Пока гаснет экран

Пейн был машиной — холодным, безжалостным. На работе он не знал жалости. Вчера он смотрел в глаза человеку, умоляющему о пощаде, и не моргнул, когда Кисаме сломал ему руку. Сегодня он подписал приказ, который оставил семью без крыши над головой, потому что долг есть долг. Его голос был как лезвие, его решения — как удар молота. В его мире его боялись, и это было правильно. Но с Аюки всё было иначе. Её голос — этот шёпот, игривый и нежный, — ломал его броню. После их ночного разговора он поймал себя на том, что улыбается, переслушивая её смех в своей голове. Это напрягало. Он не должен был быть таким — мягким, открытым, почти уязвимым. Это шло против всего, что он построил. И всё же он не мог остановиться. Каждую ночь он ждал её звонка, и когда она шептала: «Нагато», его мир на миг переставал быть тёмным. Он мог бы узнать, где она живёт. У него были связи — пара звонков, и адрес Аюки Кимуры лежал бы перед ним. Он мог бы приехать, увидеть её, взять то, что хотел. Но он не делал этого. Ради неё он терпел — ждал, когда она сама скажет: «Давай встретимся». Это было ново, почти мучительно, но он держался. Вечер пятницы застал его в баре — его напарники отдыхали после очередной сделки. Кисаме пил пиво, Хидан курил и громко смеялся, рассказывая что-то про свою последнюю драку. Пейн сидел в углу, с сигаретой в одной руке и виски в другой. Дым вился над столом, а его мысли были где-то между работой и её голосом. К их столику подсели девушки — три, в коротких платьях, с яркими губами и смехом, который резал слух. Одна из них, брюнетка с татуировкой на шее, сразу положила руку ему на плечо. — Ты выглядишь напряжённым, — сказала она, наклоняясь ближе. Её духи пахли ванилью — слишком сладко. — Хочешь расслабиться? Он посмотрел на неё — холодно, оценивающе. Обычно он бы отмахнулся. Но сегодня напряжение в груди было слишком сильным. Аюки, её звонки, её шёпот — это сидело в нём, как заноза, которую он не мог вытащить. Он кивнул, затушил сигарету и ушёл с ней в заднюю комнату бара. Бар был пропитан дымом сигарет и терпким запахом виски. Тусклый свет неоновых ламп отражался в стекле бокалов, а диван в углу, обитый потёртым чёрным бархатом, казался единственным островком уединения в этом пьяном хаосе. Пейн сидел, откинувшись назад, его пальцы небрежно сжимали стакан с янтарной жидкостью, а взгляд — тяжёлый, мутный от алкоголя — скользил по её силуэту. Брюнетка стояла перед ним, слегка покачиваясь на высоких каблуках; её короткое платье обтягивало бёдра, а глаза блестели от смеси желания и презрения. — Ты всегда такой холодный? — бросила она, голос хриплый, с лёгкой насмешкой. Её пальцы теребили край платья, чуть приподнимая его, обнажая кружево чёрных трусиков. — А ты всегда такая шлюха? — парировал он, ставя стакан на столик с резким стуком. Его губы искривились в усмешке, но в глазах не было тепла — только голод, животный и безжалостный. Она шагнула ближе, опустилась на диван, оседлав его бёдра. Пьяный туман в голове мешал думать, но тело знало, чего хочет. Её руки скользнули по его груди, расстёгивая рубашку, пока он смотрел на неё сверху вниз, не шевелясь, словно проверяя, насколько далеко она зайдёт. — Хочу, чтобы ты меня взял. Прямо здесь, — прошептала она, её дыхание обожгло его шею. Внизу, между ног, она чувствовала, как её киска становится влажной, горячей, пульсирующей от близости его тела. Пейн схватил её за запястья, сжал их жёстко, почти до боли, и притянул к себе. — Ты даже не знаешь, чего просишь, — его голос был низким, опасным. Он рывком задрал её платье, обнажая тонкие трусики, которые тут же оказались сорваны одним движением. Она ахнула, но не отстранилась — алкоголь и похоть держали её в этом безумном танце. Его член, твёрдый и горячий, прижался к ней, и она невольно выгнулась, кусая губы. — Давай, не тяни, — выдохнула она, но он только ухмыльнулся — холодно и отстранённо, как будто это была игра. Одной рукой он сжал её горло — не сильно, но достаточно, чтобы показать контроль, — а другой направил себя в неё. Это было резко, без подготовки, без нежности. Она вскрикнула, но звук утонул в шуме бара. Он двигался быстро, жёстко, каждый толчок — как удар, безжалостный и точный. Её тело дрожало; мокрая и горячая внизу, она стонала, цепляясь за его плечи, но в его глазах не было ничего — ни чувств, ни привязанности, только пустота. — Кончи для меня, — приказал он, сжимая её бёдра так, что останутся синяки. Она задыхалась; пьяный туман усиливал все ощущения, и вскоре её накрыло — резкий, почти болезненный оргазм, от которого она вскрикнула. Он не остановился, продолжая двигаться, пока сам не излился в неё; горячая сперма смешалась с её влагой, стекая по внутренней стороне бёдер. Когда всё закончилось, он оттолкнул её — небрежно, как использованную вещь. Она упала на диван, тяжело дыша; платье смятое, волосы растрёпанны. — Убирайся, — бросил он, поднося стакан к губам, даже не взглянув на неё. Она поднялась, пошатываясь, поправила платье и ушла в толпу, оставив за собой лишь запах секса и пустоту. Между ними не было ничего — только холод, алкоголь и мимолётная похоть. Его телефон лежал в кармане пальто, брошенного на стул, и он не слышал, как он завибрировал. Аюки писала ему в 23:47: «Нагато, ты где? Звоню, а ты не берёшь». Потом в 23:50: «Ты обещал не пропадать. Всё ок?» Пейн остался сидеть, глядя в потолок, с пустотой в груди. Это не помогло. Напряжение не ушло. Он взял телефон в 00:15 и увидел её сообщения. Сердце сжалось — не сильно, но достаточно, чтобы он выругался про себя. Она ждала его, а он… он был здесь, с какой-то безымянной тенью. Он написал: «Был занят. Прости. Ты звонила?» Ответа не было. Он ждал — пять минут, десять, час. Ничего. Она молчала, и это молчание было громче её шёпота. Пейн допил виски, вернулся к своим и молчал весь остаток ночи, пока Кисаме и Хидан шутили с теми же девушками. Дома, в 02:30, он набрал её номер. Гудки шли, но она не взяла. Он знал, что облажался — не с той брюнеткой, а с ней, с Аюки. Его жестокость и холодность принадлежали работе, но с ней он хотел быть другим. И теперь это «другое» трещало по швам. Он не стал звонить снова. Вместо этого написал: «Аюки, позвони, когда сможешь». Телефон лёг на стол, а он смотрел в окно, где город спал. Он мог найти её, но не стал. Ради неё он ждал — терпеливо, как она просила. Но её молчание резало глубже, чем он ожидал. --------- Аюки лежала, глядя на его пропущенный звонок и сообщение. Она не знала, что он был с другой, но чувствовала, что что-то не так. И это молчание было её способом сказать ему: «Докажи, что я другая».