Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Босые исцарапанные ноги в исступлённом беге мягко вдавливались в лесную подстилку, к ним липла прошлогодняя листва, хвойный опад, сухие ветки кололи их и ранили. Загнанное дыхание рвалось из груди худенькой темноволосой девочки, которая быстроногой косулей бежала по лесу. Она мчалась изо всех сил в отчаянной попытке спасти свою жизнь.       За ней по пятам следовал бурый хозяин лесной чащи, которого сильный голод заставил гнаться за вёрткой маленькой добычей. Грузный, неуклюжий на вид зверь охотно бросил бы это хлопотное дело, но уж очень он проголодался, а другой еды ему долго не подворачивалось. Конечно, он предпочитал питаться неторопливо, без суеты, погонь не любил, но прожорливое чрево горело и требовало срочного подкрепления.       Девочка неслась со всех ног, а медведь бежал как будто с ленцой, временами переходя на шаг. Он знал, что двуногая добыча скоро выбьется из сил и упадёт, вот тогда-то он её и настигнет, а пока нужды торопиться и прилагать чрезмерные усилия не было. Обладай она четырьмя ногами и копытцами в придачу, может, тогда и смогла бы разогнаться как следует, а так — ненадолго её хватит. Да и выносливостью прирождённого бегуна она не отличалась, её шумное дыхание оглашало весь лес. Словом, зверь предвкушал лёгкую охоту.       Убегая, она потеряла корзинку с малиной. Ягод там было совсем на донышке, зверь даже останавливаться ради неё не стал. У людей были свои сады, где они выращивали многое, но и за лесной ягодой хаживали, что медведю не нравилось. Сам он ягоды тоже любил и поедал в больших количествах.       У девочки подвернулась нога, и она упала. Попыталась тут же вскочить, но вскрикнула от боли. Слёзы покатились по её запылённым, смуглым от загара щекам: всё, отбегалась... Дальше она могла только хромать.       Почуяв удачу, медведь ускорился. Он умел быстро бегать при большой надобности, но хватало такого рывка ненадолго, поэтому он точно рассчитывал и берёг свои силы, не расходовал их попусту. И за девочкой гнался хладнокровно и без суеты, понимая, что бегунья из неё — так себе, а значит, неизбежно попадёт к нему в лапы. Поэтому он даже и не думал торопиться.       Она порвала связки на ноге и испытывала сильнейшую боль. Какой уж тут бег... Расстояние между ней и голодным зверем неумолимо сокращалось, неминуемая погибель дышала клыкастой пастью, и девочка тихо, отчаянно всхлипывала. Её растрёпанная тёмная коса почти расплелась, густые волосы удерживало только сплетённое из шерстяных шнурков очелье, украшенное деревянными бусинами.       Зверюга нагнал девочку и начал терзать её тонкое и хрупкое, гибкое тело. Маловато мясца на её легоньких птичьих косточках, но голод — не тётка, хоть червячка заморить — и то сгодится. Но утолить сегодня голод ему было не суждено.       Тень крыльев огромной чёрной птицы бесшумно закрыла скупой солнечный свет, пробивавшийся сквозь зелёный лесной шатёр. Повеяло промозглым холодом среди лета, разом сгустилась тьма, и медведь отлетел от мощной и упругой волны силы, таранным бревном ударившей его в грудь. Гигантские когтистые птичьи лапы подхватили окровавленную жертву и подняли в воздух, а оглушённый медведь остался лежать на земле. Удар его не убил, а только лишил сознания. Тьма исчезла так же стремительно, как налетела — точно резко отдёрнутая занавесь, и воцарилась глубокая и полная тишина, даже птиц не было слышно. Ни ветерка, ни беличьей возни, ни даже дрогнувшей в солнечном луче паутинки... Мертвая тишь.              

*

             Слипшиеся от крови ресницы задрожали, и мутный взгляд прорезался сквозь них. Глубокие раны зияли блестящими влажными ртами, пропитывая кровью травяное ложе, мягкое и шелковистое. Трава обнимала и успокаивала, снимая боль, а над девочкой нависал лиственный шатёр, озарённый светом откуда-то снизу. В локтевой сгиб вонзилась стальная игла, по тонкой стеклянной трубочке заструилась алая жидкость, вливаясь в жилу. Большие ладони парили над нею в воздухе, длинные сильные пальцы с острыми блестящими ногтями подрагивали, свивая тонкие золотые нити. Нити вонзались в края ран и стягивали их, сплетаясь в изящные швы. Разорванные сосуды становились целыми, кровотечение останавливалось, порванная печень и селезёнка срастались. Большая стеклянная колба с алой жидкостью опустела, игла вынырнула из руки, а прокол на коже закрыли собой золотистые сгустки — живые шарики-светлячки, которые роились вокруг суетливой толпой. Это они подсвечивали собой лиственный «потолок». Кто-то склонялся над девочкой — огромная широкоплечая фигура, но затуманенный взгляд не мог рассмотреть лицо. Тело и душа трепетали, ощущая лишь мягкую силу чудотворных ладоней, скользивших в воздухе, но не касавшихся кожи. Глаза? Нет, только звёздная бездна, древняя и печальная, мерцающая мудростью и грустной лаской. Девочка не слышала ни слова, но в её голове щекочущими вспышками возникала чья-то речь:       «Судьбой ты послана, дитя... Чертог одиночества, нерушимый и непоколебимый, не может быть взломан ни изнутри, ни снаружи, но ты светлым чудом проникла в него. Ты придёшь ко мне, придёшь однажды в своё время, когда созреешь... Непростой путь лежит перед тобою, и я не должен в него вмешиваться, не имею права. Иначе ты будешь уже не ты. Как и я не был бы собою, если бы не пережил всё то, что выпало на мою долю. Горькую долю предстоит тебе испить до дна, до последней капли... И моя доля горька, невыносима. Но луч света всё же пробился ко мне...»