Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Чернава родилась во вполне обеспеченной семье. Её отцом был купец из Еладии, который решил осесть в Воронецком княжестве и взял себе жену из местных. Своей по-южному смуглой кожей и тёмными волосами девочка была обязана батюшке Евтихию. Отец часто говаривал, что профиль у дочки — точь-в-точь как у статуй с его родины, хоть сейчас бюст с неё лепи и украшай им какую-нибудь колонну. Очаровательный прямой носик составлял единую гармоничную линию со лбом. На родине отца Чернава никогда не была, но он много рассказывал ей о далёкой тёплой стране, окружённой ласковым лазурным морем, и учил языку. Имя девочке дала матушка, и отцу нравилось его звучание.       Их богатый дом стоял в купеческой слободе. Отец, хлебосольный и гостеприимный человек, нередко устраивал пышные застолья, на которых заморские вина лились рекой. Такие пирушки он использовал, чтобы завязывать полезные связи и зарабатывать себе добрую репутацию. Самые высокопоставленные лица города бывали у него и поднимали кубки за здравие и процветание радушного хозяина.       Дочурку купец берёг как зеницу ока. Уже с её малых лет было понятно, что вырастет она красавицей, а красота, как известно, влечёт к себе многих, вот только первому встречному парню Чернаву отец не собирался отдавать. Дочку он любил, но её будущий брак намеревался использовать с выгодой для своих дел. Женихов он присматривал ей с прицелом на увеличение своего благосостояния.       Впрочем, Чернава пока о женихах и не думала, не заботили её дела сердечные: хоть и подросла она телом, но душой и умом из детства в девичество пока ещё не перешагнула. Разговоры батюшки о будущем не трогали её, не волновали, хотя с двенадцати лет она уже могла считаться невестой. В те далёкие времена рано приходилось взрослеть, потому как и жизнь человеческая редко отличалась большой продолжительностью.       Дома Чернаве все уши прожужжали о том, как она хороша, но зёрна этих разговоров не прорастали, не было для них в её душе благодатной почвы. Она всерьёз не думала о своей красоте, не умела ею пользоваться и не осознавала её. Неиспорченная и чистая помыслами, она любила природу — речку, лес, цветы, птиц, зверей... Её воспитывали домашней пташкой, будущей хозяйкой, хранительницей очага, но она то и дело рвалась на волю, к небу и ветру, солнышку и грибам-ягодам. Дома не одобряли её вольнолюбия: негоже девице бегать-гулять где попало, она же не мальчишка. И не простолюдинка какая-нибудь, а купеческая дочка. И будущая жена какого-нибудь важного человека.       За долгие отлучки из дома ей влетало от матушки плёткой по заднице. Батюшка был мягче и снисходительнее, телесных наказаний не одобрял и журил жену за суровость. Она оправдывалась — мол, как же иначе дочку соблюсти в скромности да при домашнем очаге, как не строгостью? Не невестой растёт, а пострелёнком каким-то, сорванцом. Отец соглашался, что дочка много себе позволяет и ведёт себя не совсем сообразно своему месту, но столь жёсткого подхода к воспитанию не разделял. Он и сам на жену не то что руку не поднимал, но даже и голоса не повышал. И Чернава часто бежала к нему за защитой от матушкиного гнева.       Но пока это были цветочки, ягодки созрели, когда дома заговорили о смотринах. Отец пригласил родичей возможного жениха на обед. Это пока не означало, что Чернаву тут же замуж и отдадут, нет. От помолвки до свадьбы могло пройти несколько лет. Сосватать её могли сейчас, а выдать — лет в четырнадцать-пятнадцать, когда она полностью созреет телесно. Но Чернава взбунтовалась так, как ещё никогда не бунтовала: завидев в окно гостей, улизнула из дома и скиталась по лесу до темноты. Смотрины не состоялись: смотреть-то было, собственно, не на кого, невеста блистала своим отсутствием за обеденным столом. Гости ушли несолоно хлебавши. Вернее, отобедать-то они отобедали, но главная цель их прихода не была достигнута. Это был провал. Купец понимал, что после такой неловкой истории второй раз залучить представителей этого семейства к себе уже не получится, о сватовстве можно и не думать.       Домой Чернава вернулась только к ночи, туго сжатая, как пружина: она понимала, что ничего хорошего её не ждёт. Отец был чернее тучи, а матушка сразу схватилась за плётку.       — Батюшка! — со слезами кричала Чернава, получая хлёсткие, жгучие удары по ягодицам.       Но отец стоял у окна, скрестив руки на груди и играя желваками на скулах. Впервые он не встал на её защиту.       Чернава долго рыдала после этой порки. Не от боли, нет. Матушка наказала её не больнее обычного, больше всего её горестно поразило именно бездействие отца.       Купец долго хранил мрачное молчание. И только утром сказал Чернаве:       — Дочка, ты меня сильно подвела. Я опозорился перед людьми. Уверен, о случившемся пойдут россказни и слухи. Над нами станут смеяться. А это хуже всего!       Чернава не просто смотрины сорвала, она, выражаясь современным языком, нанесла отцу репутационные потери.       — Батюшка, я не хочу замуж! — вырвалось из груди Чернавы рыдание.       — Что значит — не хочешь? — нахмурился тот. — Рано или поздно любую девушку ждёт замужество. А иначе какой смысл в её жизни? Зачем ты сбежала, зачем выставила нас на посмешище? Если ты боялась, что эти люди приходили, чтобы немедленно тебя забрать, то ты ошибаешься. Смотрины — ещё не свадьба.       Он говорил на своём родном языке: будучи охвачен сильными переживаниями, он всегда переходил с молви на родную речь. Чернава ответила ему также по-еладийски:       — Батюшка, не отдавай меня никому! Я не хочу уходить из родного дома!       И горько заплакала. Отец тяжко вздохнул.       — Вот что с тобой делать, а?.. — тихо проронил он снова на молви.       Разговоры о свадьбе надолго затихли. Приходилось ждать, пока неприятная история с неудачными смотринами не забудется, пока пересуды не утихнут, и только после этого снова пытаться что-то предпринимать. Матушка тяжко вздыхала:       — Ох, не выдать нам эту девку непутёвую... После такого позора сваты нашу семью за сто вёрст будут обходить...       Отец был настроен не столь мрачно:       — Ничего, время в запасе у нас ещё есть, молода невеста, найдётся на её долю жених. Вот если бы уж перезревала девка — тогда да, дело худо...       Осознание, что она подвела отца, всё-таки язвило совесть Чернавы, но облегчение перевешивало. От неё отстали — это главное. Может быть, только на время, но и на том спасибо.       А вскоре случилась беда: уехал купец по торговым делам, а спустя месяц пришла страшная весть — его ограбили разбойники. Не только товар отняли, но и самого убили. Мать сидела посреди горницы на полу растрёпанная, с непокрытой головой, раскачивалась из стороны в сторону и страшно, протяжно выла... Чернава забилась в уголок и тихо глотала слёзы. Уж лучше бы она тогда осталась на смотрины, лучше бы не перечила батюшке, вышла бы замуж... Но чтобы он остался жив!       Конечно, не было никакой связи её тогдашнего непослушания с нынешним несчастьем, но в её голове это непонятным образом сложилось вместе. И в душе она назначила себя виноватой в этом горе.       На поминках вдову утешали друзья купца. Но все их «обращайся, если что» были для приличия, никто не собирался оказывать ей поддержку на деле. Никто, кроме одного — Третьяка Кривого, который вдову не только утешал, но и замуж позвал. Она наследовала имущество мужа, а оно было немалым, и интерес его был прежде всего денежным.       Мать не сразу согласилась. Полгода она горевала по мужу, а Третьяк обедал у них дома почти ежедневно. Исподволь он вёл вкрадчивые речи — мол, она женщина, в делах не смыслит, всё имущество растратит неразумно, а он — купец, хваткий делец, найдёт богатству применение и приумножит его. А она за ним будет как за каменной стеной. Не позволит он на неё ни пылинке сесть, ни ветру повеять. Негоже женщине одной быть, защита ей нужна и опора.       Ни о какой любви и речи не шло, это было исключительно деловое предложение. Сам Третьяк был тоже вдовец, дети все в младенчестве перемерли, вот и встретились два одиночества. Мать погоревала-погоревала, да с его доводами и согласилась. Очень уж страшно ей было одной остаться. Третьяк был мужчина видный, даром что крив на один глаз. Если б не этот недостаток, то и хорош собой мог бы быть — кудрявый, русобородый, рослый, статный, осанистый, в себе уверенный. А главное — делец оборотистый, человек бывалый, крепко на ногах стоящий, с таким не пропадёшь.       Покорил он её доводами здравыми да разговорами задушевными, ласковыми; говорил он складно, на всякое сомнение матушки находил слово успокоительное, убедительное. Чернаву тоже нашёл, чем задобрить. Когда мать обмолвилась о той стыдной истории со смотринами, жалуясь, что не знает, как теперь дочку замуж выдавать, Третьяк рукой махнул:       — Сколь лет-то невестушке? Двенадцать? У-у, совсем ещё молодая девка, не к спеху ей замуж.       — Думаешь? — засомневалась мать.       Третьяк уверенно кивнул.       — Она смело ещё годика три, а то и четыре дома посидеть может. Не неволь дочурку, Вяченя Гордеевна, не торопись с этим делом, матушка. Успеется ещё.       И подмигнул Чернаве — мол, он на её стороне, если что, в обиду не даст. Но что-то не понравилось девочке в этом подмигивании, неприятное чувство царапнуло сердце.       Когда люди прознали, что Третьяк сватается к вдове Евтихия, другие женихи тоже вдруг оживились. Третьяк слыл человеком ушлым да хватким, выгоду чующим, и коли он за что-то принимался — значит, не зря. Значит, дело верное. Опомнились друзья купца, сообразили, что и впрямь вдовушка-то богатая, невеста завидная, хоть и не первой свежести бабёнка. Впрочем, имеет ли значение какая-то там «свежесть», когда золотишко в сундуках звякает! И как начали все Вяченю Гордеевну обхаживать, «выгодными предложениями» сыпать, обещаниями «защиты и опоры» зазывать! На несчастную женщину ещё никогда не обрушивалось сразу столько мужского внимания...       Но Третьяк, коли брался за дело, из рук его уж не выпускал. Знал он всю подноготную своих соперников, и про каждого мог женщине такое порассказать, что у неё глаза на лоб лезли. По его словам выходило, что все кругом подлецы и прохиндеи, один он честный, благородный и желающий сделать вдову снова счастливой женой. А правду он говорил или клевету плёл, то Вячене Гордеевне было невдомёк. Верила ему простодушно, уши развесив... Взял он её в оборот крепко, и она всем отказала, а его предложение приняла окончательно.       Погиб Евтихий весной, а осенью того же года его вдова была женой Третьяка. Никто её не упрекал, ведь для женщины одной остаться — и впрямь горе. Не всякая баба сможет в одиночку на плаву удержаться, тут нрав нужен стойкий, крутой и жёсткий, а Вяченя разве такова? Не смогла бы она одна выжить, защитник ей был нужен, супруг — так все рассуждали. И Вяченю понимали.       Прибрав к рукам богатство жены, Третьяк пустил его в оборот, и ещё лучше пошли его дела. Вот только за его деловой хваткой скрывалась ещё и жестокость. Делами он ворочал круто, но не было в его душе ни капли тепла; все разговоры ласковые, которые он в ход пускал, чтоб Вяченю очаровать, были лишь хитростью.       А как только стала его женой — сразу овечью шкуру скинул и волчье нутро показал. Нет, не бил он жену кулаками... Он её словами злыми язвил, насмехался, придирался — не так одета, не так посмотрела, не так речь говорила, не так в постели ублажила. Всё чаще бросал ей сквозь зубы:       — Что, не любо тебе со мной, жёнушка? Сбежать от меня хочешь? Ну, иди. Но только в том, что на тебе сейчас надето — ни тряпкой больше. Ты, курица, никому на хрен не сдалась... Всё добро, что тебе от Евтишки досталось, теперь моё. А кому ты без него нужна?       Лила Вяченя горькие слёзы и стыдилась кому-то рассказать о своём житье. Ведь напоказ-то Третьяк был образцовым мужем, шубами её осыпал, драгоценностями... Да только за каждую шубу соболиную, за каждое ожерелье яхонтовое было заплачено злыми унижениями, которые не выходили за пределы домашних стен. Все думали — счастливо Вяченя живёт, вон какого мужа завидного себе отхватила! Повезло ей... Не каждая юная красавица так удачно замуж выходит, как она, вдова с «довеском» — дочкой.       Уж лучше бы она вдовой и оставалась... Сыто жила у мужа в золотой клетке, да только душу ей всю он испоганил, умертвил, на сердце живого места не оставил. Снаружи у неё были меха да яхонты, а внутри она стала сплошной кровоточащей раной. Никто не видел крови её сердца измученного, все завидовали её «счастью».       Чернава отчима смертельно боялась. Страшен он был вовсе не буйным и драчливым нравом, он не ставил никому синяков, но был способен изранить, исковеркать другим способом. На людях он улыбался леденящей волчьей улыбкой, к каждому человеку знал подход, умел и нужное слово сказать, и сделку выгодно обстряпать, но дома эта улыбка превращалась в звериный оскал. Нет, не буянил он, руки не распускал, наносил он совсем другие раны, которые не так-то просто заживали — гораздо хуже телесных. Теперь матушка уж не ругала Чернаву, если та надолго убегала из дому — не до того ей стало. А когда однажды ночью Третьяк навалился на девочку, похотливо пыхтя и зажимая ей рот ладонью, она поняла, почему он не спешил выдавать её замуж. Берег для себя...       Но совершить насилие он не успел: на затылок ему обрушился удар. Чернава, пища, со слезами выкарабкивалась из-под его обмякшей туши, а над ним стояла матушка — с пустыми, мёртвыми глазами и сковородкой в повисшей руке.       Утром Третьяк щеголял перевязанной головой, а матушка лежала в опочивальне избитая. Отчим потребовал, чтобы Чернава сама подала ему завтрак, и девочке было не за кого спрятаться, никто не мог её защитить. Вся прислуга тоже боялась нового хозяина как огня, и стряпуха вручила девочке горшок со щами.       — Иди, иди, девонька. Не гневи батюшку-то... Авось, не тронет, коли угодишь ему.       Чернава держала горячий горшок кухонным полотенцем. Душистые, наваристые щи испускали вкусный пар, и она понесла их к накрытому столу, за которым ждал отчим.       — Ну, чего встала? — грубо окликнул он девочку, когда она застыла в нескольких шагах от стола. — Ставь!       Руки Чернавы затряслись, тяжёлый горшок вырвался из них и грохнулся на стол. Горячие щи хлынули не только на скатерть, но и на колени Третьяку. Он заорал и схватился за обожжённое причинное место.       — Тварь! — рычал он. — Ты нарочно меня обварила, дрянь проклятая...       — Прости, дядя Третьяк, я нечаянно! — запищала Чернава в ужасе.       Преодолев боль, отчим схватил со стола кувшин с квасом, чтобы разбить его о голову девочки, и Чернава бросилась бежать. Ноги сами несли её со скоростью оленя, и она услышала за своей спиной звук разлетевшегося о стену кувшина. Отчим промахнулся.       Её бешеный бег остановился только в любимом лесу, среди ласковых деревьев, таких родных, утешительно шелестевших... Чернава упала без сил и долго хрипела, переводя загнанное дыхание.       Она и сама не знала, нарочно ли облила отчима щами или же это вышло ненамеренно. На первый взгляд — горшок как будто просто вырвался у неё из рук, дрогнувших от окрика Третьяка. Но если вдуматься, она ничуть не жалела, что это произошло. Щи пролились ему на то самое место, которое он хотел вонзить в неё ночью. Лес огласился криком:       — Он это заслужил, заслужил, заслужил!       Чернава не сразу поняла, что этот хриплый рык принадлежал ей самой: таким он был страшным, неузнаваемым, звериным.       — Так ему и надо, так и надо!       «Надо... Надо... Надо...» — вторило лесное эхо.       — Ненавижу, ненавижу...       «Вижу... Вижу...»       Да, лес-батюшка всё видел, всё знал, ему и рассказывать не требовалось. Она бродила по нему весь день, собирала и ела ягоды — малину, землянику. Когда начало темнеть, она нашла своё любимое убежище, построенное ею на ветвях дерева, и с беличьей ловкостью забралась туда. Это было своего рода гнёздышко, которое она соорудила из веток и верёвок. Ночевать на земле она опасалась, ведь с приходом темноты выходили на охоту хищные звери. В гнёздышке у неё было всё необходимое: баклажка с водой, нож и одеяло.       Когда-то она построила это убежище забавы ради и пряталась в нём, представляя себя то лесным разбойником, то оборотнем... Гуляя в лесу днём, встречи с Марушиным псом она не боялась, но сегодня всё было иначе. Но и домой вернуться она не могла.       Чернава напилась из баклажки, завернулась в одеяло и глотала слёзы. Матушка... Что этот зверь сделал с ней? Может, уже и убил насмерть... Что делать, как быть? Она не знала. Полная пустота в мыслях и растерянность, а душа — точно пепелище выжженное.       Видимо, она задремала, потому что пришла в себя в полном мраке. Изо рта у неё текла сонная слюна, и Чернава вытерлась краешком одеяла. И обомлела: на неё смотрела пара холодных жёлтых огоньков. Чёрная фигура сидела на ветке, склонившись над гнёздышком, а огоньки были её глазами.       Сжавшееся от ужаса горло даже писк не смогло издать. А фигура пророкотала:       — Ты надеялась спрятаться на дереве, человеческое дитя? Очень, очень неразумно... Ночью лес принадлежит оборотням, от них тебе не уйти, нигде не спастись.       Когтистые... руки? Лапы? — подхватили Чернаву и вытащили из убежища. Горло оставалось по-прежнему немым, а тело ослабело до полного безволия. Фигура пружинисто спрыгнула с дерева наземь и зашагала на... ногах? Задних лапах? — неся Чернаву в объятиях. Рычащее дыхание щекотало ухо. Внезапно желудок девочки издал громкое урчание. Он страху не был подвержен и понятия не имел, в какую переделку попала его обладательница.       — Не съем я тебя, не бойся. Я сыта. А вот ты, как я слышу, голодная. Зачем ты ночью в лесу? Почему не дома?       Чернаву понемногу отпускали лапы ужаса. Лесное чудовище не собиралось её убивать... И, похоже, оно было женского пола, потому что сказало «я сыта», а не «я сыт».       — Чего молчишь? Испугалась? — пророкотала обладательница сильных когтистых рук. — Как тебя звать?       — Я... Я Чернава, — сипло пробился из горла девочки голос.       — Неплохо для начала, — хмыкнула женщина-оборотень. — Говорить умеешь. Ну, так что же, зачем ты здесь в такой час? Заблудилась, что ли?       — Я... Я не заблудилась, я знаю дорогу... Это было моё гнездо, я сама его построила, — понемногу возвращая себе дар речи, пробормотала Чернава.       — Хм, твоё? — с рокочущими, звериными нотками в горле усмехнулась человеко-волчица. — Видела я раньше это гнёздышко, сразу подумала, что птица не могла его свить. Для птицы слишком топорная работа.       — Топорная? Это отличное гнездо! — обиделась за творение своих рук Чернава.       — Ладно... Для начинающего лесного жителя, может, и недурное, — примирительно согласилась женщина-оборотень. — Меня зовут Мшана. Ты — ещё дитя, я детей не убиваю. Не бойся.       — А... взрослых? — додумалась спросить Чернава.       — Смотря каких. Если они мне не угрожают, то не трону.       Мшана ссадила Чернаву на землю и сама уселась. Светящиеся шарики-светлячки начали показываться из травы, из-за стволов; эти маленькие летающие создания назойливо вертелись около женщины-оборотня, и она отмахивалась от них, как от насекомых. Зато в их тускловатом свете можно было разглядеть её лицо — с густыми чёрными бровями, концы которых срастались с лохматой гривой на висках, холодными светло-жёлтыми глазами и покрытыми клочковатой шерстью щеками. Её нагое тело тоже отчасти покрывала шерсть — голени и ступни, предплечья и кисти рук, а также тёмная полоса шерсти тянулась по её животу.       — Ну, так что у тебя стряслось? — спросила она снова. — Если не заблудилась, то что тебя заставило ночевать в лесу?       Чернаву вдруг накрыло осознанием: вот это лесное чудовище — сейчас единственное существо, которому как будто не всё равно. И от этого сжалось горло, а в глазах поплыла солёная пелена.       — Я... Я убежала из дома... Отчим Третьяк... Я его облила щами... А он швырнул в меня кувшин с квасом, — сбивчиво забормотала она.       — Однако! — двинула бровью Мшана. — Нескучно вы там живёте.       — О, очень весело, — сквозь слёзы криво улыбаясь, с горечью выдавила Чернава. — Веселее всех живётся матушке. Он её избил ночью, после того как она его огрела сковородкой...       — А за что она его? — поинтересовалась Мшана.       Чернава запнулась. Её передёрнуло от воспоминания о похотливом пыхтении, с которым отчим громоздился на неё — со своими торчащими поверх спущенных портков причиндалами. Придавил своей тушей, и не выбраться бы ей, если бы не матушкина сковородка.       — Он... заслужил, — только и смогла выдавить девочка.       Её колени невольно сжались вместе, она обхватила их, стараясь съёжиться в комочек. Жёлтые волчьи глаза вспыхнули ледяным огнём понимания.       — Он... обидел тебя? — прорычала женщина-оборотень, дёрнув верхней губой и открыв жуткий клыкастый оскал.       — Не успел, — всхлипнула Чернава. — Матушка его по голове долбанула... Я не знаю, жива ли она. Может, он её уже убил... Я боюсь идти домой...       Тёплая когтистая рука скользнула по её волосам.       — Расскажи всё, что хочешь и можешь.       От этой звериной ласки у девочки хлынули слёзы. Давясь ими и захлёбываясь, она выложила всю свою жизнь с самого начала. И про любовь свою к лесным прогулкам, и о нежелании выходить замуж... О наказаниях плёткой по мягкому месту тоже не утаила она в своём рассказе, но теперь она на матушку за них не сердилась. От мысли, что та уже может лежать бездыханной, все обиды прощались сами собой... А о гибели батюшки Чернава поведала, рыдая в голос.       — Это я виновата... Если бы я не ослушалась его... Если бы не сбежала со смотрин... Всё было бы хорошо...       — А ты-то тут при чём? — Когтистая рука приподняла её лицо за подбородок, волчьи глаза тлели пристально из-под угрюмых бровей. — Не придумывай глупостей. Это никак между собой не связано. Никакой твоей вины тут нет. Ладно... Тебе надо поесть для начала. А потом подумаем, как быть.       Мшана опять подхватила Чернаву и помчалась с нею в объятиях, да так быстро, что у той ветер в ушах свистел. Спустила женщина-волчица её на землю около лесной пещеры, рядом с которой журчал ручей. Из пещеры показались две пары таких же жёлтых глаз, и навстречу вышли два зверя размером с обычных взрослых волков. Один был полностью чёрный, а у второго красовалось белое пятно на груди.       — Дети, это Чернава. Она голодная, — сказала Мшана. — Нет, Пушинка, она не будет с нами жить. Надо её просто накормить и напоить.       А до девочки дошло: вот почему женщина-оборотень не убивала детей. Она была матерью. Если вот эти лохматые зверюги с толстыми пушистыми лапищами — её волченята, то какого размера была их матушка в зверином облике?!       — Сырое мясо не годится, — рассудила Мшана. — У нас остались ягоды и мёд?       Один из волчат убежал в пещеру и скоро вернулся, неся в зубах корзинку, до половины наполненную лесной малиной. Второй волчонок принёс в пасти медовые соты.       — Ешь, — сказала Мшана Чернаве. — А напиться можешь из ручья, там водица хорошая.       Чернава, с опаской косясь на огромных волчат, стала бросать в рот сладкие ягодки. От предложенного куска сот она съела половину, после чего утолила жажду.       — Благодарю тебя, Мшана, — сказала она. — Мне кажется, я больше не буду бояться оборотней...       — Тебе просто повезло, что тебя нашла я, а не мои собратья, — ответила та. — А оборотней продолжай бояться. Далеко не все они такие, как я. К примеру, отец вот этих двух маленьких пушистиков тебя не пощадил бы.       — А он... где-то рядом? — поёжилась Чернава.       — Нет, наш батюшка — в соседнем лесу, — усмехнулась Мшана. — В ста вёрстах отсюда живёт. Но сто вёрст ему преодолеть — раз плюнуть.       Чернава совсем съёжилась, а женщина-волчица раскатисто и хрипловато засмеялась.       — Да не тронет он тебя без моего разрешения. Вожак — я, а он подчиняется. — И, теребя шерсть на щеках, задумчиво добавила: — Ладно, надо что-то решать с твоей бедой. Скоро утро, но я успею сбегать на разведку. Попробую узнать, как дела у тебя дома. Оставайся с Пушинкой и Чернышом, они тебя не обидят. Постараюсь обернуться поскорее.       И, перекинувшись в зверя размером с матёрого медведя, Мшана исчезла за стволами деревьев.       Чернаве было не по себе. Волчата подошли и стали щекотно её обнюхивать, а один лизнул в щёку.       — Кто из вас кто? — спросила Чернава, хихикнув.       «Я Пушинка, — раздался у неё в голове мыслеголос волчонка с белым пятнышком на груди. — А он — Черныш. Мы двойняшки».       Изумлённая Чернава даже вздрогнула, но девочка-волчонок объяснила, что Марушины псы умеют общаться в зверином облике мысленно.       — А сколько же вам лет? — продолжила Чернава беседу, приободрившись.       У волчат вышел спор: Черныш считал, что им — четыре, а Пушинка настаивала на пяти.       «Мне четыре, а ей — пять», — подытожил Черныш.       — Так не бывает, ребята, — засмеялась Чернава. — Если вы двойняшки, то и лет вам одинаково. Потому что вы родились одновременно.       «А вот и не одновременно! — не согласился Черныш. — Сначала родился я!»       — Тогда получается, что ты старше, — ещё пуще развеселилась Чернава. — Тебе пять, а твоей сестрице — четыре!       «Да не слушай его, он глупый, — заявила Пушинка. — Сначала родилась я, а братец — следом за мной».       У волчат возник мысленный спор, которого Чернава уже не слышала: до неё доносилась только мыслеречь, обращённая к ней лично, а переговоры пушистых двойняшек остались скрытыми. В итоге братец с сестрицей затеяли драку, так и не решив, кто старше.       — Ребята, ну перестаньте, — пыталась их увещевать Чернава. — Вы чего?       Вдруг раздался громовой рёв, и оба волчонка вмиг перестали драться. Чернава обернулась и застыла: на них надвигался исполинский Марушин пёс, гораздо крупнее Мшаны, с жуткой и грубой, квадратной мордой и порванным ухом. Его широко посаженные маленькие глаза мерцали холодными звёздочками.       «Это батюшка Скрынец, — сказала Пушинка. — Он тебя не тронет».       И она с озорным тявканьем прыгнула на огромного зверя, а её примеру и братец последовал. Они повисли на нём, игриво вцепившись ему зубами в уши, а потом принялись прыгать по его сутулой лохматой спине. Чудовищный волк стоял и терпеливо сносил их возню, и на морде у него было написана усталая обречённость. Наконец он осторожно стряхнул с себя детей, улёгся и зевнул.       «А ты ещё кто такая?» — наконец донеслась до Чернавы его рокочущая мыслеречь.       Но если он думал, что дети отстанут, то крупно ошибался. Волчата с удвоенной силой наскочили на него и опять запрыгали по нему. Марушин пёс закатил глаза, и опять у него сделалась усталая морда. Кажется, Чернава догадывалась, почему он уходил жить за сто вёрст отсюда: двое таких неугомонных шилопопов мгновенно ушатают кого угодно. Зверю не оставалось ничего иного, как только продолжать разговор, лёжа под скачущими по нему детишками.       «Чего молчишь? Откуда ты взялась, я спрашиваю? Может, тебя сожрать?»       — Не надо меня жрать, дяденька, — пробормотала Чернава. — Меня сюда принесла Мшана. Она сказала, что ты не тронешь меня без её разрешения.       «Так и сказала? — хмыкнул оборотень. — Ну, это она хватила... через край. Она мне не указ! Захочу и сожру... А где она сама шляется, почему дети брошены?»       — Она пошла разведать, как дела у меня дома, — сказала Чернава. И находчиво добавила: — И Пушинка с Чернышом не брошены, я за ними присматриваю.       «Она что, тебя в няньки к нам взяла?»       — Нет, я в лесу спала, а она меня нашла, — призналась девочка.       «Какого лешего ты тут спала? Проснуться в зубах у Марушиного пса захотела?»       — Долго рассказывать, — замялась Чернава. — Я убежала из дома и боюсь туда возвращаться.       «Дом для тебя страшнее леса? — удивился исполинский волк. — В лесу опасно. Звери рыщут, добычу себе ищут... Ну, и я тоже могу сожрать».       Чернава хотела сказать, что дома у неё поселилось чудовище пострашнее... Но тут Пушинка своим прыжком попала отцу в пах, и он взвыл. Вскочив, он нарычал на обоих детей, и те прижали уши. Скрынец, ворча, опять улёгся, а волчата уселись неподалёку, расстроенные отцовским гневом, но смотрели с надеждой — может, перестанет сердиться?       — Да, дома мне страшнее, — тихо проронила Чернава. — Мой отчим тоже может меня убить.       «Отчим? А где твой отец?» — нахмурился оборотень.       — Он был купцом. Его убили разбойники. Матушка вышла замуж за Третьяка... Он очень плохой человек.       «Моя жена с ним разбираться, что ли, пошла? Ещё не хватало нам в людские дела соваться, — проворчал Скрынец. — Вот возьму и сожру тебя! А то ишь... Бегает в лес, как к себе домой!»       Чернава встала и выпрямилась.       — Ну, валяй, жри! — воскликнула она с горьким вызовом. — Мне уже всё равно — что дома прибьют, что здесь... Что так, что этак — нет мне жизни больше!       «Да тихо ты, чего на весь лес орёшь... — Скрынец всё так же лениво лежал, даже лапой не шевеля в сторону девочки. — Мало мне этих двоих, так ещё от тебя шум... Ладно, сиди, но только молча. Устал я, всю ночь на охоте был!»       Что-то рыкнул он и волчатам, и по его тону Чернава догадалась, что и им он велел вести себя тихо. Оборотень смежил веки и как будто задремал, а Чернава села и обхватила руками колени. Она боялась даже плакать в голос — тихо глотала слёзы. Волчата подошли к ней и улеглись рядом, сочувственно грея её своими пушистыми боками. Чернава улыбнулась и почесала их за ушами.       Начало светать. Скрынец поднялся на ноги.       «Где мою жёнушку носит до сих пор? Солнце уж скоро встанет...»       Не успел он это произнести, как показалась Мшана в зверином облике — хоть и велика, но помельче своего супруга раза в полтора. Волчата уже спали у входа в пещеру. Окинув взглядом это мирное зрелище и кивнув мужу, женщина-оборотень перекинулась в человека.       — Можешь возвращаться домой, — сказала она Чернаве. — Твоя матушка жива, а отчима не бойся, он вам вреда больше не причинит. Матушке скажи, пусть не боится жить одна. У неё есть всё для счастья — дом, деньги и славная дочурка. А за первые попавшиеся портки не надо хвататься, лучше жить совсем без мужа, чем с подонком.       Она подхватила Чернаву и быстрее ветра отнесла в то место, с которого забрала. Вон и гнёздышко на ветвях... Девочка ошеломлённо молчала.       — Благодарить меня не надо, — поморщилась Мшана. — Ступай.       Но девочка со слезами вцепилась в женщину-оборотня и обняла изо всех сил. Та потрепала её по волосам, шутливо поймала за нос.       — Ну всё, всё... Не реви, всё хорошо. Ступай. Солнце скоро встанет, пора мне домой.       И она бесшумно скрылась, а Чернава ещё долго стояла, размышляя над смыслом её слов «вреда вам больше не причинит». Леденящая догадка закралась в душу: неужели женщина-волчица убила Третьяка?!       Со всех ног помчалась Чернава домой. Она ожидала увидеть там труп отчима, но тот оказался жив, вот только почему-то сидел за столом и смотрел перед собой неподвижно, а из его рта тягучими струйками текла слюна. Матушка была всё ещё слаба; она так и не вставала с постели, а потому не знала, что случилось. И только стряпуха поведала девочке, что ночью Третьяк пошёл на двор — в нужник, и что-то долгонько его не было... Вернулся он, с головы до ног покрытый содержимым выгребной ямы. Прислуга его отмыла, вот только хозяин оказался не в себе. Ни словечка от него добиться так и не удалось — только мычал и слюни пускал.       Чернава слышала, что Марушин пёс способен напугать человека до потери разума... Теперь она своими глазами увидела, как это бывает. Она не сомневалась: это сделала с Третьяком Мшана. Женщина-оборотень не стала устраивать у Чернавы дома бойню, обезвредила отчима хоть и бескровным, но не менее жутким способом.       Матушка неделю похворала и поправилась, а вот к отчиму так рассудок и не вернулся. Он забросил все дела и не выходил из дома, лишь бродил по комнатам и слюняво мычал. Его приходилось одевать и кормить с ложечки, как дитя малое, а вот на двор в нужник он ходить боялся. Прямо истошно кричать начинал, когда его туда пытались отвести. По нужде он ходил дома — в ведро. Он был безобидным сумасшедшим, не буйствовал, никому больших хлопот не доставлял. В таком «овощном» состоянии он прожил ещё три месяца, пока не сломал себе шею. Однажды утром он проснулся с криком и начал метаться, рвал на себе рубаху и выл, как пёс. Домашняя челядь пыталась его успокоить, но он от них рванулся и вывалился из окна. Смерть его пришли расследовать княжеские люди. Опросив домашних погибшего, они пришли к выводу, что это был несчастный случай. О том князю и доложили. Все соболезновали повторно овдовевшей Вячене в связи с её утратой, и она, опустив глаза, учтиво принимала слова сочувствия. Ничто в её застывшем лице не выражало тайного облегчения, которое она испытала, будучи наконец избавленной от мужа-тирана. Поминки по нему она справила достойные, как и полагалось, но ни одному гостю за столом не были ведомы её истинные чувства. Лишь чуть приметно подрагивала её верхняя губа, когда о покойном произносились хвалебные речи. Она просто вытерпела это лицемерие и сбросила с плеч страшный груз. Для всех так и осталось загадкой, почему Третьяк незадолго до своей гибели вдруг от всех закрылся в четырёх стенах и забросил дела, да и сама Вяченя предпочитала в это не вникать. Что-то напугало его в нужнике, и он свихнулся, вот и всё. Главное — её мучения закончились.       Мать и дочь не обсуждали это между собой, но обе без единого слова понимали, что думают об одном и том же. Именно такой кончины их домашнее чудовище и было достойно. «Он это заслужил», — безмолвно трепетало в пространстве то страшное и горькое лесное эхо.       Чернава с теплом в сердце вспоминала семью оборотней. Вот настоящая семья, не в пример её собственной! Даже Скрынец по прошествии времени уже не казался ей страшным. Грозился её сожрать он всё-таки не всерьёз — так, ворчал для острастки. Если бы и впрямь хотел, сделал бы без всяких угроз и предупреждений. Он был просто измотанный двумя шилопопыми детишками отец, вот и всё.       Увы, они больше не виделись. В лес Чернава продолжала ходить, но только днём, стараясь возвращаться домой ещё засветло. Ночной лес таил много опасностей, она в этом убедилась. Но сердце её грела мысль, что где-то поблизости живут они — те, кого все считают страшными чудовищами, а на деле они получше многих людей.       Вокруг матушки опять начали суетливо увиваться женихи, но она больше никому не верила. Чернава передала ей слова Мшаны, хотя и в несколько смягчённом виде, чтоб за дерзость по губам не получить. Но матушка не рассердилась — она и сама пришла к тем же мыслям. Обеспечена она была до конца жизни, оставалось только нанять грамотного управляющего делами, только чтоб не мошенник был и не вор. Нашлись среди друзей покойного Евтихия и порядочные люди, которые бескорыстно помогли — нашли для неё такого человека. И стала жить Вяченя вдовой, предпочитая платить приказчику, нежели опять связывать себя брачными узами с очередной «защитой и опорой». Нет уж, с неё хватит...       Вскоре она родила сына. Видно, каким-то чудом она не потеряла его во время тех страшных побоев...