Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Изумрудно-золотая крона Дуба мерцала в лучах света из незримого источника, а над ней раскинулось странное небо колдовского чертога — небо без солнца, но ни вечерним, ни ночным его нельзя было назвать. Это был чистый и светлый голубой купол, безмятежный и бездонный.       — У меня для тебя радостная весть, родной мой, — сказала Чернава, с улыбкой глядя на князя Ворона.       Они стояли под Дубом, и рука кудесницы лежала в ладони супруга. Он сжимал её хрупкие и тонкие пальцы бережно и нежно, будто это была не рука, а крошечный и невесомый новорождённый птенчик. Огромная любовь чувствовалась в этом пожатии, неугасимая и бессмертная, неизмеримая, как звёздная бесконечность в задумчивых глазах хозяина колдовского чертога.       — Какая же, радость моя?       Вместо ответа Чернава приложила руку князя Ворона к своему животу, сияя лучистой улыбкой в глазах. Его брови взлетели вверх, а губы приоткрылись и дрогнули.       — Милая, ты хочешь сказать...       — Да, — ласково кивнула кудесница. — Это будет дочка. Хочешь увидеть её? Впрочем, думаю, вы уже знакомы.       С ветки Дуба изящно соскользнула полупрозрачная, излучающая золотистый свет фигура. Высокая и стройная девушка с чёрными волосами улыбалась князю Ворону, и в точёных чертах её лица и разрезе глаз было что-то степное, кангельское. Она смотрела на хозяина чертога с горьковатой, но светлой нежностью, которая родилась в те старинные времена, когда в Яви ещё не существовало Марушиных псов, а белогорская оружейница Смилина ещё не начала работу над великим Мечом Предков. Это была его многовековая боль и тоска, его давняя и самая горькая утрата, но время разлуки закончилось — настал миг воссоединения. Глаза князя Ворона наполнились мерцающей влагой, а с дрогнувших губ слетело имя:       — Свобода...       Он произнёс его тихо, но оно прогремело на всё поседевшее от древности пространство разлуки, завершив его сияющей, ослепительной точкой. Это было не только имя, но и волшебное слово-ключ, от которого наконец рассыпалось и пало заклятье, наложенное им на самого себя. Да, князь Ворон произносил его раньше, но как обычное слово; чтобы оно стало отмыкающим чертог заклинанием, нужно было особое стечение обстоятельств. И именно сейчас всё сложилось воедино: и время, и место, и события, и чувства, и он стоял на перекрестье этих судьбоносных лучей ослеплённый, со струящимися по щекам солёными капельками.       Плакал ли князь Ворон когда-нибудь, доподлинно не известно. Может быть, это были первые слёзы, которые когда-либо видели на его лице. Он, ничему уже не удивлявшийся, своими глазами видевший зарю мира и чуть не увидевший его закат (который настал бы, если бы зло победило), в давние времена скрестивший клинки с самим Безымянным и не так давно отправивший Врага сапогом под зад в дальнее путешествие, — он был поражён в самое сердце. И это светлое потрясение заставило его сказать своей возлюбленной такие слова:       — Не знаю, чем я заслужил такую женщину, как ты... Ты — моё счастье, ты — моя награда. Не знаю, правда, за что...       — Наверно, там виднее... — Палец улыбающейся Чернавы вскинулся вверх, намекая на высшие силы. — Им там виднее, за что.       Она прильнула к его груди, он обнял её и зарылся губами в её волосы, а золотистая фигура смотрела с любовью на них обоих. Листва Дуба едва различимо звенела, роняя мерцающие искорки, и они стояли под этим волшебным звездопадом, слившиеся в светлом единении сердец и душ.       Когда в положенный срок князь Ворон взял на руки новорождённую дочку, его глаза тоже влажно мерцали, любуясь этим крошечным живым комочком: хрупкая детская ручка с малюсенькими пальчиками самым милым и трогательным образом помещалась на одном его указательном пальце. Чернава смотрела на них обоих с чуть усталой лаской; её роды не были болезненными, супруг своей целительной ладонью снимал любые неприятные ощущения, но потрудиться, производя дочку на свет, кудеснице всё же пришлось.       — Как мы её назовём, родной? — спросила она.       — Думаю, ей нужно другое имя, — молвил князь Ворон. — Под прежним именем она прожила прежнюю жизнь, а в этой жизни ей потребуется новое. Она появилась на свет благодаря самой могущественной силе во Вселенной... Поэтому имя напрашивается само собой.       Глаза кудесницы мерцали мудрой звёздной нежностью. Она кивнула:       — Ты прав, родной мой. Лучшего имени и не придумать. А что? Любовь Вороновна — звучит величественно и внушительно! Ну, а для близких — Любушка.       У самого князя Ворона не было отчества, потому что он не родился от земных матери и отца, а был создан непосредственно высшими силами. И высшие силы вознаградили его за все великие труды и горестные утраты этим чудом с блестящими глазами и крошечными ручками, в котором жила дорогая его сердцу душа. С этой душой он разлучился более двенадцати веков назад, но теперь настала пора сбросить зимний покров печали и вдохнуть полной грудью весенний воздух любви, радости и единения. Счастливый и взволнованный князь Ворон с дочкой на руках расхаживал по опочивальне с лиственными стенами, и Чернава заметила, что его сутуловатая спина полностью расправилась. Он больше не чувствовал боли: древняя рана, полученная в битве с Врагом, исцелилась! Кудесница прижала пальцы к дрогнувшим губам, и на её глазах выступили слёзы от мысли о том, как же жестоко пригибал её супруга к земле груз этой боли, с которой он жил тысячелетиями. Вдуматься страшно: тысячелетиями!       Теперь же, выпрямившись, он преобразился и как будто сбросил со своих могучих плеч целую бездну лет. Эти плечи вынесли на себе немыслимую тяжесть, не сломавшись, но бесследно это для них не прошло... А сейчас наконец настал счастливый, благословенный миг исцеления, и Чернава впервые увидела в глазах супруга не загадочную и тёмную, всегда чуть печальную звёздную бездну, а молодой, чистый и сильный, ничем не омрачённый солнечный свет. Вероятно, такими его глаза были на заре юности, ещё до битвы с Врагом, наложившей на него неизгладимый отпечаток.       Кудесница плакала, в светлом потрясении наблюдая это чудесное преображение супруга, а тот, поглощенный общением с новорождённой дочкой, улыбался и умилённо ворковал с малышкой.       — Это кто тут глазёнки свои таращит? Это чьи такие милые глазоньки на мир смотрят? Моё ж ты сокровище маленькое...       А в колдовском небесном куполе над Дубом источник света наконец стал видимым: Древо Любви купалось и звенело изумрудной листвой в лучах самого настоящего солнца. Бесконечный сад тоже озарился его животворным светом и наполнился сильным, проникновенно-нежным запахом цветения. Так в колдовском чертоге поселилось ещё одно, шестое чудо — весна новой жизни.       Одной рукой прижимая к себе дочку, второй князь Ворон отодвинул лиственную стену опочивальни, как занавеску, и внутрь хлынули золотые лучи, озаряя ложе Чернавы. Кудесница засмеялась, и отблески нового света заискрились яркими звёздочками в её счастливых глазах. А князь Ворон, обратив нежный взгляд на малютку, проговорил:       — Много веков я жил без солнца, но ты вернула мне его, счастье моё маленькое. Воистину, ты — дитя самой могущественной силы во Вселенной!              

*

             Летний День Поминовения настал после проливных дождей, напитавших землю необходимой влагой, и снова засияло живительное солнце. Сырая пасмурь развеялась, стихли тревожные ветра, и земля заулыбалась свежей, умытой зеленью лесов и садов. В честь торжества у Цветанки был выходной, и она помогала на кухне своей жене Будинке готовить праздничный обед. Ну, то есть, как помогала? Между героически-слезоточивой резкой лука и разделкой мяса она то и дело урывала мгновение, чтобы нежно ущипнуть супругу за какое-нибудь мягкое местечко. Будинка ойкала и шутливо замахивалась на озорницу; по давнему обычаю, в этот день следовало соблюдать тишину, и каждый свой возглас она приглушала ладонью.       — Вот как я сейчас кого-то за пушистые уши оттаскаю! — грозилась она шёпотом, а у самой блестели весёлые искорки в глазах.       Помогала на кухне и их подросшая дочка Нежана, появившаяся на свет благодаря объединённому колдовскому труду кудесниц Светланы и Берёзки, а сыновья Будинки, Кудря с Барнутой, тоже занимались делом — собирали огурцы. Мальчики увлеклись каменотёсным делом, и Цветанка привела их к своей собственной наставнице в качестве учеников-подмастерьев.       Свой дом Цветанка построила сама. Был он не слишком велик, но для их семьи места хватало. Будинка научилась белогорской садовой волшбе, и вокруг дома за какую-то пару-тройку лет вырос прекрасный сад с огородом (волшебный огуречный парник в нём, конечно, тоже имелся, а как же!). Росло там всё благодаря волшбе, можно сказать, само, хозяюшке оставалось только по дорожкам гулять да завитков золотистых из своих искусных пальчиков там и сям добавлять.       Жили они по соседству с Рамут, и их сады почти соприкасались друг с другом, разделённые невысоким заборчиком с калиткой, через которую можно было переходить туда и обратно. Ещё одними их соседями были Драгона со Светланой, а Берёзка с Гледлид жили под Заряславлем, но заглядывали в гости довольно часто: расстояние не помеха тому, кто через проходы в пространстве перемещаться умеет. Появлялись на семейных собраниях в доме Рамут и Серебрица с Ягодкой, у которых подрастали две дочки, также рождённые благодаря созданному Светланой и Берёзкой чуду, а ещё довольно часто можно было увидеть Ладу — старшую дочь Рамут от женщины-кошки Радимиры. Она жила в браке с Олянкой, оборотнем-волчицей, которая от рядового китобоя поднялась до владелицы трёх рыболовных ладей. В рыболовецком промысле ей помогала её дочь, Северга-младшая, а их с Ладой приёмная дочка Тихоня стала целительницей. Не так давно Ладе захотелось и самой родить дитя, и теперь у них с Олянкой подрастала дочка Милолика — всё из того же «набора» чудесных детей, сотворённых колдовским искусством Берёзки со Светланой.       Лада была наставницей Будинки в искусстве садовой волшбы, и та её очень уважала и любила. А ещё Будинка просто боготворила Рамут, благодаря которой ей удалось спастись от жестоко избивавшего её мужа. В доме знаменитой навьи-целительницы она и встретила Цветанку, которую забрала с собой в Белые горы кудесница Светлана, когда троица на летучем ковре оставила свою кочевую жизнь в пользу оседлой. Светлана стала супругой Драгоны, дочери Рамут, которая пошла по стопам матушки и стала целительницей. Её сестрицы, Минушь и Бенеда, тоже трудились врачевательницами, но пока оставались холостячками.       Будинка раскатывала тесто для пирога, а Цветанка, закончив с порученной ей нарезкой, стояла у неё за плечом с шаловливыми пятернями наготове. Будинка, скосив взгляд, шутливо нахмурилась:       — Так, хваталки убрала! Тебе ещё работы подкинуть? Ну, изволь: разделай-ка сёмгу и почисти её от костей!       Нежана хихикнула в кулачок, а Цветанка нахмурилась.       — Это что там за смешки в День Поминовения? Вот за это ты костями и заниматься сейчас станешь, это твоим пальчикам как раз впору.       — А ты, матушка Цветанка, разве не можешь? — вскинула бровь девочка.       Та хмыкнула:       — Ну, ты же сама слышала, что матушка Будинка сказала: у меня не руки, а хваталки. Где уж им такой тонкой работой заниматься!       Что правда, то правда: руки бывшей воровки, наполненные силой Огуни, были больше пригодны для того, чтобы ворочать огромные каменные глыбы и поднимать их, как пушинки. Сила богини земных недр и на наружности Цветанки заметно сказалась: она раздалась в плечах и подросла. Кошки-каменщицы были все сплошь рослыми, и среди них она поначалу смотрелась до смешного мелкой, но богиня-покровительница позаботилась и об этом. Если прежде рост Цветанки составлял два аршина с двумя вершками, то Огунь добавила ей ещё четыре вершка (около 151 и 169 см соответственно — прим. авт.), и теперь она уже не так выделялась среди сестёр по ремеслу. Кроме того, щёки Цветанки буйно «заколосились» пышными золотистыми бакенбардами, которые у неё прежде не росли, а также увеличилась густота бровей. Последние ей приходилось даже немного подстригать, чтоб не торчали кустиками; дай им волю — они и все виски покрыли бы порослью, и Цветанка подравнивала их кончики. Как и полагалось всем труженицам в лоне Огуни, она поддерживала безупречную гладкость черепа, и в этом ей пригодилась подаренная Чернавой колдовская бритва. Длинная косица спускалась вдоль её спины, а растительность на щеках она решила оставить. «На голове волос маловато — пусть хоть здесь будут», — шутила она.       Чмокнув жену в щёку, Цветанка принялась за чистку и разделку сёмги, выловленной в холодных, но изобильных водах белогорского Севера. Эту прекрасную рыбу поставляла к столу Рамут Олянка, да и семействам по соседству перепадало. Остро отточенным ножом Цветанка вспорола брюхо рыбины и ловко выпотрошила её, затем отделила голову, а после этого срезала мясо с рёбер. К делу присоединилась Нежана, тонкими и чувствительными пальчиками прощупывая куски и удаляя щипчиками оставшиеся косточки. В этом она была уже большой мастерицей. В итоге в отходы пошла голова, хвост с плавниками и костяной остов с прилипшими к нему небольшими остатками плоти. Сняла Цветанка и кожу. Со второй и третьей рыбинами она поступила точно так же; ценное и вкусное, розовое с морковным оттенком мясо легло на широкое плоское блюдо, чтобы в умелых руках Будинки стать великолепной начинкой для блинов.       — Отличная сёмушка, — похвалила Цветанка, с удовольствием разглядывая мясо и плотоядно облизываясь.       Она слопала бы его прямо сейчас сырым, да только кто ей дал бы? У Будинки не забалуешь! На кухне жена была владычицей, а Цветанка — так, на подхвате. Пользуясь тем, что любимая отвлеклась на выкладку начинки пирога на тесто, бывшая воровка решила тряхнуть стариной и исподтишка протянула загребущие когтистые пальцы к сёмге, да, видно, ловкость у них была уже не та. Будинка вскинула грозный взгляд и — шлёп супругу по руке!       — А ну, цыц! Не трожь начинку! Вот будут блины готовы — тогда и ешь, сколько влезет! — деловито и строго сказала она. И добавила с укоризной: — Для тебя ж готовлю, обжора ты эдакая! Неужто потерпеть не можешь?       Цветанка скорчила забавную обиженную рожицу, чем насмешила дочку. Нежана, стараясь не шуметь, фыркнула в ладошку, а Цветанка ей озорно подмигнула. Подхватив девочку в объятия, она принялась кружить её по кухне.       — Кто моё солнышко любимое? — приговаривала она, покрывая её лицо звонкими и крепкими поцелуями. — Кто мой лучик светлый?       Нежана была её любимицей, но от той, в честь кого была названа, взяла лишь имя, а уродилась целиком в Цветанку — с пушистыми звериными ушками и остренькими клыками, золотыми волосами и голубыми глазами.       — Что-то матушка Будинка на нас недобро поглядывает, — улыбнулась Цветанка дочке. — Похоже, сейчас она нам с тобой ещё работы задаст!       — И задам, — отозвалась Будинка. — Пшеницу для кутьи переберите-ка! Чтоб ни камушка, ни соринки не было!       Пирог уже стоял в печи, а горшку с поминальной кашей предстояло отправиться туда чуть позже, когда жар станет поменьше. Высыпая пшеницу на блюдо небольшими горками, Нежана тонким пальчиком вылавливала мусор, а Цветанка, стоя у неё за плечом, делала вид, что помогает:       — Вон, вон ещё соринку пропустила! Ага, молодец. А вон ещё камушек... Попался, негодяй!       Будинка тем временем, услышав из сада какой-то шум, выглянула в окно и ахнула.       — Это что, мальчишки огурцами кидаться затеяли? — забывшись, громко возмутилась она. — Я же им урожай собрать велела, а они чем занимаются?!       Цветанка с Нежаной дружно зашипели на неё:       — Ш-ш!       Будинка, опомнившись, ойкнула и прихлопнула себе рот ладонью.       — Ох, и впрямь — чего ж я разоралась-то? — шёпотом спохватилась она. — День Поминовения же сегодня! — И, сурово сдвинув брови, сказала уже вполголоса: — Ну, сейчас я этим безобразникам задам!       Вскоре сердитая Будинка вернулась на кухню с корзиной огурцов — тех, что уцелели, не став метательными «снарядами», а сыновья появились следом за ней с красными, получившими трёпку ушами. Возмущение Будинки было вполне справедливым: не для того, в конце концов, хозяйка трудилась, выращивая урожай, чтобы с плодами её трудов так неуважительно обращались!       — Ишь, нашли себе игрушку! — вполголоса отчитывала она мальчиков. — Вы бы ещё хлебом попробовали покидаться... Посмотрела бы я на то, как вам, обалдуям, всыплют тумаков те работяги, кто этот хлебушек выращивал, собирал, муку молол да калачи пёк! Отправляйтесь-ка, милые мои, в огуречник да потрудитесь как следует! Пока не выдернете все сорняки до последней травинки, домой можете даже не заходить! Сами попробуйте поработать да спину погнуть! Чтоб семь потов с вас сошло и коленки от усталости заныли! Может, тогда вы узнаете цену труду, бездельники!       — Матушка, сегодня же праздник! — заныл было Кудря.       — А ну, цыц! — сердито сверкнула на него глазами Будинка. — Праздник — для тех, кто вёл себя достойно и глупостями не занимался! Что встали? А ну бегом — полоть! А не прополете — праздничного обеда не получите!       Понурив головы, мальчишки отправились в огород, а Будинка присела на лавку, чтобы перевести дух. Готовить в дурном настроении не следовало, и ей требовалось время, чтобы успокоиться.       — Ну, вот что это такое? — с усталым огорчением проговорила она. — Воспитываешь их, учишь уму-разуму... А они возьмут да и отчебучат что-нибудь!.. Да не жалко мне этих огурцов, не жалко! Там ещё сто таких корзин вырастет! Обидно то, что дурь в их головах гуляет! Пока сами работать не начнут как следует — не поймут, что это такое!       Её голос под конец дрогнул, а на глазах заблестели слезинки, и она, всхлипнув, утёрла их краешком передника. Цветанка, вмиг посерьёзнев, шёпотом сказала дочке:       — Нежанушка, солнышко, давай-ка, заканчивай тут с пшеницей сама.       Подхватив жену в объятия, она отнесла её в спальню, опустила на ложе. Присев рядом, она покрыла поцелуями руки Будинки.       — Труженица ты моя милая! Голубушка родная! Тебе бы отдыхать почаще...       Обычно Будинка ранимостью и слезливостью не отличалась, в ней преобладала здравая уравновешенность, но нынешнее положение объясняло всплески её чувств. Ладонь Цветанки скользнула на живот супруги, который начинал округло выступать под передником: там уже пятый месяц подрастала младшая сестрица Нежаны.       — Полежи, моя драгоценная, отдохни, — проговорила Цветанка нежно. — Пирог в печке, а с кутьёй мы с Нежаной справимся. Чай, не в первый раз...       Будинка упрямилась, порывалась вернуться к кухонным делам, и Цветанке с трудом удалось уговорить её сделать передышку.       — Маковое зерно не забудьте положить! Да мёд сразу не кладите, а только когда горшок остынет! — не унималась Будинка, давая указания.       — Не беспокойся, моя горлинка, всё сделаем, — ласково успокоила её Цветанка. — Всё будет хорошо. Отдыхай, радость моя.       Когда она была уже в дверях спальни, в спину ей прилетело грозное предупреждение жены:       — Сёмгу для блинов слопаешь — уши оторву!       — Не трону я твою сёмгу, ягодка моя, — клыкасто рассмеялась Цветанка. — Перестань уже тревожиться и отдохни.       Будинка поворочалась, поворочалась, да и задремала. Проснулась, спохватилась, на кухню бросилась — а там уже и кутья готова, и пирог из печки вовремя вынут, не подгорел. Тесто для блинов уже подоспело, оставалось только испечь их, а сёмгу для начинки Нежана уже обжарила.       — Умница ты моя, хозяюшка, — похвалила Будинка дочку.       Цветанка — тут как тут:       — А я? Я же тоже помогала!       — И ты тоже умница, — засмеялась Будинка, почесав её покрытое золотистой шерстью ухо.       Отдых явно пошёл ей на пользу: она стала спокойной и умиротворённой, от недавней слезливости не осталось и следа. Она принялась за выпечку блинов, а Нежана с Цветанкой заворачивали в них начинку. Когда они уже заканчивали, вернулись домой мальчишки:       — Матушка, мы пропололи огуречник! Изволь сама поглядеть — ладно ли?       Блины с рыбой были готовы, и Будинка проверила качество выполненной сыновьями работы. Оставшись ею вполне удовлетворённой, она сказала:       — Ну вот, совсем другое дело! Ну что, голубчики мои, отведали труда кропотливого? Поняли, каково это? А коли бы я сейчас взяла да на чистенькие и красивые, прополотые вами грядки какого-нибудь мусора навалила? По нраву вам пришлось бы? Вот то-то же! Всё на свете, сыночки, трудом достаётся. И к плодам любого труда дóлжно относиться бережно и с уважением.       На самом деле мальчики росли вовсе не бездельниками: под руководством Цветанкиной наставницы они учились каменотёсному ремеслу и строительству, а там тоже была своя работа. Впрочем, пока ответственных заданий им не давали, они были кем-то вроде «подай-принеси»; на первых порах обучения им полагалось больше за мастерицами наблюдать да духом ремесла проникаться. Многому им предстояло ещё научиться, повзрослеть и стать серьёзными, а пока, как справедливо заметила Будинка, у них ещё ветер в голове гулял да проказливость отроческая порой прорывалась. Впрочем, юность — недостаток, который жизнь со временем неумолимо исправляет...       А сейчас мальчиков больше всего волновал вопрос:       — Матушка, а когда обедать?       — Потерпите, — ответила Будинка. — Вот в Тихую Рощу сходим, предкам поклонимся — тогда и за стол сядем.       Хоть собственных предков у них в Тихой Роще и не было, но праздник они чтили и соблюдали должным образом. А Цветанка ходила в священное место упокоения женщин-кошек, чтобы поклониться Огнемире — дочери Огуни, с которой её роднил внутренний зверь — волк. Огнемира трудилась оружейницей, а не каменщицей, но богиня-покровительница у них с Цветанкой была одна. Сказания об этой мастерице навьего происхождения жили в Белых горах и передавались из уст в уста среди тружениц молота и наковальни, но и их сёстры-каменщицы Огнемиру знали и уважали. Когда Цветанка поступила в обучение, её наставница отвела её к сосне, в которой покоилась Огнемира, и рассказала о ней. Своё повествование она завершила наставлением:       — Почитай дочь Огуни как старшую сестру, ибо у вас с нею один зверь. Равняйся на неё во всём — и в мастерстве, и в любви к нашей земле!       С тех пор в каждый День Поминовения Цветанка приходила к этой сосне, чтобы отдать дань уважения мастерице, пришедшей давным-давно из Нави, но полюбившей Белогорскую землю, как свою родину. Земля эта никогда не была суровой мачехой своим приёмным детям, даже если их природа отличалась от большинства населявших её жительниц: всех, кто искренне любил её и трудился на её благо, она принимала в своё лоно, вознаграждая ответной щедрой любовью и материнским теплом. Цветанка уже ощутила это её свойство на себе, хотя поначалу бывшей воровке и не верилось, что её здесь примут. Но её приняли, и она не ощущала себя чужой в этом прекрасном краю. Да, она не была женщиной-кошкой, внутри у неё жил волк, но никто не тыкал в неё пальцем, не травил и не относился с враждой, как не относились с враждой, к примеру, к навье Рамут. Её чтили как великую врачевательницу, и никому не приходило в голову попрекнуть её «вражеским» происхождением, потому что она неустанно, каждодневно творила добро — исцеляла хворых и спасала жизни. Брачный союз Рамут с Радимирой был наполнен огромной любовью, взаимным уважением и нежностью, а высшие силы благословили этот брак ещё и детьми — Ладой и Бенедой.       Щедры оказались эти силы и к Цветанке с супругой: одна их дочка уже вовсю помогала матушке Будинке на кухне, а вторая ещё подрастала в материнской утробе. А у Цветанки были три богини-покровительницы — Маруша, Лалада и Огунь, что являлось исключительно редким сочетанием, которого удостоились только двое — она сама и Огнемира.       Облачившись в тёмно-синий, расшитый золотом белогорский кафтан и покрыв голову барашковой шапкой, надетой чуть набекрень — с одним приоткрытым виском, Цветанка со своей семьёй перенеслась через проход в Тихую Рощу. Дети уже знали, что здесь нельзя шуметь, поэтому помалкивали и лишь с робким, зачарованным благоговением бросали взгляды вокруг себя. Их окружали величественные сосны с проступающими на стволах лицами, погружёнными в неземной покой, а в воздухе витал тонкий, горьковато-светлый дух хвойно-цветочной свежести. Земля была настолько тёплой, что детям хотелось пройтись по ней босиком, и они разулись, а обувь несли в руках.       Сосна Огнемиры стояла чуть особняком от остальных, на отдельной, густо покрытой мелкими белыми цветочками полянке. Встав напротив неё, Цветанка некоторое время задумчиво созерцала спокойный древесный лик, а потом почтительно опустилась на колено, сняла шапку и вполголоса проговорила:       — Честь и хвала тебе, сестрица Огнемира! Да не изгладится вовек добрая память о тебе, великая дочь Огуни и преданная дочь Белогорской земли!       А в это время на другом конце Тихой Рощи Чернава с дочкой Любушкой, Владислава с супругом Аральфом и Милорада собрались возле покрытого белыми шепчущими цветами холмика, чтобы почтить память воительницы, чей жертвенный подвиг в борьбе против Врага был не так широко известен, как, к примеру, подвиг Четвёрки, закрывшей Калинов мост. Имя этой воительницы было Любослава Владилична, и девы Лалады в Тихой Роще творили ей вечное поминовение. Сейчас служительницы с негромкой и нежной, журчащей ручейком песней шествовали вокруг холмика, держа в руках наполненные водой из Тиши и оправленные в золото сосуды из самого чистого белогорского хрусталя, а когда их песнопение завершилось, они торжественно и почтительно излили её на холмик.       Все три кудесницы сохраняли молодость и красу, хотя в их волосах мерцало серебро — единственное напоминание о прожитых годах. Сердцам всех троих Любослава была дорога, и когда на одну из сосен неподалёку опустился белоснежный сокол, их глаза влажно замерцали. Нет, они не позволили слезам излиться, чтобы не потревожить тихорощенский покой, но открытыми и трепещущими сердцами внимали шёпоту цветов на холмике:       «Люблю вас, родные мои».       — И мы любим тебя, Любославушка, — прошептала Владислава. — И помним.       Все, включая дев Лалады, поклонились белому соколу, а потом по очереди, опускаясь на колени, поцеловали колышущиеся чашечки цветов. Присев на траву, они провели некоторое время у холмика в тихой беседе и воспоминаниях о Любославе, а служительницы стояли на некотором расстоянии с молитвенно прикрытыми глазами и повёрнутыми к небу ладонями, и с их неприметно шевелящихся губ слетали завитки золотистой волшбы. Они продолжали совершать поминальную службу, только теперь беззвучно.       Затем все переместились к другому холмику, у которого встретили Серебрицу и Ягодку с дочками. На Серебрице был парадный мундир навьего войска, а с гладкой головы ниспадала серебристо-белокурая косица: причёску эту она носила в память о последнем отрезке земного пути своей матушки. Зеленоглазая навья обменялась с Аральфом воинским приветствием и поклонилась кудесницам, а одна из дев Лалады проронила тихо, кивая на холмик с цветами:       — Ту, чьи волосы покоятся здесь, уже нет нужды поминать среди усопших. Её душа уже с живыми, только в другом мире.       Другие служительницы, согласно кивая, улыбались.       Рамут в Тихой Роще не было, но она тоже отмечала День Поминовения. Стоя перед одинокой сосной, чей спящий лик был пересечён трещиной — следом от прижизненного шрама, она прошептала:       — Твоё сердце всегда со мной, матушка. А моё — с тобой.       С этими словами навья-целительница накрыла ладонью чудесный самоцвет, висевший на её груди. Зачерпнув из источника наполненную светом Лалады воду, она выпила одну пригоршню, а второй умыла лицо. Эта полянка была островком Тихой Рощи в Воронецкой земле.       И Радимира, и все четыре дочери стояли чуть позади врачевательницы, тоже не сводя серьёзных и торжественных взглядов с соснового лика. Конечно, Драгона с Минушью не могли не почтить память своей бабушки Северги, а их сестрицы и супруга их матушки присоединились к ним. Рядом с Драгоной стояла её жена, кудесница Светлана, держа за руку их дочурку Видимиру-Готбрунд (у девочки были два имени — белогорское и навье). Присоединившаяся к ним Чернава улыбалась, глядя на детей: её сердце согревала гордость за Светлану и Берёзку, успешно освоивших величайшее из чудес — сотворение новой жизни.       Берёзка тоже отсутствовала в Тихой Роще: основным местом памяти для неё был запечатанный Калинов мост с четырьмя огромными каменными фигурами. Именно на одну из них, озарённую ярким солнцем, и был устремлён её влажно мерцающий взгляд, а рядом с ней стояли Ратибора со Светоликой-младшей. Чтобы поддержать супругу в этот особенный день, Гледлид преодолела свою ревность к прошлому и стояла сейчас за плечом у кудесницы, держа за руку их общую дочку Лисичку — такую же рыженькую и голубоглазую, как она сама. Старшие дочки уже выросли: Ратибора управляла Заряславлем и была избрана Огнеславой в наследницы белогорского престола, а Светолика пошла по стопам Гледлид в изящную словесность и языкознание, став преподавательницей сих наук. Глядя на них, таких взрослых и серьёзных, рослых и стройных, облачённых в нарядные белогорские кафтаны, даже не верилось, что они когда-то были двумя озорницами, устроившими вечером катание с перил и помешавшими Гледлид работать.       Лисичка, глядя на огромные каменные фигуры, вдруг заплакала.       — Мне страшно, — пролепетала она. — Тут случилось... очень плохое...       Девочка всегда была очень чувствительной к тонким, потусторонним вещам, а в более юном возрасте её мучили сны о прошлой жизни, в которой она была Голубой, дочерью ведуньи Вратены. Позднее сны и воспоминания отступили, и казалось, что давняя боль забылась, но сейчас они находились на месте её гибели: ещё до подвига Четвёрки была первая, неудачная попытка закрыть проход между мирами, при которой и она сама, и её двоюродная сестрица, и мать с тёткой лишились жизни. Из всех четверых только её душа вернулась на землю и воплотилась в семье Берёзки и Гледлид.       — Лисён, всё хорошо, я с тобой, — принялась успокаивать дочку Гледлид, подхватив её на руки и прижав к себе. — Я с тобой, моя радость, ничего не бойся!       В семейной жизни отношение навьи к детям прошло большой путь развития: от сдержанной дружбы с Ратиборой и гораздо более тёплой привязанности к Светолике до самозабвенного обожания своего рыженького сокровища — младшенькой и самой драгоценной на свете Лисёнушки. Они были просто до смешного похожи друг на друга: Гледлид умиляло то, что дочка даже спать любила в хитровывернутых положениях — в точности так же, как она сама в детстве. Укладывали Лисичку как обычно — головой на подушку, а вот утром её можно было обнаружить перевернутой с точностью до наоборот. Рыжая навья смеялась: «Я так же в детстве спала!» Берёзка в ответ улыбалась: «Это потому что шило в одном месте кое-кому даже по ночам покоя не давало».       А сейчас девочку трясло, и слёзы катились по её щекам градом. Огорчённая Берёзка тоже присоединилась к попыткам её успокоить, но безуспешно. Когда они собирались сюда, кудесница сомневалась, брать ли дочку с собой; впрочем, воспоминания как будто перестали беспокоить Лисичку, и они решили, что ничего страшного не случится. Увы, они ошиблись. Видимо, сам Калинов мост хранил память о тех событиях, и чувствительная девочка уловила их.       Вдруг из земли начали показывать свои зелёные спинки уже знакомые белые цветы, и из их раскрывающихся чашечек донёсся колдовской манящий звон:       «Милая, не плачь! Иди ко мне!»       Чуть размытая, озарённая радужным сиянием светловолосая фигура улыбалась и протягивала к Лисичке раскрытые объятия. От неё исходило ласковое тепло, которое мягко и успокоительно окутывало сердце девочки золотистыми завитками, и Лисичка невольно потянулась к ней и руками, и раскрывшейся, точно цветочный бутон, душой. Неведомым образом она очутилась в этих уютных и очень бережных объятиях, и они окружили её бесконечной нежностью, а главное — пониманием. Сияющие пальцы легонько, почти невесомо касались то щёк Лисички, вытирая с них слёзы, то гладили по волосам, и по её телу разбегались тучи тёплых мурашек, которые растапливали ледяную корку боли, как весенние лучи.       «Что это за красавица ко мне пришла? — спрашивал ласковый голос, весенним ветерком смахивая с души Лисички остатки смертного ужаса и целуя её озорными искорками живительного света. — Что за чудесная девочка? Как зовут твою прекрасную матушку? Уж не Берёзка ли?»       — Берёзка, — улыбаясь, ответила Лисичка.       «Я так и думала, — сказала сияющая фигура. — У тебя её глазки... А вот волосы ты не от неё взяла».       — У меня волосы как у матушки Гледлид, — сказала девочка.       «Я знаю, что с тобой случилось здесь, детка, — мягким пёрышком коснулся сердца девочки чуть погрустневший голос. — Со мной произошло то же самое, и я понимаю, что ты чувствуешь. Не думай об этом и не вспоминай плохое, всё это уже давно прошло и никогда не повторится. Всё хорошо, милая крошка, не плачь».       — Кто ты? — спросила Лисичка.       «Ты и сама догадываешься, кто я, милая. Матушка Берёзка когда-то была моей супругой, а твои старшие сестрицы — мои дочки».       — Матушка Берёзка тоже здесь, — сказала Лисичка. — Скажи и ей что-нибудь!       «Я знаю, детка, я чувствую её. Но мне лучше с ней не разговаривать, а то она и без того вот-вот расплачется. Понимаешь, малыш, ей нужно жить дальше... Жить и быть счастливой. Она умница и воспитала чудесных дочек. И стала удивительной кудесницей. Ты тоже научишься творить множество прекрасных чудес... Ну, успокоилась? Вот и славно. Не надо плакать, иди-ка лучше к матушке Гледлид... — И фигура добавила с улыбкой в голосе: — А то она и тебя ко мне ревновать станет».       Девочка пришла в себя сидящей на земле возле колышущихся цветов, которые шелковистыми поцелуями своих лепестков щекотали ей пальцы. Сияющая фигура исчезла, забрав с собой слёзы и ужас, а чёрные щупальца давней боли отпустили душу, и она дышала свободно и спокойно.       У Берёзки дрожали губы: она поняла, чья душа разговаривала с дочкой посредством белоснежных цветочных чашечек с золотыми мерцающими серединками. Ей хотелось броситься к ним и зарыться в них лицом, но напряжённо нахмуренные брови и сжатый рот Гледлид остановили её. В конце концов, она пришла сюда, чтобы только почтить память княжны Светолики, а вовсе не для того чтобы безоглядно и отчаянно нырнуть в прошлое с головой, обделив при этом своей любовью настоящее. Кудесница мысленно направляла тёплую благодарность душе Светолики за то, что та сумела успокоить и поддержать Лисичку в непростой для неё миг, но, щадя чувства Гледлид, не стала выражать этого вслух. И где-то в глубине её души очень тихий, но ласковый голос подсказывал, что она поступает правильно. Шагнуть к цветам означало выбрать прошлое, и она осталась в настоящем — с Гледлид. Прильнув к супруге-навье, она прижалась к её плечу щекой и удержала слёзы под сомкнутыми веками.       — Обними меня, лисёнок, — прошептала она. — Прошу тебя, обними покрепче.       Руки Гледлид поднялись и сомкнулись объятиями вокруг неё. Напряжённо-суровое лицо навьи постепенно смягчалось, и они вместе наблюдали, как Лисичка гладит цветы, беззвучно шевеля губами. Дочка больше не плакала, даже улыбалась, осторожно и задумчиво вороша пальцами белые лепестки. Берёзка с Гледлид стояли в обнимку и не мешали ей предаваться этому успокоительному занятию.       По-разному у всех проходил День Поминовения — в разных местах Тихой Рощи и даже за её пределами, но вместе всех собрал гостеприимный дом целительницы Рамут. Ясный летний день плавно перетёк в тёплый солнечный вечер; если обеденные блюда отличались основательной сытностью и были даже тяжеловаты, то на вечернем столе красовалось изобилие овощей и ягод, а любители сытного ужина могли полакомиться мясными и рыбными закусками. Мучного не было, дабы кушаньями из теста не отягощать желудок на сон грядущий. Сама целительница, по-прежнему отказываясь от мяса, позволила себе немного пшённой каши с морковно-луковой поджаркой, отведала яиц с начинкой из желтков, мягкого сыра и мелко нарубленных огурцов с зеленью, а на сладкое выбрала творожную запеканку с земляникой и мёдом. Из своего питания Рамут исключала только мясо, птицу и рыбу, но не отказывалась от прочей снеди животного происхождения — масла, яиц, а также молочной и кисломолочной пищи. В её доме так питалась только она, все прочие члены её семейства были всеядными; ни своих убеждений, ни предпочтений в еде она никому никогда не навязывала.       С некоторым опозданием прибыли Леглит с её супругой Зареокой и дочкой Томилой-Роглинд. Невысокая и чуть пухленькая Зареока выглядела очаровательно в голубом с золотой вышивкой кафтанчике, надетом поверх долгополой рубашки, а её супруга-навья рядом с ней выглядела долговязой и худощавой в чёрном и строгом наряде навьего покроя. Её ноги с сухими, поджарыми икрами, обутые в туфли с блестящими пряжками, безупречно облегали белые чулки, ворот рубашки украшал пышный бант белого шейного платка, а на голове проступала коротенькая щетина: зимой она немного обрастала, а в тёплое время года предпочитала стричься наголо. Бакенбарды она отращивала также лишь к зиме — небольшие и очень коротко подстриженные.       Из всех присутствующих супружеских пар только Леглит с Зареокой долгое время оставались бездетными, поскольку маленькие дети и полноценный родительский сон — вещи трудносовместимые. А непрерывный ночной отдых для Леглит был как раз крайне важен: как и все зодчие, без восстановления сил она просто не смогла бы работать. Из любви к ней Зареока долго смирялась с таким положением вещей, но Леглит не могла не видеть, что любимая затаила в душе печаль, и её семейное счастье без детей оставалось неполным. Подумав и всё взвесив, навья-зодчий приняла решение пойти супруге навстречу, и созданное Светланой и Берёзкой чудо поселилось в утробе Зареоки. Когда дочка появилась на свет, Леглит взяла годичный перерыв в работе: имея хороший доход, она откладывала часть заработка, и весьма недурные денежные накопления вполне позволяли ей посвятить время родительству. Не желая сбрасывать все заботы о ребёнке на супругу, она участвовала в них наравне с Зареокой и даже кормила дочку грудью: молоко было и у неё. С годовалого возраста малышка стала спать всю ночь, чему весьма способствовала вода из Тиши и тихорощенский мёд, и навья-зодчий смогла наконец вернуться к работе. Она была очень востребованной мастерицей и в своём искусстве стояла на втором месте после своей наставницы, госпожи Олириэн, а когда та завершила свой жизненный путь и упокоилась в стене своего последнего творения, Леглит и вовсе стала первой.       Дети сидели за одним столом со взрослыми, а после, наевшись, убежали играть в сад. Одушевлённый дом подал хмельное — мёд-вишняк и «яблочный огонь». Рамут с дочерьми-целительницами, а также Гледлид, Леглит и Серебрица предпочитали крепкий напиток, остальные пили мёд.       — Мне приятно видеть сегодня среди наших гостей Чернаву Евтихиевну, к которой я питаю особое уважение как к основательнице лечебницы в Черноозёрске, — проговорила Рамут. — Когда я имела честь впервые в ней побывать, меня удивило то, насколько превосходно там поставлено дело. Эту чарку я поднимаю за госпожу Чернаву, а также за госпожу Владиславу, руководительницу сего прекрасного лечебного учреждения.       — Мы с Владиславой Своймировной благодарим тебя за добрые слова, госпожа Рамут, — с кивком-поклоном ответила кудесница, поднимая свой кубок с мёдом. — И не можем, в нашу очередь, не воздать должное почтение той целительской славе, которую снискала ты в Белых горах и соседних землях. Благодаря твоим неустанным трудам врачевание в Яви взлетело к небывалым высотам.       — Мне чрезвычайно лестна твоя похвала, госпожа Чернава, — поклонилась Рамут.       Застольная беседа, перемежаемая здравницами, продолжалась некоторое время весьма приятным образом, после чего Рамут с Драгоной, Минушью и Бенедой вышли в сад выкурить по трубочке бакко. Струйки дыма улетали в светлое закатное небо, розы в цветнике благоухали, а вечерние лучи озаряли кроны деревьев золотисто-янтарным светом, и целительница с дочерьми наслаждались своим перекуром. Затем Рамут с Драгоной вернулись в дом, а Минушь с Бенедой остались, чтобы выкурить по второй трубке. Они сидели на скамеечке в окружении великолепного цветника, а яблоневая крона простиралась над их головами, мирно шелестя листвой на едва ощутимом вечернем ветерке.       Сёстры были похожи, но в то же время и различались: Минушь обладала более тонкими чертами лица и изящным телосложением, тогда как Бенеде досталась волевая и тяжеловатая нижняя челюсть, широкие плечи, крупный нос с горбинкой и мрачноватые, густые брови. От своей матушки обе сестры унаследовали иссиня-чёрный цвет волос и пронзительно-сапфировые глаза. Минушь носила небольшие и короткие бакенбарды, а у Бенеды растительность на лице отличалась чрезвычайной пышностью, что вкупе с бровями и пронизывающим взглядом придавало ей несколько свирепый вид. Но это было обманчивое впечатление: нравом Бенеда обладала весёлым и живым, была остра на язык и порой отпускала язвительные шуточки. Она не являлась ни волчицей, ни кошкой, но всё же имела некоторые звериные черты в своей наружности — вышеописанные бакенбарды и удлинённые клыки.       Когда сёстры выпускали очередные струйки дыма, Минушь кого-то заметила у себя за плечом и толкнула Бенеду локтем:       — Ну-ка, соберись и подтянись! Твоя избранница идёт! — прошептала она с озорными блёстками в глазах. — И курить заканчивай... Негоже с невестой разговаривать с трубкой в зубах!       Отделившись от стайки играющих детей, к ним приближалась дочка Чернавы, Любушка. Красоту девочка унаследовала от своей матушки-кудесницы, а вот чёрный цвет косы и прозрачно-серые глаза с янтарно-огненными колдовскими искорками в глубине зрачков — от батюшки (сейчас, конечно, его волосы стали серебряными, но в молодые годы напоминали оперение ворона). Год назад Любушка на такой же семейной встрече вдруг подошла к Бенеде и заявила: «Ты — моя избранница. Когда я вырасту, я стану твоей супругой». Причём сказала она это с такой непоколебимой уверенностью, что Бенеда, ошарашенно глядя в её удивительные колдовские очи, не нашлась с ответом — это она-то, никогда не лезшая за словом в карман! Всех тогда это весьма позабавило, а сёстры с тех пор начали Бенеду дружески подкалывать по поводу «невесты». Однако шутки-то шутками, но все прекрасно знали, чьей дочкой была эта девочка, а это значило, что в ней пряталась очень большая колдовская сила. Кое-какие чудеса она уже проделывала, и это выглядело весьма многообещающе; так может быть, будущая кудесница что-то предвидела своим юным, но уже прозорливым умом? Чернава лишь улыбалась и хранила загадочное молчание по этому поводу, что только подогревало всеобщее любопытство и догадки.       — Не обо мне ли вы говорили? — подойдя, спросила девочка.       В её голосе будто серебристая капель перезванивалась, и в воображении сразу всплывали образы первоцветов — нежных и светлых подснежников, пушистой сон-травы, голубых пролесок, жёлтого гусиного лука, медуницы, мать-и-мачехи... Вся весенняя сила земли дышала в ней свежестью и чистотой.       — Совершенно верно, милая, — ответила Минушь с улыбкой. — Бенеда только что призналась, что очень по тебе соскучилась. А ещё она, увидев тебя, сказала, что сегодняшний прекрасный вечер с твоим появлением приобрёл ещё большее очарование!       — Что ты мелешь?! Не говорила я такого, — сдавленно прошипела Бенеда.       Любушка перевела на неё испытующе-вопросительный взгляд своих чудесных чистых глаз с волшебными искорками; казалось, отрицание Бенеды её огорчило, и её губки дрогнули.       — В самом деле? Ты такого не говорила? Зачем же тогда Минушь сказала неправду?       Бенеда ёрзала на своём месте в совершенной растерянности: в голове звенела пустота, нужные слова просто разбежались от неё, как тараканы. Вытряхнув трубку и сунув её в кожаный чехольчик на своём поясе, она чувствовала себя внезапно отупевшей — так на неё воздействовали мягкие чары этого юного создания. Обездвиженность мозговых извилин, онемение языка, учащённое сердцебиение, холодные ладони... Как бы она ни отмахивалась от шуточек по поводу их с Любушкой якобы «помолвки», сколько ни твердила, что это всего лишь детская прихоть, блажь, которую девочка вбила себе в голову, и серьёзно к этому относиться не стоит, сейчас перед самой собой она отрицать не могла: эти чары не были выдумкой, они существовали. Какая-то ласковая, но непреодолимая сила скрывалась в этих янтарных искорках, и всякий раз они зажигали в сердце огонёк необъяснимого томления.       — Кхм, — откашлялась Бенеда. — Минушь не солгала, милая Любушка. Сегодняшний вечер чудесен, но ты делаешь его... поистине волшебным.       Она сама не знала, какая сила сорвала эти слова с её языка: казалось, они сами выскочили озорными воробушками, которых уже не поймаешь. А глаза Любушки засияли тёплым вечерним волшебством, от которого и сердцу заядлой холостячки стало вдруг тепло и сладко.       — Я тоже по тебе соскучилась, — сказала девочка, садясь рядом.       Её взгляд шаловливо заискрился, пальчик нарисовал в воздухе золотую завитушку, и из волос Бенеды полезли цветы, оплетая её голову венком. Между цветами показались и алые ягодки земляники, и Минушь не удержалась от замечания:       — Вот это я понимаю — плоды раздумий! В самом буквальном смысле. Поздравляю, сестрица, содержимое твоего черепа весьма... э-э, плодородное! — И она, принюхавшись, добавила: — Мне это чудится, или впрямь навозцем попахивает?       — Ты хочешь сказать, сестрица, что у меня в голове дерьмо? — прорычала Бенеда по-навьи, чтобы девочка не слышала грубых выражений.       — Ну что ты, дорогая! — с невинным видом вскинув брови и в знак искренности прижимая ладонь к сердцу, воскликнула Минушь на том же языке. — Это было лишь сравнение, образное выражение! Ведь как известно, нет более плодородного удобрения, чем навоз, а значит, твой мозг подобен самой тучной и богатой почве — в нём созревает роскошный урожай самых светлых и дельных мыслей! Клянусь священной селезёнкой Махруд, именно это я и хотела сказать!       Бенеда, трепеща ноздрями, сопела и едва сдерживала рык. Они с сестрой поменялись местами: теперь Минушь сыпала шуточками, а она сама кипела от ярости, не в силах дать достойного словесного отпора. Способность Бенеды к острословию куда-то испарилась под взором колдовских очей Любушки, и она смогла только хрипло прорычать:       — Убери эту... растительность! Моя голова — не грядка и не цветник!       — Ну, хорошо... Если тебе не нравится — сейчас уберу, — сказала девочка, огорчённая тем, что созданная ею красота не пришлась по душе своей носительнице.       Мановение юного колдовского пальчика — и цветы с ягодками исчезли, но волосы Бенеды завились какими-то совершенно безумными кудряшками и встали вокруг её головы пушистым шаром. Минушь, задавив ладонью смешок-хрюк, под испепеляющим взором сестры постаралась придать своему лицу невинное выражение.       — Ой, — смутилась Любушка, прижав пальцы к губам. — Прости, я немножко перепутала волшбу.       — А что? Тебе идёт, сестрица, — заметила Минушь медово-сладким голосом, но пляшущие в её зрачках огоньки озорства выдавали её с головой. — Сия причёска как нельзя более точно отражает твой страстный нрав!       — Верни всё как было! — сверля Любушку негодующим взглядом, проскрежетала зубами Бенеда.       Но девочке не сразу удалось вернуть её волосы к первоначальному состоянию. На голове Бенеды по очереди возникал то хвойный лес с торчащей мордочкой ёжика, то птичье гнездо с галдящими птенцами, то лезли во все стороны усатые огуречные плети... Наконец она нашла нужную волшбу, и неуместные чудеса пропали, а внешность Бенеды пришла в свой обычный вид.       — Знаешь, а гнездо мне больше нравилось, — сказала Минушь, с сомнением теребя подбородок и качая головой. — Единство с природой, естественная красота и всё тому подобное...       — Ты закроешь свой рот или нет? — рявкнула Бенеда по-навьи. — Или сейчас чья-то задница встретится с моим сапогом!       — Всё-всё-всё, ухожу-ухожу, — примирительно выставив вперёд ладони, поднялась на ноги Минушь, а её глаза шаловливо сузились в искрящиеся смехом щёлочки. — Воркуйте тут, не буду вам мешать! — И, мечтательно вскинув взгляд к небу, она вздохнула: — Ах, любовь!..       И, заметив, что Бенеда уже озирается в поисках тупого тяжёлого предмета, она поскорее скрылась из виду.       — Почему ты сердишься? — спросила Любушка. — Разве я говорю или делаю что-то очень плохое?       Бенеда испустила усталый вздох, про себя мучительно подыскивая слова. Не хотелось обижать девочку резкостью и грубостью, ведь она — как весенний цветочек, нежная и чистая... Если сказать честно, положив руку на сердце, Бенеда никогда не видела более очаровательного создания, чем Любушка. В ней была заключена чарующая, светлая красота, а от одного взгляда её прозрачных и ясных глаз все колкие, язвительные слова съёживались, не добравшись до языка. При ней не хотелось ни сыпать остротами, ни умничать, ни напускать на себя насмешливый вид... Всё это казалось ненужным и глупым, бессмысленным. К чему пыжиться, строя из себя остроумную особу? Кривляться, скрывая за маской ехидства своё истинное «я», на самом деле весьма чувствительное и ранимое? Наверно, Бенеда носила своего рода защитный панцирь, и он так с нею сросся, что обнажение её настоящего нутра было весьма болезненным. Но ясные глаза Любушки проникали под эту броню очень ласково и мягко, они не причиняли боли и прикасались к съёжившемуся под стальной оболочкой «я» легче и нежнее пухового пёрышка.       — Послушай, зачем тебе нужно было говорить, что я — твоя избранница? — устало выдавила из себя Бенеда наконец. — Теперь надо мной смеются и хохмят все кому не лень... Разве ты сама не видела только что, как Минушь потешалась? А я чувствовала себя полной тупицей и даже толком ответить не могла!       Любушка смотрела на неё без тени насмешки, спокойно и ласково.       — А как ты думаешь, всегда ли приятно людям твоё острословие? Не обижают ли их некоторые твои шутки? Может, ты делаешь им больно, не замечая этого? Шутить над другими тебе забавно, но тебе не нравится, когда шутят над тобой. Ты побывала по другую сторону, только и всего. Может, здесь есть над чем задуматься?       — Ты меня воспитывать собралась? — огрызнулась Бенеда. — Знаешь такую пословицу — «яйца курицу не учат»? Нашлась учительница...       — Я не сказала тебе ни одного грубого слова, но ты мне грубишь в ответ, — проговорила девочка с грустноватым терпением. — Тебя что-то задело, и ты показываешь зубы... Ты просто защищаешься от того, что тебе неприятно. Но иногда нужно принять даже неприятное, потому что в этом может оказаться зерно пользы или правды.       Бенеда, насупившись, скрестила руки на груди и делала вид, что её очень привлекала красота цветника.       — И в кого ты такая умная уродилась? — буркнула она. — Сама от горшка два вершка, а взрослых поучать берёшься...       Впрочем, ответ на вопрос «в кого» был очевиден, и Любушка улыбнулась.       — Не смотри на мой внешний вид, — сказала она. — Я только кажусь маленькой. Мудрость не всегда зависит от телесного возраста или учёности. Есть ещё возраст души. Я родилась на земле не в первый раз... Того, что было до моего рождения, я не помню, но иногда знания просто берутся в моей голове словно бы ниоткуда, хотя по возрасту я как будто и не должна ещё этого знать. Но почему-то знаю и всё. Матушка и батюшка говорят, что это — опыт души.       Бенеда искоса бросила взгляд на девочку. Ей действительно порой казалось, что она совсем не с ребёнком разговаривала, что из глаз Любушки на неё смотрела взрослая женщина, причём намного, намного старше её самой.       — А на шуточки не обращай внимания, — сказала Любушка, сияя солнечной улыбкой во взгляде. — Я ведь правду сказала, ты и впрямь моя избранница. Просто время нашей свадьбы ещё не пришло, нужно подождать несколько лет. Я приоткрыла тебе завесу будущего, но это не помешает свершиться тому, что суждено. То, что я так поступлю, тоже было вплетено ниточками судьбы в полотно бытия. Пойдём! Я покажу тебе одно очень важное место.       Бенеда, повинуясь мягкому, но настойчивому влечению руки девочки, шагнула в проход и очутилась под огромным дубом, росшим на покрытом зелёным ковром травы пригорке. Он был настолько велик, что они с Любушкой казались крошечными букашками под ним, а закатные лучи мягко озаряли его необъятную крону.       — Этот дуб — Древо Любви, — сказала девочка, не выпуская руки Бенеды из своей. — Много веков назад мой батюшка опустил в землю маленький жёлудь, но в нём было заключено так много любви, что хватило бы на целый мир! И выросло это дерево. Оно стало особенным для моей матушки и до сих пор очень много значит для неё.       Под Дубом стояли каменные плиты с высеченными на них надписями, а у подножья каждой возвышалось по небольшому холмику, покрытому белыми цветами. Цветы чуть колыхались и будто целовались друг с другом своими головками. Подведя Бенеду к одной из плит, Любушка сказала:       — Здесь покоится прядка волос князя Всеслава Владилича, первого супруга моей матушки. Их любовь была тесно связана с этим Дубом... Всеслав Владилич — человек необычной судьбы, он рождался и умирал дважды. В первый раз — как княжна, а затем и княгиня Всеслава Владилична, а во второй — уже в мужском облике.       Они перешли ко второй плите, и девочка продолжила свой рассказ:       — А здесь — прядка волос Добруни. Эта девушка своим самоотверженным сердечком спасла сердце Любославы Владиличны, сестры Всеслава Владилича... А вот и она сама — третья.       Они присели на траву, и Любушка уже подробнее рассказала обо всех троих, а также о борьбе с Врагом, в которой участвовали её родители, посвятив этому целые десятилетия своей жизни. Поведала она и о вкладе Любославы Владиличны в эту борьбу — о щите для сердца кудесницы Чернавы, благодаря которому оно уцелело и не износилось преждевременно под вражеским лучом.       — В День Поминовения все навещают места упокоения своих предков, у каждого они свои. У меня тоже есть такое место, — подытожила Любушка. — И оно — здесь, под этим Дубом. В нём — часть жизни моей матушки, а значит, и часть моего прошлого, которое я должна знать и помнить. Мне хотелось, чтобы и ты с ним познакомилась, поэтому я и привела тебя сюда. А теперь давай-ка подойдём к Дубу...       Она встала, а по её примеру и Бенеда приблизилась к необъятному стволу могучего дерева.       — Приложи к нему ладонь, — сказала Любушка.       — И что будет? — двинула бровью Бенеда.       — Ничего плохого и страшного, поверь, — прозвенел серебряным колокольчиком смех девочки.       Когда их ладони коснулись дубовой коры, крона ожила, зашелестела и зазвенела, осыпав их звездопадом золотых искорок, а потом всё дерево до самой макушки озарило переливчато-радужное сияние. Ощутив безымянным пальцем сильное тепло, Бенеда глянула и обомлела: на её руке горело золотым светом кольцо с филигранным узором, в тонких жилках которого перетекало мерцающее колдовское сияние. Точно такое же кольцо появилось и у Любушки.       — Это ещё что такое? — пробормотала Бенеда.       — Теперь мы с тобой помолвлены по-настоящему, — улыбнулась Любушка.       — То есть — всё, я попалась? От свадьбы не отвертеться? — вяло попыталась съязвить Бенеда.       Девочка снова рассыпала блёстки мягкого, колдовского смешка.       — Скажи, что ты чувствуешь в своём сердце? Разве тебе хочется убежать от меня подальше и забыть, как страшный сон?       Глядя в её сияющие тёплой солнечной нежностью глаза, Бенеда не могла такого сказать. Совсем не бежать прочь ей хотелось, а остаться и утонуть в этой мягкой, околдовывающей бездне.       — Нет, Любушка. Ты — не страшный сон, а прекрасная действительность, — сорвалось с её губ.       А следом за этими словами Бенеда прильнула целомудренным поцелуем ко лбу девочки: ничего иного пока не могло быть, время ещё не настало. Свершившееся чудо непоседливым солнечным зайчиком прыгало в её груди, щекоча своими лучиками, но ей ещё до конца не верилось в него. Ведь смешно подумать: у неё, завзятой холостячки — невеста! И не совсем обычная — маленькая девочка с глазами взрослой женщины.       Шаг в проход — и они снова очутились в саду. Любушка, на прощание сжав руку Бенеды, убежала к своей матушке, а теперь уже бывшая холостячка потрясённо опустилась на лавочку. Нащупав на поясе чехольчик, она вынула трубку, набила её измельчённым листом бакко и закурила. Выпуская дым к озарённой закатом кроне яблони, она всматривалась в кольцо у себя на пальце и время от времени озадаченно хмыкала.       Вскоре показалась Минушь. Она пришла, чтобы позвать сестру на ещё одну чарочку «яблочного огня», поскольку застолье ещё не закончилось; увидев выражение лица Бенеды, она не удержалась от шутливого замечания:       — Уж не поссорилась ли ты со своей избранницей, дорогая? Неужели помолвка разорвана?       Бенеда сверкнула холодными сапфирами глаз из-под сдвинутых бровей:       — Не советую зубоскалить по этому поводу, сестрица. А если ты скажешь хоть одно неподобающее слово в сторону Любушки — тебе не поздоровится, обещаю. Ещё одна дурацкая шуточка — и я вызову тебя на поединок, невзирая на наше родство.       Брови Минуши сперва недоуменно вскинулись, потом озадаченно сдвинулись.       — Что это с тобой, сестрица? Ты и впрямь сама не своя...       Бенеда подняла руку с кольцом и показала ей.       — Любушка — моя избранница. По-настоящему. Как только она войдёт в брачный возраст, она станет моей женой. И шуточки тут неуместны.       — Ну-ка, ну-ка... — Минушь бросилась к сестре, села рядом. — Позволь-ка глянуть поближе!       Бенеда разрешила ей рассмотреть кольцо с мерцающим колдовскими искорками филигранным узором. Разглядев его со всех сторон, Минушь наконец подняла удивлённый взгляд, в котором всё ещё отражались его искорки.       — Так что же — это всё правда, что ли? — пробормотала она.       Бенеда кивнула. Минушь ошеломлённо потеребила себе бакенбарды, потёрла подбородок и проговорила:       — Вот это да!.. Угораздило же тебя, сестрица! Но как? Она ведь ещё ребёнок!       — Через восемь лет уже не будет ребёнком, — сухо ответила Бенеда. — И давай закончим на этом.       Ей просто не хотелось открывать душу нараспашку и выпускать наружу чудо, поселившееся в груди. До стиснутых зубов не хотелось, чтобы над ним потешались, относились с усмешкой и без должного уважения, поэтому она и не вдавалась в подробности. Не всякий мог это понять, да и стоило ли тратить силы души на разъяснения? На её уста словно лёг невидимый маленький пальчик, призывая ограждать чудо от посторонних и досужих взглядов. Кольцо пусть разглядывают сколько угодно, а вот чудо в груди — не для чужих глаз.       Глубокой ночью, когда Белогорская земля погрузилась в сон, на траву Тихой Рощи неслышно ступила нога в чёрном сапоге. Черные перья плаща шелковисто мерцали в мягком тихорощенском свете, а на могучие плечи падали серебристые пряди волос.       Навстречу гостю вышли девы Лалады. С низким поклоном они журчащими, нежными голосами произнесли:       — Да пребудет с тобой свет Лалады, владыка Ворон!       Высокая, широкоплечая фигура в плаще из перьев остановилась и поклонилась в ответ. Задумчивые прозрачно-серые глаза обводили взглядом ночное тихорощенское пространство, и в них отражался его никогда не меркнущий свет.       За века, проведённые в затворничестве, он настолько отвык от людей, что не очень-то и стремился к ним вернуться. Одиночество в колдовском чертоге наложило на него неизгладимый отпечаток, и люди теперь казались ему несуразными и шумными, суетливыми до ряби в глазах и громкими до головной боли. Для каждодневного общения ему хватало драгоценной супруги и любимой дочери, но всё же он был рад возможности иногда выходить в мир, оставленный им так давно. Он был счастлив вдыхать настоящий ветер полной грудью, видеть свет звёзд и солнца, слышать шум воды и пение птиц, поэтому если он и выходил, то в безлюдные места, чтобы насладиться природой — настоящей и живой, а не воссозданной колдовским способом в чертоге. Кусочек этой природы в виде леса, окружавшего его чертог, был в его распоряжении и прежде, но ему не хватало простора и разнообразия.       Именно по земле, по природе он соскучился больше всего. По настоящему, бескрайнему небу, по горным вершинам, по водопадам и озёрам. Ступая по тихорощенской траве, он впитывал хвойную свежесть воздуха и слушал ласкающий сердце покой этого места. А вот и наполненная сладким земляничным духом полянка, на которой стояла поистине исполинская сосна... Князь Ворон помнил её обитательницу: когда-то она была супругой его дочери Свободы. Он знал её ещё живой, неутомимой труженицей молота и наковальни, слышал её голос и любовался её рабочими руками. Теперь она вкушала свой тихорощенский покой, душой пребывая с Лаладой.       Уже не существовало на земле яблони, которую Свобода со Смилиной посадили вместе, и под которой душа его дочери отлетела от тела той достопамятной холодной ночью в конце весны. Впрочем, стоило ли вспоминать печальное прошлое? Его родная девочка вернулась к нему, своим живительным именем отомкнув двери его собственноручно созданной тюрьмы.       О судьбоносности её имени он много размышлял. Кто же подсказал, кто нашептал это имя сердцу её родительницы Сейрам? Наверно, её собственная свободолюбивая природа. Яркой звёздочкой вспыхнуло это имя много веков тому назад и вплелось в узор полотна бытия, чтобы сейчас, спустя много столетий, покончить с узами его отшельничества и вернуть ему простор родной земли, вольное небо и торжествующее, победоносное солнце.       Но сколько ему осталось наслаждаться ими? Многолетняя борьба с Врагом не прошла для князя Ворона бесследно: он потратил очень много сил и больше не был бессмертен. Изначально он был задуман именно как бессмертное существо, но война с Врагом не обошлась ему даром. Глядя на спящие тихорощенские сосны, он размышлял о том, как и сам однажды станет могучим деревом посреди своего чертога и уснёт, а вместе с ним и его обиталище погрузится в сон... Когда этому предстояло случиться? Оставшегося века ему должно было хватить, чтобы вырастить дочь, увидеть её детей, её внуков и даже правнуков. По сравнению с той бездной лет, которую он уже прожил, это было ничтожно мало, но по меркам человеческой жизни — весьма неплохой срок.       Его супруге Чернаве предстояло сделать выбор: жить дальше без него или прильнуть к нему, заснувшему в дереве, и тоже погрузиться в покой, очень похожий на тихорощенский. Что она выберет? Наверное, пока не стоило так далеко загадывать. Пока им предстояло жить и любить.       Князю Ворону не удалось скрыть эти мысли от возлюбленной. Обернувшись от одной из сосен, которую он рассматривал, он увидел Чернаву, стоявшую с влажно мерцающими глазами. Шагнув к жене и подхватив её в объятия, он ласково прошептал:       — Я с тобой, моя горлинка родная. Мы всегда будем вместе. Пойдём домой.       Дома их ждал тёплый и безмятежный покой детской, где в своей кровати с балдахином на столбах, увитых плетистыми розами, сладко спала Любушка. Склонившись над дочкой, князь Ворон с любовью во взгляде созерцал её отдых, а потом, заметив кольцо на её пальчике, переглянулся с Чернавой. Кудесница в ответ на его вопросительный взгляд кивнула.       Любушка росла не по годам мудрой девочкой. Она делала большие успехи в колдовском искусстве и порой действительно как будто припоминала какие-то знания и опыт из предыдущей жизни. Иногда она играла и предавалась ребячеству в соответствии со своим юным возрастом, но порой разговаривала и рассуждала, совсем как взрослая. Событий прошлой жизни она не помнила, но наработанный опыт души никуда не делся и давал свои плоды. Её почти ничему не приходилось учить, она словно вспоминала то, что знала прежде. У неё были почти по-взрослому устоявшиеся взгляды, собственное мнение и на редкость зрелые убеждения.       И — да, новое имя ей гораздо больше подходило. Старое отработало и отслужило своё, а с новым она взошла на новую ступень бытия.              

*

             Дуб тихо шелестел в солнечных лучах, покачивали головками белые цветы на холмиках у подножий каменных плит, а высокая и стройная черноволосая красавица смотрела в зеленеющую даль. Её коса цвета оперения ворона была оплетена колдовским вьюнком с белыми цветами, плети которого свивались вокруг её головы в живую цветущую корону, а в ушах мерцали серёжки в виде золотых ольховых шишечек.       Взгляд прозрачно-серых глаз красавицы разглядел кого-то и вспыхнул радостными огоньками в зрачках, но девушка сделала вид, будто ничего не замечает и просто любуется колышущимися на ветру кронами далёких деревьев. Вид с пригорка и впрямь открывался живописный.       Она пребывала в своей напускной созерцательной рассеянности, пока её не окликнули:       — Любушка!       Бенеда подошла и с нежностью завладела рукой девушки. Повернувшись к ней, Любушка уставилась на неё с удивлением и заморгала, а потом нахмурилась: бакенбарды исчезли, Бенеда щеголяла гладко выбритыми щеками. Без растительности она выглядела почти неузнаваемо, и казалось даже, что добрая половина её диковатого звериного обаяния, роднившего её со знаменитой тёзкой и родственницей из Нави, куда-то испарилась.       — Зачем? — огорчённо вырвалось у девушки. — Мне нравилась твоя шёрстка на щеках!       — Тебе просто непривычно, моё солнышко. — Бенеда прильнула к щеке Любушки губами, ласково потёрлась носом о её носик. — Ничего, привыкнешь.       — Ну уж нет! — воскликнула девушка. — Даже не подумаю!       Взмах колдовского пальчика — и на щеках Бенеды полезла зелёная щетина, которая спустя несколько мгновений превратилась в густые заросли цвета сосновой хвои. Бенеда, достав из чехольчика на поясе карманное белогорское зеркальце, сперва вытаращила глаза, а потом перевела прищуренный взгляд на Любушку.       — Нет, милая, не говори мне, что ты перепутала волшбу! Ты уже искусная кудесница, так что в эти сказки я не поверю! Ты нарочно, да?       Любушка изо всех сил прятала улыбку, но шаловливые искорки в глазах и смешливые ямочки на щеках выдавали её с головой.       — Ах ты, озорница! — Бенеда сжала её в объятиях и прорычала на ушко: — Буду тебя тискать и щипать за попу, пока не исправишь!       Пригорок осыпали озорные бубенчики девичьего смеха, который оборвался, заглушённый поцелуем. Что ж, Дубу было не впервой становиться молчаливым свидетелем страстных объятий, вот и сейчас он укрыл своей кроной слившихся друг с другом влюблённых.       Они сидели на траве, прислонившись к стволу Дуба и тесно прильнув друг к другу. Бенеда прижимала к себе растрёпанную, зацелованную и разрумянившуюся Любушку. Блуждая губами по её рдеющей щёчке и обдавая её горячим дыханием, она проговорила:       — Ну, так что же? Исправляй уже своё баловство, шалунишка... Не буду же я с такой «красотой» на людях гулять!       — А зачем ты, не спросив меня, побрилась? — надулась девушка. — Тебе так совсем не идёт! Мне не понравилось!       — Совсем-совсем не понравилось? — Бенеда, вскинув брови виновато-жалобным домиком, изобразила раскаяние.       — Нисколечко. — Любушка, опять надувшись, отвернулась.       Но улыбчивая ямочка на её щеке так и манила, и Бенеда прильнула к ней губами.       — Если честно, радость моя, у меня были сомнения, пойдёт ли мне так... Сестрице Минуши, например, хоть так, хоть эдак хорошо... Она то бреется, то отращивает. Я у неё спросила совета, а она мне: «Не попробуешь — не поймёшь!»       — Нашла с кем советоваться! — хмыкнула Любушка, блеснув из-под густых ресниц смеющимся взглядом. — Она и про гнездо на голове тебе говорила, что ей, мол, нравится... Помнишь?       — Да уж сестрицу-то свою я знаю, как облупленную, — засмеялась Бенеда. — И вижу, когда она прямо говорит, а когда подкалывать да насмешничать изволит... Не шутила она, сказала как есть. Ну, так что же, озорница моя? Я больше не стану бриться, коли тебе не нравится, только верни мой природный цвет!       Любушка с притворно-усталым вздохом взмахнула пальцем — дескать, ну ладно, так уж и быть, уговорила! Бенеда тут же взглянула на себя в зеркальце и удостоверилась, что всё стало в полном порядке.       — Ладно, горлинка моя, наказала ты меня, я урок усвоила. Признаю, это была плохая и сомнительная затея... Но у меня есть к тебе ещё один очень важный вопрос. — Бенеда поймала подбородок Любушки пальцами и заглянула в её глаза серьёзно и нежно.       Та засияла тёплыми лучиками солнечной улыбки во взгляде.       — Какой же?       Бенеда, завладев её рукой с кольцом, прильнула поцелуем к пальцам. Мерцая пристальной нежностью в глазах, она проговорила:       — Когда я в первый раз услышала от тебя, что я — твоя избранница, я не поверила своим ушам и внутренне посмеялась... Подумала — ну, детская прихоть, шутка... А оказалось — совсем не шутка. Ты — самая удивительная и невероятная на свете девушка с мудрой душой. Я люблю тебя, кудесница моя прекрасная. Тогда я даже представить себе не могла, что смогу так полюбить... Мне пришлось долго ждать этого мгновения, но теперь я могу сказать тебе эти слова на самых что ни на есть законных основаниях. Любимая, ты согласна стать моей женой?       Глаза Любушки влажно замерцали, губы тронула задумчиво-нежная улыбка, а на щеках вскочили ласковые ямочки. Подняв руку с кольцом, она проговорила:       — Мой ответ я дала тебе восемь лет назад.       — И всё же я хотела бы услышать его сейчас. — Бенеда коснулась её губ дыханием, любуясь ею мечтательным, зачарованно-влюбленным взглядом.       Любушка, уткнувшись в её лоб своим, сделала глубокий вдох, затрепетала ресницами и испустила из своих губ дуновение живительного весеннего ветерка, которое коснулось сердца Бенеды и окутало его тёплыми мурашками:       — Да.       Поцелуй соединил их, а Древо Любви шелестело над их головами и роняло со своей листвы звездопад колдовских искорок.                            23 июня 2024 — 10 марта 2025 г.