Цитадель "Эребус"

Уильям Биркин никогда не был жесток больше необходимого. Ученый, исследователь, вивисектор и человек, стоявший у истоков кошмара, почти уничтожившего планету. Это он признавал за собой и не считал грехом. Вообще понятие греха не входило в сферу его мироощущений. Но мучить ради мучений, насиловать для удовлетворения собственного эго — это он считал ниже своего достоинства. И совершенно не жалел Александра Айзекса, буде тот попадется в лапы злосчастного Элвеса. Правда, сейчас его гораздо больше занимали другие проблемы, например, Элис Маркус, клонированная дочка Джеймса, их с Вескером сотрудника и соперника. Девочка оказалась еще той занозой в заднице, хотя в итоге Уильям был ей благодарен за то, что произошло на основной базе, пусть даже почти полностью был уничтожен генный банк, с таким трудом составленный ими. Проблема была в другом. Девчонка запустила антивирусное очищение планеты, пусть даже на него понадобились бы долгие годы. А антидот разрабатывал сам Биркин, и кому, как не ему, было знать, что его воздействие длительно, поскольку он был создан таким образом, что встраивался в геном уцелевших и не только полностью устранял мутации, но и в дальнейшем защищал от них. Ну да, работа была сделана на совесть, кто ж знал, что его все-таки придется применить. Ребенок у него на руках тихонько захныкал, и Уильям машинально погладил его по плечу, успокаивая. Детей он, как ни странно, любил и отлично с ними ладил. Его дочь Шерри была сейчас в составе следующей за основной группой передвижной лаборатории. Уильям очень надеялся на то, что тайны «Эребуса» им удастся раскрыть и остановить засев «Омегой». Маленький Озмунд тяжко вздохнул и зашмыгал носом. Ему было страшно, и его страх тек сквозь Уильяма, как потоки ветра. Интересное ощущение, как и в случае с Элвесом, чьи мучения частенько аукались ему головной болью и тошнотой. Он был здорово озадачен этой побочкой, выделил группу на исследование нефизической активности и восприятия клонов. Но пока им не удавалось продвинуться дальше физики. — Дядя, там что-то есть, — тихонько потеребил его за воротник Озмунд-второй, — что-то злое и голодное. — Готовность номер один! — скомандовал Биркин, предусмотрительно укрывшись за широкими спинами своих людей. А потом мир превратился в кошмар.   Боль текла по венам серной кислотой. Больно было не то что двигаться, а даже дышать. Чьи-то маленькие руки гладили его лицо, на губы капало что-то соленое и горькое, и он не сразу понял, что это слезы. — Дядя, вставай, дядя, — всхлипывал ребенок, пытаясь поднять его, — дядя, чудища еще тут. Надо спрятаться. Он перевернулся огромным усилием воли, встал на четвереньки и пополз следом за мальчишкой, нырнувшим в темный холодный проем воздуховода. Затем развернулся и поднял решетку, поставив на место. И вовремя! Что-то промелькнуло мимо решетки, заставив его сжаться в комок. Откуда-то из глубины уже шуршал его маленький поводырь, и не оставалось ничего иного, как последовать за ним. Тело все еще распадалось на кусочки от боли, но Уильям Биркин полз вперед по темной квадратной трубе воздуховода. Он пытался восстановить в памяти события, случившиеся после нападения тварей, но последнее, что помнил, были чудовищные лапы, потянувшиеся к нему, и то, как инстинктивно толкнул ребенка за спину, пытаясь защитить. Глупый поступок, кто бы спорил. Одна из тварей царапнула его острым длинным клыком, и глубокая царапина у правого локтя пульсировала болью. Снова затошнило, и судороги раздернули тело, заставив его забиться, колотясь о стенки трубы. Что-то удерживало его голову и плечи, не давая разбить их. Тихий плач отражался от металлических стенок и казался настолько жутким, что он протянул руку, пытаясь успокоить ребенка. — Тише, Ози… все хорошо, — слова давались с трудом, — давай… вперед… я за тобой. Какого же дьявола? Что происходит? По мере продвижения он еще дважды тормозил, скрючиваясь в комок и подвывая от чудовищной боли, однажды не выдержал и сблевал, едва успев повернуться и оросить уже пройденный путь. «Папа, смотри, видишь? Он сильнее, он всегда оказывается сильнее любого из имеющихся… кроме одного!» Сознание сбоило, и он никак не мог сообразить, к чему это воспоминание. Действовал скорее автоматически, держа в памяти лишь ребенка и то, что нельзя его бросать одного. Под руками подалась решетка, и он едва не рухнул, порядком отбив подбородок и чуть не свернув шею. Глянул вниз, упираясь руками в противоположный край проема, затем окликнул мальчика. — Ози… давай за мной, малыш. Не бойся. Да уж, не бояться было еще тем советом. От собственного голоса у него прошел мороз по коже. Но он взял себя в руки и скользнул вниз, в закрытое помещение, а потом поймал мальчишку, слетевшего прямо в его объятия. — Где это мы, дядя? — Насколько помню, это лифты для руководства, — сказал Биркин, опираясь о плечи Озмунда-второго и с трудом ковыляя к серебристым створкам. — Мой пропуск должен еще действовать, если, конечно, Вескер его не заблокировал. Но даже в таком случае у нас есть твой отпечаток пальца. Впрочем, пропуск сработал, что порядком удивило Уильяма, поскольку характер Вескера он знал не понаслышке. Этот умный и хитрый паршивец всегда предпочитал перестраховаться. Двери лифта медленно разошлись со специфическим гулким звоном. Мужчина и ребенок вошли внутрь. Двери закрылись, и кабина поползла вверх.