Дочери Лалады. Кудесница Чернава (ДВУХТОМНИК)

      Вечерние лучи озаряли кроны садовых деревьев, благоухали розы в цветнике, а Берёзка сидела на скамеечке под вишнями. До соблазнительных и крупных, тёмно-красных плодов было рукой подать, отягощённые урожаем ветви свешивались прямо над её головой, но молодая кудесница как будто не замечала их. Она смотрела куда-то в вечернюю облачную высь, и на её лице то подрагивала улыбка, то струились ручейки слёз.       Ратибора со Светоликой-младшей, отобедав, унеслись по своим молодым делам; до обеда девочки-кошки занимались учёбой во дворце Огнеславы, а потом у них было свободное время. Они могли рыбачить, охотиться, лазать по горам и бродить по лесам, собирать грибы и лесные ягоды, плавать, бегать и всячески резвиться. Особенно в подвижном времяпрепровождении нуждалась шестилетняя Светолика: если она не набегается всласть и не устанет как следует, то её и спать не загонишь. Впрочем, старшей Ратиборе, которой уже исполнилось двенадцать, тоже требовалось куда-то выплеснуть скопившуюся внутри кошачью силушку. Во дворце Огнеславы она постигала не только науки, но и обучалась ратному искусству; для своего возраста она уже недурно владела мечом и метко стреляла из лука, а в росте давно обогнала Берёзку. Знания она впитывала жадно и своей чрезвычайной способностью к наукам пошла в свою знаменитую, но, увы, рано ушедшую родительницу.       Обе девочки-кошки были дочками княжны Светолики, но с той лишь разницей, что Ратибора появилась на свет из утробы Лугвены — ныне покойной возлюбленной неугомонной и любвеобильной княжны, а Светолику-младшую выносила и родила сама Берёзка. Младшая дочка своей родительницы-кошки не знала, поскольку родилась уже после её гибели на Калиновом мосту.       Берёзка не делила дочек на родную и приёмную, любила обеих одинаково, тем более что в лицах обеих проступало ошеломительное сходство с княжной. Не забыла молодая кудесница свою синеокую ладу, да и как забудешь, если над головой раскидывалось небо цвета её глаз? Наверно, невозможно до конца избыть боль утраты, можно лишь научиться жить с ней, и сию горьковатую науку Берёзке пришлось поневоле постигнуть. Но не замкнулось её сердце в своей скорби навеки, и она уже три года была обожаемой супругой рыжей навьи Гледлид — учёной мастерицы в области языкознания, изящной словесности и стихосложения. Гледлид получала недурное жалованье на службе в белогорской книгопечатной палате и была собирательницей устного народного творчества, а также сочиняла сказки, которые, впрочем, сама предпочитала называть философскими притчами. Кроме того, писала она стихи и поэмы, а также время от времени выпускала научные труды в области словесности.       Работала навья очень много, страстно и увлечённо, но и у Берёзки дел хватало. В Белых горах садовых кудесниц было немало, но Берёзка, владея особой волшбой, превосходила их всех в искусстве растениеводства. Она трудилась в питомнике при знаменитом саде княжны Светолики под Заряславлем, где проводила волшебные опыты и выращивала саженцы новых разновидностей и сортов растений. Также она «приручала» прихотливые растения из других земель и краёв, делая их пригодными для выращивания в Белых горах и соседних княжествах. Благодаря её трудам и колдовскому искусству в садах распространилась сирень и теплолюбивый жасмин, лилия, садовый тюльпан, а в высокогорных областях успешно прижилась тэя — вечнозелёный кустарник, напиток из листьев которого очень любили навии. Также Берёзка ставила опыты по выращиванию на юге Белых гор персиков и абрикосов, намереваясь придать им морозостойкость и распространить повсеместно.       Свой собственный сад молодая кудесница содержала в образцовом порядке. Ещё будучи беременной Светоликой-младшей, она немного обучила садовой волшбе Гледлид, и та сама высадила здесь первые деревца и молодые кусты. Благодаря ускоряющему воздействию волшбы сад великолепно разросся в кратчайшие сроки, а чтобы попасть к себе на работу, Берёзке всего-то нужно было перейти по мосту на другой берег реки, огибавшей сад Светолики с питомником.       Покачивались в закатных лучах глянцевые, тяжёлые и яркие, налитые кисловато-сладким соком вишенки, чирикали в кронах деревьев птахи, а жабы прятались во влажных укрытиях вокруг садового прудика с кувшинками и ждали ночи, чтобы выйти на охоту. Слизняков, различных жуков и прочих вредителей они истребляли весьма рьяно, поэтому Берёзка очень привечала этих садовых помощников и делала для них домики из глиняных горшков, а также прогоняла ужей, которые вечно норовили жаб слопать. Жабы благоденствовали и размножались. Вокруг пруда росли кусты малины с очень крупными и сладкими ягодами, вдоль кромки берега благоухала водная мята и радовала глаз жёлтыми цветами купальница, а на мелководье наряду с кувшинками весьма недурно себя чувствовали водокрас и стрелолист.       Отчего же Берёзка не замечала прекрасных вишенок у себя над головой и улыбалась сквозь слёзы? Сегодня в неё вошёл Плод Древа Любви, а вместе с ним и знание... Она узнала, а точнее, вспомнила, кем ей приходились Чернава и князь Ворон, в чьём колдовском чертоге она побывала; после они с Чернавой навестили лесной домик, где Берёзка увиделась с Цветанкой после долгой разлуки и встретилась с сестрицей Светланой. Это был день, чрезвычайно насыщенный чувствами и переживаниями, которые всё ещё не отпускали её, бушевали внутри светлым вихрем и клокотали в сердце, заставляя то улыбаться, то плакать.       О том, что им предстоит разлука, а спустя время — воссоединение, Чернава Берёзку предупреждала ещё в Гудке, незадолго до свадьбы с Первушей. Кудесница «умерла» для жителей Гудка и исчезла, но Берёзка знала, что это — не прощание навек, что впереди будет встреча. Многое произошло в её жизни за это время: она успела дважды овдоветь, потерять одно дитя и родить Светолику-младшую, а её колдовская сила раскрылась и расцвела. Помнила Берёзка и слова Чернавы:       «Прошу тебя только об одном: не расставайся со своим чудесным платком никогда! Его соткал тот, кому ты очень дорога, и в его серебристые нити вплетена любовь его создателя».       Вот этого-то создателя Берёзка и увидела воочию в чертоге, и это была поистине потрясающая, полная бурных чувств встреча! Прильнув к груди князя Ворона, она разревелась, как девчонка, и долго не могла успокоиться, а под сердцем тепло ёкал сияющий сгусток знания. Она мгновенно узнала своего духовного родителя, но не глазами, а душой: это были те же самые любящие объятия, которые она всегда чувствовала, набрасывая себе на плечи платок, — надёжные, тёплые, нерушимые. Память об отрезке пути до воплощения раскрылась в ней радужно мерцающим хрустальным цветком, и Берёзке казалось, будто к ней вернулась огромная, давно утраченная часть её самой. Воссоединение с этой частью было волнующим и прекрасным, буря чувств бушевала в ней, заставляя её рыдать сквозь смех и смеяться сквозь слёзы.       В лесном домике, окружённом старыми могучими деревьями, две сестрицы-кудесницы наконец-то воссоединились, будучи во плоти. Расстались они ещё в свою бытность сгустками колдовской силы в утробе матушки Чернавы — серебристым и золотым, а теперь они смогли наконец обняться и поведать друг другу о своей жизни. Одна рассказывала, вторая жадно слушала, а потом они менялись местами.       Встреча сестриц проходила на крылечке домика, дабы не потревожить дневной отдых оборотней. Вечером, когда те проснулись, Берёзка увидела Цветанку — свою первую детскую любовь. Это была не первая их встреча после обращения Цветанки в Марушиного пса, а вторая; предыдущая произошла ещё в Гудке, но получилась короткой и внезапно оборвалась: синеглазой воровке-оборотню пришлось срочно уйти, когда её глаза с наступлением темноты засветились жёлтыми огоньками. Сейчас эти глаза смотрели на Берёзку задумчиво и чуть грустно.       — Какая ты стала красавица, Берёзонька, — проговорила Цветанка.       Они долго стояли молча, сжимая друг друга в объятиях, потом Берёзка вкратце повторила ей свою историю, только что рассказанную Светлане — с тем лишь различием, что начала она не с самого начала, а с того мгновения, когда их жизненные тропинки разошлись.       — Значит, с навьей теперь живёшь, — сдвинув брови, проронила Цветанка. — Не то чтобы я была против... Да и не моё это собачье дело, в конце концов, с кем тебе жить и кого любить. Просто я этот народ, мягко скажем, недолюбливаю.       — Цветик, Гледлид не воевала и никому зла не причиняла, — сказала Берёзка. И, вздохнув, добавила: — Вот и Стоян Благутич с матушкой Милевой тоже сперва её принять отказывались. Им есть за что навиев не любить: от вражеской стрелы мой первый супруг и их сын Первуша погиб... Гледлид даже уйти хотела, чтобы мне не приходилось выбирать между ними и ею, но потом всё уладилось, и батюшка Стоян с матушкой Милевой к нам с Гледлид на свадьбу пришли. И даже не с пустыми руками, а с подарками. Кстати, Светланушка! У меня, пожалуй, тоже для тебя кое-что есть в дар!       Берёзка с помощью кольца перенеслась домой, взяла с полки два сборника сказок Гледлид, тут же вернулась и вручила сестрице.       — Это моя супруга сочинила, — сказала она. — Читай на здоровье!       Грамоте Светлана была обучена: Нежана, даже будучи бестелесным духом, не оставляла дочку и заботилась о ней, насколько это ей позволяло её развоплощённое состояние.       На этом встреча двух сестриц завершилась; Берёзка пообещала Светлане, что непременно будет навещать её, и они простились. Напоследок Берёзка с Чернавой перенеслись к Дубу, что стоял близ Черноозёрска, и молодая кудесница наконец увидела знаменитое Древо Любви, точный двойник которого находился у князя Ворона в чертоге. Они поклонились и дереву, и памятникам под ним, и Берёзка поделилась с Чернавой заветной мечтой:       — Жалко, что у нас с Гледлид нет общего дитятка... Увы, она — не женщина-кошка. Хотелось бы мне знать, возможно ли как-нибудь осуществить это колдовским способом?       — Да, возможно, дитя моё, — с улыбкой кивнула Чернава. — Но всему своё время. Это непросто, поэтому вам со Светланой сперва предстоит созреть, окрепнуть и набраться опыта на своей колдовской стезе, прежде чем вы сможете создать такое чудо. Но вы непременно его создадите, даже не сомневайся!       Домой Берёзка вернулась на склоне дня, переполненная чувствами и впечатлениями, от которых её просто распирало. Упав на лавочку под вишнями, она позволила этому неистовому клубку ощущений свободно изливаться самым доступным способом — через слёзы, но не отчаянные и не горькие, а светлые, сладостные, счастливые и очистительные. Чем больше они лились, тем сильнее становилось сияние её души; у неё внутри будто солнце поселилось, испуская мощные лучи на весь мир.       — Матушка Берёзка, почему ты плачешь? Что случилось?       Это вернулись домой Ратибора со Светоликой, и не с пустыми руками: старшая из девочек-кошек несла увесистую связку крупных рыбин, а её золотистые волосы были ещё немного влажными от плавания и ныряния. Рыбу она ловила, как и все женщины-кошки — бросаясь в воду и хватая добычу зубами или когтями. Отдав улов младшей сестрице, Ратибора присела рядом с Берёзкой и обеспокоенно, пытливо заглянула ей в глаза.       — Что такое, матушка? Тебя кто-то обидел?       Берёзка, смахнув слезинки со щёк и ресниц, улыбнулась, погладила влажные завитки её волос. «Обросла уже, пора подстригать», — подумалось ей с заботой. Обеих девочек-кошек она стригла раз в три-четыре месяца: виски и затылок — коротким ёжиком, под расчёску, а сверху — шапочка более длинных прядей.       — Ничего, моя родная, — проговорила она. — Всё благополучно. Просто я сегодня встретилась с очень важными для меня людьми, вот и расчувствовалась. Это была добрая встреча, не беспокойся, моё солнышко.       Если Светолика-младшая больше тянулась к Гледлид, то Ратибора питала особенную и нежную привязанность к Берёзке, хоть и не родной была ей дочкой, а приёмной. При взгляде на неё сердце Берёзки ёкало и сжималось от пронзительно-светлой печали: сразу видно, кто была её родительница... Небесно-нежной скорбью отзывалась в душе нерушимая, вечная память: да, то же лицо, те же ясные и яркие, хрустально-чистые голубые глаза, тот же деятельный, неугомонный нрав и жадность до новых знаний.       — Тебе помочь, матушка? Сделать что-нибудь? — спросила Ратибора с готовностью. — Давай, водицы в бочки натаскаю!       Сердце Берёзки согрелось. Ещё какие-нибудь пару-тройку лет назад Ратибора была легкомысленным и озорным котёнком, а теперь на смену детской беспечности у неё пришло стремление заботиться и помогать, беречь матушку — к примеру, не позволять ей носить тяжёлые вёдра от колодца. На самом деле молодая кудесница могла перемещать эти вёдра с помощью волшбы, не касаясь их и пальцем, но она нарочно делала вид, что не может, этой небольшой хитростью поощряя желание Ратиборы быть полезной.       — Натаскай, моя родная, очень буду тебе признательна, — с ласковой, чуть заплаканной улыбкой кивнула она. — В колодце-то водица холодная, согреться ей надобно для полива.       Ратибора с готовностью поднялась на ноги, велела младшей сестрице:       — Светолика! А ты пока отнеси рыбу в погреб. Да поближе ко льду её положи, чтоб до завтрашнего обеда не испортилась!       В подземном лéднике хранились скоропортящиеся припасы. Глыбы льда заготавливали зимой, и на большой глубине они подтаивали очень медленно, охлаждая воздух погреба, а талая вода отводилась в скважину-водосток. Когда возникала необходимость, запасы льда могли пополняться и в тёплое время года, в этом случае его добывали высоко в горах: белогорские вершины круглый год были покрыты белоснежными шапками. А ещё этот высокогорный лёд обладал особыми свойствами — таял гораздо медленнее обычного и лучше охлаждал.       Младшая девочка-кошка бросилась исполнять поручение старшей сестры, а Ратибора, вскинув на плечи коромысло с двумя вёдрами, принялась таскать воду (1 ведро = 12 л — прим. авт.). Чтобы наполнить одну бочку, ей нужно было сделать десять подходов, и она с этой задачей справлялась довольно легко: даже юные кошки лет двенадцати-тринадцати уже превосходили по своей силе крепкого мужчину-воина. Сложение у Ратиборы было сухощавым и изящным, временами в нём ещё проступала отроческая нескладность; в последние пару лет она очень вытянулась, и мышцы немного не поспевали за ростом костей, но годам к пятнадцати всё должно было выровняться. Для этого имелись все условия: двигалась Ратибора много и с удовольствием, а ела почти как взрослая женщина-кошка.       Вот и сейчас она, покончив с наполнением бочек, поставила вёдра наземь и воскликнула:       — Готово, матушка! Как там насчёт ужина?       Берёзка с улыбкой откликнулась:       — Благодарю тебя, помощница моя! Ужин, наверно, уже поспел. Но давай всё-таки дождёмся Гледлид — тогда все вместе и сядем за стол.       — Матушка, у меня уже живот огнём горит! — пожаловалась Ратибора нетерпеливо.       — Я тоже кушать хочу! — присоединилась Светолика.       — Ничего, Гледлид уже должна скоро прийти. — Берёзка привлекла обеих сестриц-кошек к себе и поцеловала. — Потерпите чуть-чуть, кисоньки мои.       Дом был возведён по навьему образцу, поэтому мог и готовить, и стирать, и убирать, но Берёзка порой любила заниматься стряпнёй сама, хотя и не каждый день: если не успевала — поручала готовку дому. Сегодняшний день выдался очень загруженным во всех отношениях, поэтому и над обедом, и над ужином пришлось потрудиться дому. Готовил он, к слову, весьма недурно; Берёзка не сразу доверилась ему в кухонных делах, но постепенно убедилась, что он справляется очень даже неплохо и на него вполне можно положиться.       — А пока мы ждём, помогите-ка мне набрать вишни, — поднявшись со своего места, проговорила она. — Она поспела уж, а у меня всё никак руки не доходят её собрать... Того и гляди — птицам достанется!       Вишню Светолика с Ратиборой очень любили, а поэтому охотно взялись за дело, не желая отдавать урожай крылатым обжорам. Втроём они быстро наполнили прекрасными тёмно-красными плодами большую корзину; конечно, во время сбора девочки-кошки не могли удержаться и горстями бросали вишенки себе в рот — кисловато-сладкие, сочные и соблазнительные. Светолика до ушей вымазалась вишнёвым соком, и пришлось её умывать из дождевой бочки.       — А вот и я! — раздался голос Гледлид.       Навья шагала по садовой дорожке, озарённая косыми вечерними лучами. В белогорский наряд она одевалась по праздникам, а в будни облачалась в одежду привычного ей навьего покроя: двубортный кафтан с отложным воротником и длинными фалдами сзади, брюки до колен, а обувалась или в высокие сапоги, или в туфли с пряжками — смотря по погоде или по настроению. Последние она носила в сочетании с чулками. Наряды она заказывала у портного-соотечественника и была очень довольна его работой.       Сегодня на ней был чёрный кафтан и светло-серые брюки, туфли и чёрная шляпа-треуголка с отделкой из белых пёрышек, а её шею украшал пышный узел белого шёлкового платка. Её светлые льдисто-голубые глаза с жёстким и чуть насмешливым взглядом могли показаться холодными и неприветливыми, но только не сейчас, когда перед ними предстала улыбающаяся Берёзка с корзиной вишни в руках. Дружески кивнув девочкам-кошкам, навья с тёплыми, задумчиво-вечерними блёстками в зрачках залюбовалась супругой; завладев её свободной рукой, она склонилась и прильнула к тонким пальчикам Берёзки поцелуем.       — Матушка Гледлид! — бросилась к ней с радостным криком Светолика.       Ей было года четыре, когда она пожелала называть матушкой не только Берёзку, но и навью. В прошлом, будучи ещё холостячкой, Гледлид была не в восторге от детей и держалась с ними несколько напряжённо, утверждая, что совершенно не умеет с ними ладить и уживаться, но с дочками возлюбленной ей выстраивать отношения всё же пришлось. С Ратиборой у неё сложилась сдержанная дружба, а вот младшенькая полностью покорила её неприступное и строптивое сердце. Очаровательное и ласковое, голубоглазое и золотоволосое дитя просто обняло её за шею, прильнуло, назвало матушкой и не пожелало больше отпускать, и Гледлид сдалась. Что ей ещё оставалось?       — Здравствуй, котёнок, — с улыбкой проговорила она, подхватывая Светолику на руки, а та тут же повисла на ней, обхватив руками и ногами. — Как твои дела сегодня? Как прошёл день?       Девочка-кошка тут же принялась взахлёб выплёскивать свои дневные новости, подробно перечисляя всё, чем она сегодня занималась. Всё казалось ей очень важным и значительным, и она не упускала ни одной мелочи, рассказав даже о том, как она, погнавшись в кошачьем облике за стрекозой, споткнулась и чуть не шлёпнулась в грязь, но ей удалось каким-то чудом прямо в полёте перевернуться и приземлиться на все четыре лапки.       — Всё это чудесно, дитя моё, — кивнула Гледлид. — А что ты изучала на уроках?       Светолика обладала превосходной памятью и тут же оттарабанила всё, что вложили сегодня в её голову мудрые наставницы во дворце Огнеславы. Учёба давалась ей легко, но больше всего она любила предметы, связанные со словесностью: грамматику родного языка, чтение, письмо. Легко она усваивала и азы иностранных языков — еладийского и навьего.       — Ты умница, котёнок, — похвалила Гледлид, почесав Светолику за пушистым ушком и нежно чмокнув в носик.       С улыбкой наблюдая за их вечерним общением, Берёзка отдала Ратиборе корзину с вишней и попросила отнести на кухню. Она собиралась поручить дому подготовить плоды для превращения их в великолепное лакомство — вишню в меду; требовалось их вымыть, обсушить и вынуть косточки, и с этим кропотливым и нудноватым занятием дом справлялся прекрасно, избавляя Берёзку от самой скучной и нелюбимой части работы. А вот смешивать очищенную и подготовленную вишню с мёдом и вводить в лакомство особую волшбу для пущей сохранности молодая кудесница любила и подходила к этому творчески. Благодаря волшбе мёд лучше проникал в плоды, и они делались удивительно красивыми и полупрозрачными, напитанными цветочным колдовством белогорской земли.       Светолика отказывалась расцепить объятия и отлипнуть от Гледлид, и навье пришлось идти в дом с повисшей на ней приёмной дочкой. В прихожей к ней подкатилась вешалка, чтобы принять у неё шляпу и кафтан, и навья проговорила:       — Котёнок, позволь мне всё-таки раздеться. Пока ты на мне висишь, сделать это весьма затруднительно, ты не находишь?       За исполнение этой просьбы Светолику пришлось вознаградить несколькими дополнительными поцелуями в щёчки, ушки и носик, и Гледлид наконец удалось избавиться от головного убора и кафтана. Её стройный, подтянутый стан подчёркивала облегающая жемчужно-серая жилетка, а рубашка сияла безупречной белизной благодаря усилиям одушевлённого дома. Выбритый белогорским лезвием до зеркальной гладкости череп поблёскивал, а с темени свисала длинная рыжая коса: такую причёску Гледлид сделала, отчаявшись привыкнуть к жаре, которая царила в Яви по сравнению с её прохладной родиной. Из собственных срезанных прядей навья сделала накладной пучок, который вплетала в косу для дополнительного объёма и пышности. Никаких украшений Гледлид не носила, кроме сменных подвесок-накосников, да ещё закалывала шейный платок алмазной брошью. Также она была обладательницей довольно густых и пышных бакенбард, но предпочитала их или сбривать, или носить совсем коротенькими — чуть длиннее щетины. Обычно она отпускала их к зиме, а в тёплое время года её щёки были гладкими.       Усевшись в гостиной в кресло, Гледлид велела дому подать ей чарочку «яблочного огня» — крепкого напитка, который оставшиеся в Яви навии начали гнать из местных плодов. В Нави была известна и широко распространена хлебная вода, а здесь пошло в ход также и иное сырьё, пригодное для перегонки в спирт. Гледлид крепкими напитками не злоупотребляла, выпивала только чарку-другую, да и то не каждый день.       Дом подал ужин, и все наконец уселись за стол. Девочки-кошки с удовольствием утоляли свой здоровый голод, и любо-дорого было смотреть, как еда исчезает в их ртах. Сегодня дому прекрасно удались пирожки с двумя видами начинки — с рубленым мясом и с печёнкой, пшённая каша с курятиной и запечённая ломтями рыба. В промежутках между сытными блюдами Ратибора со Светоликой хрустели свежими огурцами, лакомились сладким зелёным горохом и отправляли в рот пучки зелени со своего огорода — всё, что было с любовью выращено Берёзкой.       После ужина Гледлид удалилась в свой кабинет работать, заказав дому, по своему обыкновению, к девяти часам вечера ломтик калача с маслом и кусочком слабосолёной сёмги, а также чашку некрепкого отвара тэи со сливками. Таков был давно заведённый распорядок: вставала навья обычно не раньше семи утра и обходилась без завтрака, могла лишь выпить чашку отвара, а обедала и ужинала плотно, да ещё и перекусывала после ужина. Такие привычки у неё сложились ещё на родине; она утверждала, что сытная трапеза утром отягощает и её тело, и мозги на всю первую половину дня, и ей недостаёт лёгкости и подвижности в делах и работе.       Берёзка отправилась на кухню, где дом уже занимался подготовкой вишни: оказалось, Ратибора сама дала ему соответствующее распоряжение. Вся корзина плодов была очищена от косточек и возвышалась горкой в медном тазу, и Берёзке оставалось только смешать их с мёдом и добавить волшбы, чем она и занялась, а дом тем временем готовил горшочки для готового лакомства — мыл и прожаривал в печи. Однако плодам предстояло ночь простоять в тазу, пропитываясь мёдом и волшбой как следует.       — Дом, в шесть утра разложишь всё по горшочкам, — распорядилась кудесница, закончив хлопоты.       — Будет сделано, госпожа Берёзка, — приятным, учтивым голосом отозвался дом.       Большие напольные часы, подарок Огнеславы, показывали восемь. Их корпус был сделан из покрытого восковой морилкой дуба и украшен затейливой резьбой, циферблат состоял из внутренней позолоченной круглой пластинки с чёрными стрелками, а сами цифры располагались в позолоченных кружочках вдоль внешнего ободка-кольца, выложенного гладко отшлифованным янтарём. В темноте белогорская волшба заставляла стрелки и цифры сиять таинственным зеленовато-голубым светом.       Берёзка вновь вышла в вечерний сад, чтобы уделить внимание всему, что там росло. Её заботливый хозяйский взор подмечал малейший непорядок, а тонкий пальчик, выпуская золотистые завитки волшбы, тут же всё исправлял. С каждым цветком и травинкой разговаривала кудесница, каждую веточку и листик окутывала кружевом колдовской силы, и всё в саду благоденствовало.       — Вы мои яблоньки-матушки! Кормилицы наши! — приговаривала Берёзка, гладя стволы и окидывая ласковым взглядом уже начинающие никнуть и провисать ветви, отягощённые будущим урожаем.       У неё в запасе было достаточно толстых и крепких деревянных подпорок, которые она подставляла под ветки, чтоб те не надломились под тяжестью плодов. Раскидистые кусты смородины тоже были снабжены подпорками-кустодержателями, а чистые и опрятные овощные грядки огорожены досками.       Огуречник представлял собой парник на деревянном остове, покрытом листовым белогорским стеклом. На каждый лист тепличного стекла мастерицы наносили тонкую, неприметную сетку из волшбы, которая и придавала стеклу исключительную прочность, и особыми свойствами его наделяла. К примеру, в жару сетка забирала излишнюю силу солнечных лучей, тем самым охлаждая парник, а в прохладную погоду сохраняла тепло. Ранней весной Берёзка своей волшбой прогревала землю в парнике на достаточную глубину и не давала ей остывать, после чего устраивала питательные лунки и сеяла в них семена огурцов, а по краю грядок — зелень. Волшебная сетка на стекле собирала солнечные лучи и ночью успешно поддерживала в парнике тепло; Берёзка и своей волшбы добавляла, чтобы росли огурчики быстро, чтоб были крепкими и сильными, здоровыми и плодовитыми. Поливала она их в ранневесеннее время исключительно водой из Тиши, тёплой и животворной, наполненной светом Лалады. Первый урожай кудесница снимала очень рано — уже в середине второго весеннего месяца снегогона, и её семья с удовольствием хрустела сочными, душистыми и сладкими зеленцами. Гледлид любила нарезанные огурцы, смешанные с весенней зеленью и сметаной, но, разумеется, не в качестве основного блюда, а как дополнение к чему-нибудь сытному, мясному. К слову, появились огурцы в Белых горах в незапамятные времена: вероятнее всего, завезли их купцы из южных стран. Белогорские садовые кудесницы взяли теплолюбивое растение под своё заботливое колдовское «крылышко»; сперва его разводили на юге как диковинку, а потом хрустящими зелёными плодами стали лакомиться уже повсеместно, и огурец стал привычным и любимым овощем.       В Берёзкином парнике огурцы чувствовали себя прекрасно и плодоносили даже глубокой осенью, когда ночами нередко ударяли морозцы. Кудесница волшбой и поддерживала землю тёплой, и пропитывала сетку на стекле, так как солнечных дней в это время года было уже мало, да и смеркалось рано. Отчасти сетка заменяла зелёным обитателям теплицы и солнце, не только обогревая их, но и излучая свет. В это холодное и неуютное время Берёзка снова переходила на полив исключительно водой из Тиши. Последние свежие огурцы семья доедала в конце месяца листопада (октябрь — прим. авт.), а на зиму запасливая хозяюшка квасила их в бочонках.       Ни одно дерево, ни один куст, ни один цветок и овощную грядку в саду не обошла кудесница своим вниманием, всем досталась доля её волшбы, ласки, добрых слов. Удлинялись тени, золотистый янтарь закатных лучей становился всё более густым и приглушённым, и намётанный глаз Берёзки определил, что время уже перевалило за девять часов, а значит, дом уже должен был подать Гледлид её вечерний перекус. Тревожить навью и отрывать от работы не следовало, она этого очень не любила, поэтому Берёзка присела на ту же самую лавочку под вишнями и снова предалась мыслям о сегодняшнем дне — о Чернаве и князе Вороне, о Светлане, о Цветанке. Снова сладостные слёзы проступали на её глазах и катились по щекам вперемешку с улыбкой, и она, растворившись в блаженном самозабвении, заново переживала всё. Самым потрясающим чувством было узнавание, мгновенно вспыхнувшее в её душе, когда она увидела князя Ворона, — тот прекрасный трепет, молнией промчавшийся по ней: да, это он, это тот самый источник тёплой, любящей силы, заключённой в волшебном платке! Берёзку охватило в тот миг восхитительное волнение: эта родная сила, согревавшая её объятиями всю сознательную жизнь, обрела наконец лицо и голос, а главное — руки. Самые настоящие, живые, осязаемые... И Берёзка, витая в своём вечернем самозабвенном переживании, снова со слезами и улыбкой воскрешала в памяти их прикосновение — драгоценное, живительное и окрыляющее, врачующее. Оно озарило её жизнь, словно долгожданная награда за всё пережитое — за все невзгоды и тяготы, за пролитые слёзы, за утраты и боль. Мощной и яркой волной любящего света оно смывало всё тёмное, всё болезненное и горестное, утешало и исцеляло, наполняло радостью и желанием жить, творить и любить.       Она воскрешала в себе память о пребывании в тёплом и безопасном, наполненном любовью чреве матушки Чернавы; оно было её домом долгие годы и десятилетия, а в миг своего рождения, когда сгустку серебристой силы пришлось покинуть это уютное жилище, душа испытывала страх, неуверенность и тревогу. Из своего маленького мирка она уходила в большой мир, полный трудностей, опасностей и горестей, но вместе с тем прекрасный. Теперь Берёзка осознавала, как же это на самом деле восхитительно — жить! Пребывать и плотью, и душой, и сознанием здесь и сейчас, в этом мире, ощущать запах цветов, любоваться творениями своих рук, трепетать от прикосновения любимых губ и видеть этот завораживающий и тихий закат в своём уютном саду. Всё это было недоступно ей в бесплотном состоянии, и именно сейчас она как никогда остро понимала: жизнь — это дар, это драгоценность, которой нельзя разбрасываться, которую нужно ценить и наполнять пользой и смыслом каждое своё мгновение на земле. Только так и нужно существовать!       От этих возвышенных и прекрасных дум Берёзку внезапно отвлекло появление Гледлид. Навья выглядела крайне недовольной и рассерженной, и Берёзка встревожилась, торопливо смахнув остатки слёз со щёк. Рукава рубашки Гледлид были, как обычно, закатаны до локтей (она всегда так работала за письменным столом), губы поджаты, брови сдвинуты, а в глазах мерцал недобрый ледок, который царапнул сердце Берёзки.       — Милая, ты видела, который час? — возмущённо проговорила она. — Почему твои дети ходят на ушах?! И совершенно меня не слышат, будто меня и нет вовсе! У них было предостаточно времени днём, чтобы набегаться и наиграться! Могу я рассчитывать в своём доме на свои законные пару часов тишины? Или я слишком многого прошу?       Несмотря на явное раздражение и недовольство, Гледлид всё-таки старалась обуздывать себя и не повышала голос: кричать и слишком бурно выражать чувства ей не позволяло воспитание, а также свойственная большинству представителей её народа сдержанность и привычка к учтивости. Но слишком уж грозно сверкали её небесно-светлые глаза, превратившись в жёсткие голубые ледышки, и нутро Берёзки точно струей ледяной воды окатило. Особенно её царапнуло выражение «твои дети», которым Гледлид как бы отстранялась от Ратиборы со Светоликой и подчёркивала, что она, вообще-то, не имеет никакого отношения к этим двум расшалившимся безобразницам с пушистыми ушами. Строго говоря, неправды в этом не было, девочки-кошки действительно не являлись её родными дочками, но вот такое подчёркивание этого обстоятельства Берёзку огорчало и неприятно задевало. Да, эти слова сорвались с уст навьи в мгновения раздражения, и это её отчасти извиняло, но душа Берёзки сейчас находилась в обнажённом, настежь распахнутом и очень чувствительном состоянии, и любая мелочь могла её болезненно ранить. Кудесница, без сомнения, уже давно приняла острый, а временами и ядовитый язык своей супруги как её неотъемлемую особенность, не поддающуюся полному искоренению, и даже научилась сама отвечать в похожем насмешливом духе, но сейчас эта маленькая колючка больно впилась ей в сердце. Чувствуя, как от лица отливает кровь, щёки холодеют, а губы невольно поджимаются, Берёзка поднялась с лавочки, чтобы немедленно пойти и разобраться в причине недовольства Гледлид, но та поймала её за руку и задержала.       — Родная, ты плакала? Что случилось?       Льдистая жёсткость во взгляде навьи сменилась неподдельным беспокойством и заботой, и сердце Берёзки будто дуновение живительного весеннего ветерка пощекотало. Нутро немного отмякло, согревшись, но снаружи её всё ещё сковывал панцирь обиды на это колючее «твои дети», и она, мягко высвободив руку, глуховато и сдержанно проговорила:       — Ничего, всё хорошо. Сейчас я всё улажу.       Обе девочки-кошки разыгрались в доме, устроив озорное катание вниз по перилам лестницы. Эта забава сопровождалась громкими воплями и хохотом — неудивительно, что шум побеспокоил Гледлид. Особенно разошлась Светолика: её щёки раскраснелись, золотые кудряшки растрепались, а ошалевший взгляд горел диким баловством. Съехав по перилам, она даже не заметила, как вошла родительница, и тут же рванула вверх по ступенькам, чтобы повторить спуск. Ратибора оказалась более сообразительной: увидев нахмуренные брови и упёртые в бока руки Берёзки, ойкнула и напустила на себя виноватый и смущённый вид.       — Так, это что за безобразие вы тут учинили? — строго проговорила кудесница.       Ратибора, застуканная на месте «преступления», тут же прекратила баловство, заложив руки за спину и с покаянным видом скосив взгляд вниз и в сторону, а младшенькая в угаре озорства ничего не замечала и даже не услышала грозных слов родительницы. Она продолжала с визгом скатываться и тут же неслась наверх, как заведённая. Берёзке пришлось повторить своё обращение.       — Светолика! — произнесла она громче и строже. — А ну-ка, опомнись! Я с тобой разговариваю, вообще-то!       Девочка-кошка скатилась в последний раз и уже на полу была поймана матушкой за пушистое ухо.       — Ай! — пискнула она.       — У тебя что, от собственных воплей уши заложило? Ни Гледлид, ни меня не слышишь! — пристыдила её Берёзка. И обратилась к обеим: — Вы что творите? За день не наигрались? И почему Гледлид не слушаетесь? Так, обе — за мной!       И, взяв обеих дочек за уши, Берёзка с грозным и сердитым видом вывела их из дома в сад. Там она отвела их к лавочке и усадила, а сама встала перед ними.       — Это как понимать, мои родные? — продолжала она их отчитывать, и каждое слово слетало с её уст хоть и негромко, но серьёзно, отчётливо и жёстко. — Что за шумные игры в доме на ночь глядя? Вы что, не понимаете, что мешаете Гледлид работать? Вы с самого обеда носились по всем Белым горам, как кони — неужели не набегались досыта? Значит, так, милые мои... Раскройте свои уши пошире и слушайте меня: с шумными играми и беготнёй — добро пожаловать на свежий воздух, просторы Белогорской земли к вашим услугам. Там хоть на ушах стойте, хоть все горы вдребезги разнесите — пожалуйста, сколько вашей душе угодно. А дома по вечерам должно быть тихо! — И Берёзка повторила, отчеканив по слогам: — Ти-хо! Ясно?       — Ясно, — чуть слышно проронила Ратибора, а её младшая сестрица молчала, насупившись и опустив пушистые ресницы.       Справедливости ради стоит сказать, что Светолика далеко не всегда вела себя так буйно и неуправляемо. Конечно, детской непоседливости у неё хватало, но в целом она была милой, хорошей и умненькой девочкой; она с ранних лет тянулась к Гледлид и очень любила её, а также делала значительные успехи в учёбе, чем немало радовала навью. Но, наверно, на всех детей, даже самых милых, благовоспитанных и послушных, порой накатывает состояние «вожжа под хвост попала», когда в них ни с того ни с сего как будто вселяется какое-то неукротимое, дикое чудовище. То ли звёзды как-то не так сошлись, то ли луна так действует, то ли жарко им, то ли холодно, а может, не выспались или не с той ноги встали — в общем, леший их ведает, что на них порой находит!..       — Ратибора! Вот уж от тебя не ожидала такого! — укоризненно обратилась Берёзка к старшей дочке. — Ну, ладно, Светолика — дитя с шилом в заднице, что с неё взять?.. Но ты-то, ты! Ты же почти взрослая — уже воительница, мечом и луком владеешь, наукам учишься, а ведёшь себя, как трёхлетка несмышлёная!.. У тебя что, тоже детство в попе заиграло?       — Прости, матушка, — виновато пробубнила девочка-кошка, ковыряя пальцем сиденье лавочки.       — Ладно, — понемногу остывая, выдохнула Берёзка. Щёлкнув пальцами, она высекла колдовскую искру, и на ладони у неё появились большие и пузатые песочные часы. — Здесь песка ровно на полчаса. Сидите здесь, пока он весь не высыпется вниз, и думайте о своём поведении. Только после этого можете идти домой и ложиться в свои постели.       Судя по тому, как Светолика облизнулась и скосила хитренький взгляд в сторону висевших у неё над головой вишенок, она уже знала, чем займётся в ближайшие полчаса. Берёзка, заметив это, велела Ратиборе:       — И проследи, чтобы Светолика вишни не объелась. И сама не усердствуй... Облопаетесь — понос прохватит!       Оставив песочные часы рядом с дочками на лавочке, Берёзка пошла в дом. Гледлид сидела в гостиной, опираясь на резной подлокотник кресла и потирая пальцами нахмуренный лоб; остановившись около неё, Берёзка глуховато и устало проговорила:       — Всё, я их приструнила. Можешь работать спокойно.       И с угасшими глазами направилась в спальню, ощущая в груди горьковатую тяжесть. Рукой она скользила по перилам, а к ногам будто две гири были прикованы — так трудно ей давались движения. За спиной послышались лёгкие, стремительные шаги; одна ладонь скользнула вокруг её стана и мягко, но властно обняла, а вторая завладела её рукой и осторожно, нежно сжала.       — Постой, милая.       Деваться было некуда, Берёзка угодила в плен рук Гледлид, а та, поставив ногу на вышележащую ступеньку, ещё и коленом заграждала ей путь наверх — одним словом, поймала надёжно, не улизнёшь. Берёзка не знала, чего ей хотелось — вырваться и убежать или беспомощно, обречённо поникнуть навье на грудь и разреветься. Сердце, подрагивая, всё больше склонялось ко второму, а Гледлид вздохнула:       — Какая уж теперь работа... Нет, родная, я так не могу. Ты чем-то расстроена? Почему у тебя глаза на мокром месте? Что случилось?       В её потемневшем от огорчения взгляде читалось искреннее беспокойство, забота и любовь, и весенний ветерок сдул с сердца Берёзки остатки панциря. От пронзительно-светлой, острой, щемящей нежности она прильнула к навье, уткнулась в её грудь и самым нелепым и необъяснимым образом расплакалась.       — Девочка моя! Ну-ну... Что такое?       Ноги Берёзки оторвались от ступенек: Гледлид подхватила её и понесла в спальню. Усадив кудесницу на постель, она сгребла её в объятия, прижала к себе и покрыла быстрыми и жаркими поцелуями заплаканное лицо.       — Что случилось, любимая? Скажи ты наконец толком, а то я с ума от тревоги сойду! — воскликнула она.       Берёзка, немного взяв себя в руки, обняла супругу-навью за шею, нежно нажала пальцем на её нос.       — Ничего плохого и страшного, лисёныш, — с чуть усталой улыбкой сказала она. — Я очень-очень тебя люблю, зверёныш мой пушистенький. Просто ужасно люблю!       Она потёрлась кончиком носа о нос Гледлид и прильнула к её губам. Они слились в страстном поцелуе, на протяжении которого Берёзка поглаживала ладошкой чуть колючий затылок навьи и нежно теребила пушистые кончики её ушей.       — И всё-таки... — По окончании поцелуя Гледлид поймала её подбородок пальцами, пытливо заглянула в глаза. — Отчего-то ведь ты плакала! Это не даёт мне покоя, родная.       — Это о-о-очень долго рассказывать, — вздохнула Берёзка.       — А я никуда не спешу, — не отступалась Гледлид.       — А как же твоя работа? — привела кудесница последний довод, вскинув брови жалобно-вопросительным домиком.       Гледлид, серьёзно и нежно глядя ей в глаза, ткнулась носом в её нос.       — Любовь моя, никакая работа не может быть важнее тебя. Я сразу, как только домой вернулась, заметила, что ты сегодня какая-то... не такая, как всегда. Но лезть с расспросами не стала. Но теперь тебе придётся открыться без утайки, я не отстану. Спать не ляжем, пока всё не расскажешь.       Берёзка вздохнула, закрыла глаза и сникла на её плечо. Кому-то Гледлид могла показаться холодной, недружелюбной, неуживчивой и насмешливой, но любовь преображала её, делая чуткой, внимательной, нежной и заботливой, и сердце кудесницы согревалось и таяло, мурлыкая в груди маленьким котёнком, которого чесали за ушком. То теребя лацкан жилетки супруги, то поигрывая кончиком её рыжей косы, она поведала о сегодняшних встречах; предысторию тоже пришлось затронуть, и Берёзка вкратце рассказала о своём детстве и жизни в Гудке, объяснив, кто такая Чернава. Когда она говорила о князе Вороне, её сердце снова накрыло знакомым и родным теплом, и слезинки опять собрались в её глазах, щекотно скатились по щекам. Пальцы внимательно слушавшей Гледлид нежно смахнули их. Когда речь зашла о Светлане и обитателях лесного домика, навья насторожилась.       — А кто вообще такая эта Цветанка? Кто она тебе? — вдруг спросила она, снова поймав подбородок Берёзки и испытующе заглянув ей в глаза.       Кудесница на миг задумалась, прежде чем ответить: Гледлид что-то почуяла и уже была на волосок от обнаружения ещё одной «соперницы». В целом они с Берёзкой жили в любви и согласии, но у рыжей навьи нет-нет да и проскальзывала ревность к призраку княжны Светолики, а если ещё и рассказать ей о давней детской любви к синеглазой воровке... О-о, что тут начнётся! Ясно как дважды два: будет очередной виток мучительных сомнений и метаний вокруг вопросов «на каком месте я для тебя?» и «ты правда меня любишь?». Так сложилось, что Гледлид пришлось три года ждать, пока овдовевшая кудесница проживёт своё горе и созреет для новой любви; навья почти отчаялась, почти потеряла надежду, и эти три года стали для неё временем непростой и мучительной внутренней борьбы. А когда Берёзка наконец ответила взаимностью, Гледлид долго не верилось, что это не приснилось ей, что любимая женщина действительно сказала «да» и готова стать её женой по любви, а не от боязни остаться в одиночестве. Берёзка порой ощущала вину за то, что не сразу смогла сказать это заветное «да», и Гледлид пришлось изрядно помучиться, но своё овдовевшее сердце кудесница поторопить не могла. Став наконец супругой навьи, она долго и терпеливо успокаивала её и отогревала, своей нежностью старалась растопить засевшую в её груди ледышку сомнений и неуверенности. И теперь, не желая лишний раз тревожить эту болезненную струнку в душе Гледлид, она сказала:       — Я была ей кем-то вроде младшей сестрёнки. Она о сиротах заботилась, подкармливала их, а мы с братцем Драгашем тоже осиротели. Вот и нас Цветанка тоже опекала. А потом её угораздило стать Марушиным псом, а меня занесло в Белые горы... И наши жизненные дорожки разошлись.       Гледлид с подозрением прищурилась.       — А теперь ваши пути опять пересеклись... И ты этому рада?       — Конечно, лисёныш, — честно, мягко и спокойно проговорила Берёзка, окутывая супругу чуть усталой нежностью своего взгляда. — Вот скажи, была бы ты рада встретиться... ну, к примеру, с кем-то из своих близких родичей? Да, я помню, что с матушкой ты была не в ладах... Ну, тогда подставь сюда того, кто был тебе по-настоящему дорог.       — Чтобы пересчитать тех, кто был мне действительно дорог, даже пальцев одной руки будет слишком много, — невесело усмехнулась Гледлид. — Мой скверный нрав и ядовитый язык не позволили мне ни с кем толком сблизиться. Впрочем, я понимаю, о чём ты.       Слово «родичей», вероятно, её успокоило и расслабило — опасно натянутая струнка всколыхнувшейся было ревности ослабела, а хмурая напряжённость из её взгляда ушла. Она прильнула губами ко лбу Берёзки и прижала её к себе.       — Моя чувствительная девочка, — проговорила она. — Вероятно, эти встречи тебя сильно взволновали и растрогали, и поэтому мои самые любимые на свете глазки были сегодня на мокром месте. — Гледлид запечатлела по трепетно-бережному поцелую на веках Берёзки, тихонько чмокнула в брови и скулы, а в завершение чувственно и нежно прильнула к губам.       Кажется, острый и опасный угол удалось обойти, и кудесница с облегчением и готовностью ответила на поцелуй, оплела вьюнками рук плечи и шею супруги, опять приласкала её затылок. В самом деле, гораздо лучше целоваться, чем говорить о прошлом и поднимать с его дна ненужные поводы для неприятных чувств.       К работе в этот вечер Гледлид так и не вернулась, а когда Берёзка чуть позже заглянула в комнату к дочкам, те уже лежали в своих постелях, но не спали. При появлении матушки Светолика тут же села.       — Я хочу сказку! — заявила она. — Пусть матушка Гледлид расскажет!       — Что-то я не уверена, что после сегодняшнего безобразия она горит желанием укладывать тебя спать, — усмехнулась кудесница. — Ты здорово её рассердила, голубушка.       Светолика грустно сникла и огорчённо засопела. Берёзка с шутливой укоризной покачала головой:       — Всё-таки лопали вишню, да?       — Мы совсем немножко поели... Как ты догадалась, матушка? — удивлённо высунула нос из-под одеяла Ратибора.       — А потому что кое-кто следы толком заметать не умеет! Лицо ты Светолике умыла, а про руки-то и забыла — у неё все пальцы в соке, — засмеялась кудесница. И добавила, почесав приунывшую младшую дочку за ушком: — Ладно, я спрошу у матушки Гледлид, перестала ли она сердиться... Может, она и придёт к тебе. Но я бы на твоём месте не особенно надеялась, дорогуша. Тарарам вы сегодня, конечно, устроили знатный — кто угодно из себя выйдет.       — Матушка Гледлид вышла из себя? — испуганно пробормотала Светолика. — Ой, пусть она скорее возвращается обратно! Как же она тогда мне сказку рассказывать станет, ежели её в себе нету?       Берёзка со смешком вернулась в спальню. Гледлид ещё не легла, но уже сняла алмазную брошку и, приподняв подбородок, развязывала перед зеркалом узел шейного платка. С этого угла Берёзке открывался вид на её изящную спину, точёный стан и безукоризненную осанку, а коса струилась огненно-рыжим потоком, кончиком спускаясь ниже подтянутых и упругих, округлых ягодиц. В ответ на просьбу навестить Светолику и рассказать ей сказку на ночь навья хмыкнула.       — Ещё чего! Эта негодница не сказки заслуживает, а хорошей трёпки по заднице!       Это она, конечно, просто так сказала — ради красного словца: на самом деле навья не трогала девочек-кошек и пальцем. Она не позволяла себе даже за ухо их взять, как сделала сегодня рассерженная Берёзка — вероятно, потому что не считала себя вправе применять к приёмным дочкам жёсткие воспитательные меры. Опять замаячили пресловутые «твои дети», но Берёзка отмахнулась от этой досадной тучки на небосклоне мыслей. Она предпочитала думать, что Гледлид просто слишком любила младшенькую: при такой нежной взаимной привязанности какие могли быть телесные наказания? А Ратибору попробуй-ка, тронь! Юная кошка, если надо, уже и отпор могла дать: ростом-то вымахала почти с навью, только в плечах была немного поуже да сложением потоньше, поизящнее. Но это — пока. Годика через три-четыре не узнать будет долговязую и сухощавую кошку-подростка: в плечах раздастся, мышцами обрастёт — такую уже не только за ухо не возьмёшь, но и поневоле разговаривать с ней станешь вежливо.       На самом деле, конечно, рукоприкладством никто у них в семье не занимался и даже не задумывался об этом. Берёзка, прильнув к плечу супруги, нежно и просительно промурлыкала:       — Лисёночек, ну, сходи к ней. Я сказала ей, что ты сердишься, и она очень огорчилась. Чуть не заплакала. Она правда раскаивается!       — Любопытно, в каком месте у неё там взыграло раскаяние? В голове, сердце или... в нижних полушариях? — хмыкнула Гледлид, разглядывая себя в зеркале и придирчиво обследуя свой череп ладонью на предмет того, не пришла ли пора приводить его в порядок. — Заметь, я её раз двадцать просила прекратить, а она будто оглохла! И хоть бы какой-то проблеск совести! Да нет, какое там раскаяние...       — Дети порой забываются и слишком заигрываются в своём озорстве, — сказала Берёзка, примирительно и заискивающе рисуя завитушки пальцем на плече супруги. — Пушистенький, пойми, я её не защищаю! Она сегодня и впрямь расшалилась не в меру — что есть, то есть. Но она очень тебя любит, правда! И будет плакать, если ты её не поцелуешь и не расскажешь сказку.       — Ох, милая, — вздохнула навья, встретившись с женой в зеркале взглядом, полным укоризны и досады. — Ты не представляешь, как мне сегодня плакать хотелось! Я была настроена плодотворно поработать, а тут такое...       — Солнышко моё золотое, зверёныш тёпленький, ну, прости... Они больше не будут! Завтра ты обязательно поработаешь как следует. Я за этим прослежу, обещаю! Пойми, если вы не помиритесь, я лягу спать с тяжёлым сердцем...       Берёзка жалобно вскинула брови домиком, прижалась и приласкалась, мурлыча нежные прозвища и почёсывая навью за ухом, и та всё-таки сдалась.       — Ну, хорошо... Только ради спокойствия твоего драгоценного сердечка, — сказала она, поймав руку кудесницы и прильнув к её пальцам поцелуем. И добавила шутливо-нежно: — Ох уж эти бровки, которые вьют из меня верёвки!       Легонько чмокнув Берёзку в «домик» её бровей и положив развязанный шейный платок на столик перед зеркалом, она отправилась в комнату к девочкам-кошкам. Светолика села в постели и устремила на неё робкий взгляд.       — Матушка Гледлид, а ты... Ты всё ещё не в себе? — спросила она с опаской.       Воистину, нужно было видеть лицо навьи, когда она услышала о себе такое!.. Её брови сначала взлетели, а потом негодующе сдвинулись, губы поджались, а ноздри задрожали.       — Дитя моё, как это понимать? Что ты себе позволяешь? — заблестела она суровыми льдинками глаз.       Светолика окончательно перепугалась и натянула одеяло до самого носа, а Берёзка чуть не сползла по стенке на пол от беззвучного хохота. Гледлид, выгнув бровь, обернулась к ней.       — Не понимаю, дорогая — что тут забавного? Твоя дочь намекает на моё сумасшествие, а ты веселишься!       — Пушистик, — заикаясь от смеха, пробормотала кудесница. — Ты не так поняла...       И она объяснила возмущённой супруге суть недоразумения: Светолика слишком буквально восприняла выражение «выйти из себя», вот и получилась несуразица. Гледлид смягчилась, но со свойственной ей дотошностью и некоторым занудством прочитала Светолике обстоятельную и поучительную лекцию об образных выражениях, которую завершила советом осторожнее обращаться со словами, значения коих не до конца понятны.       — Ладно, замнём, — подытожила навья. — Я слышала, тут кое-кто хотел сказку на ночь... Но не уверена, что этот кое-кто её заслуживает — особенно после того, что он сегодня вытворял.       — Матушка Гледлид, не сердись, пожалуйста! Я очень-очень тебя люблю. — И Светолика повисла на навье, как медвежонок на дереве — обхватив руками и ногами. При этом она тихонько мурлыкала, прильнув щёчкой к щеке Гледлид.       Та перевела беспомощный взгляд на Берёзку, как бы спрашивая: «Ну, и как на этого которебёнка злиться?» — «Решительно невозможно», — также взглядом выразила согласие Берёзка. Уложив девочку-кошку в постель и укрыв одеялом, Гледлид присела рядом.       — Ну, коли ты просила сказку, слушай. Жил-был один маленький котёнок, который очень любил шуметь и баловаться...       Сказка вздыхала тихим шелестом в засыпающем саду, из которого уходили последние лучи вечерней зари; цветы закрывались, а жабы у пруда готовились выходить на ночную охоту. Отягощённые будущим богатым урожаем ветви яблонь покоились на подпорках, заботливо подставленных Берёзкой, а сама кудесница улыбалась — ласково и совсем чуточку утомлённо. Всё-таки очень насыщенный выдался день, и она чувствовала себя измотанной, но это была хорошая усталость, к которой примешивалось и удовлетворение, и умиротворение, и счастье — тёплое и пушистое, рыжее, с лисьим хвостом.       Сказка закончилась и стихла, свернувшись в клубочек спящим котёнком, Светолика сонно посапывала в своей постельке, а на плечи кудесницы нежно легли руки её супруги.       — Кажется, тут кое-кто уже клюёт носом, — согрел ей ухо мягкий шёпот. — И кое-кому пора баиньки.       Берёзка не сопротивлялась сильным и надёжным объятиям, которые подхватили её и понесли в спальню. Она обняла Гледлид за плечи и тихо мурлыкнула:       — Я очень-очень тебя люблю, лисёныш мой родной.       — И я тебя люблю, кудесница моя сладкая, — эхом прекрасной сказки до мурашек окутал её сердце родной голос. — Самая прекрасная на свете волшебница.