительным, как рентгеновский луч. — И ответь мне, глупенькая: почему ты, напавшая на меня из-за какого-то уличного отребья, вдруг так озаботилась судьбой другого, куда более опасного отщепенца? Неужели ты вообразила, что он твой? Что у вас есть что-то общее? Он наклонился еще ниже, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я чувствовала его запах – лекарства, дорогая кожа, безжалостная власть. — Позволь тебя разочаровать. Дазай Осаму не способен быть ничьим. Он пустота, обернутая в красивую обертку страданий. И если он позволил тебе хоть на миг поверить в иное значит, ты ему для чего-то нужна. Как пешка. Как разменная монета в его бесконечной игре со смертью. — глаза Мори сузились. — И это делает тебя вдвойне опасной и вдвойне интересной для искоренения. Потому что я не терплю неконтролируемых переменных в своем уравнении. Особенно таких сентиментальных и непредсказуемых. Он выпрямился, внезапно отстранившись. Его лицо снова стало непроницаемой маской врача-профессионала. Массаж закончился так же внезапно, как и начался. — Боишься потерять свою игрушку? Ревнуешь его ко мне? Не стоит, я сделала это из личных побуждений и чтобы проверить сказал ли правду Дазай, слетел ли ты с катушек. Да, я поддалась на манипуляцию, но это было мне необходимо. — Ревность? — он произнес слово шепотом, но оно прозвучало громче крика. — Ты осмелилась вложить в меня столь жалкое, человеческое чувство? — в его голосе зазвучал металлический оттенок, едва уловимая дрожь настоящего, не сыгранного раздражения. — Ревность – удел слабых, тех, кто боится потерять то, что считает своим. Я ничего не считаю своим. Я беру. Контролирую. И если что-то или кто-то перестает служить цели, — его взгляд скользнул вниз, по моей шее, — это устраняется. Эффективно. Без сантиментов. — Тебя так трогает привязанность? Твои попытки держать всех подальше от себя все равно выливаются в привязанность за счет выгоды, азарта. Если бы в тебе не было эмоций, ты бы сейчас не реагировал на мои слова. Мне вырезать для тебя мое прощение на трупа в морге, чтобы ты перестал так ко мне относиться? — Вырежи. — сказал он четко. — Но не на трупе. На себе. Здесь. Сейчас. — его взгляд упал на мое левое запястье. — Возьми мой скальпель. Сделай надрез. Достаточно глубокий, чтобы кровь текла свободно. Но не смертельный. Я помогу. — Даже так? Хм, могу хоть твое имя вырезать, Ринтаро. — я беру скальпель и еле касаясь кожи вывожу иероглифы, протягивая к тебе руку, чтобы ты оценил работу. Мори замер. Не дыша. Весь его циничный расчет, все ледяные сценарии рассыпались в прах перед этим. Он ожидал истерики, может, вымученной покорности. Но не тонкого искусства войны из боли и неповиновения. Не превращения его имени из клейма в произведение. Его глаза, широко открытые, впивались в ее запястье. Не в рану, а в надпись. В совершенство линий, в дерзость замысла. В них горел не гнев, а чистый, неразбавленный шок, смешанный с чем-то первобытным и жадным, восхищением коллекционера, нашедшего редчайший, извращенно-прекрасный экземпляр. — … — Звук не сорвался с его губ. Он был парализован на мгновение, что само по себе было немыслимо. Потом его рука, в стерильной белой перчатке, медленно поднялась. Не чтобы остановить кровь. Не чтобы схватить ее. Он коснулся. Кончиками пальцев, чуть выше надрезов, где кожа была еще чистой. Потом скользнул вниз, едва задев самую верхнюю черту иероглифа «Рин» (林). Алая капля отпечаталась на безупречной белизне перчатки, как клякса чернил на чистом листе. — Ха... — выдох сорвался у него – не смех, а сдавленный звук, похожий на хрип. Его пальцы сжались в кулак, впивая в себя каплю ее крови, смешивая ее с тканью. Он не отрывал взгляда от надписи. — Прекрасно. — слово вырвалось тихо, но с такой интенсивностью, что оно казалось воплем. — Отвратительно. Богохульно. И совершенно прекрасно. Он сделал шаг ближе, его лицо было искажено незнакомой гримасой – где-то между яростью и экстазом. Его дыхание стало частым, горячим. — Ты не просто хаос. Ты перформанс. Живое, дышащее кощунство. — Его голос дрожал, но не от гнева. От азарта. От открытия. — Ты берешь мой скальпель, мой приказ, мою попытку сломать твое неуважение... и превращаешь в это? В подпись? В метку, которую ты наносишь мне, используя свою плоть как холст? — он засмеялся, коротко, резко, безумно. — О, ты неисправима. Ты не просто переменная. Ты катастрофа, обернутая в шелк. И ты только что доказала, что недооценивать тебя смертельно. Его рука в окровавленной перчатке резко схватила меня за запястье, не больно, но неотвратимо. Он поднес руку к своему лицу, его глаза пылали в сантиметрах от кожи, от крови. — «Ринтаро»... — Он прошептал свое имя, глядя на иероглифы, как на священный текст. — Ты вырезала его не как знак принадлежности. Ты вырезала его как вызов. Как напоминание. Каждой каплей крови ты говоришь: «Вот он я. Вот мой ответ. Я не боюсь. Я играю по своим правилам на твоем поле.» — Мори вдруг прижал мое окровавленное запястье к своим губам. Не поцелуй. Это был ритуал. Прикосновение холодных губ к теплой крови и боли длилось всего мгновение. Он отстранился. На его губах остался алый отпечаток. — Договор кровью? — Огай усмехнулся, и в этой усмешке была уже не ярость, а нечто куда более страшное признание игрока в игре. — Нет. Это не договор подчинения. Это объявление войны. Изящное. Кровавое. Неотразимое. — он отпустил запястье. — Я принимаю. С восторгом. Он снял окровавленную перчатку. Не стал дезинфицировать или выбрасывать. Аккуратно свернул ее, спрятал во внутренний карман халата, прямо у сердца. Трофей. — Ужин, — произнес он, его голос вернул ледяную гладкость, но в глубине глаз все еще бушевал шторм, — Теперь не просто светская обязанность. Это будет первая выставка. Ты явишься не только в платье, подобранном портным. Ты явишься с этим. — он кивнул на запястье. — Открыто. Пусть все видят метку. Мою метку? Твою метку? Метку нашей... взаимности.— произнеся последнее слово с горькой сладостью. — И я позабочусь, чтобы платье... подчеркивало его. Чтобы твоя рука, твоя кровь, твоя дерзость были центром вселенной на этом вечере. Пусть все гадают, что это значит. Пусть шепчутся. Пусть боятся. Это будет очень мне на руку.