Пока гаснет экран

Пейн не привык чувствовать себя слабым. Его мир был построен на контроле — он ломал людей, уничтожал преграды, держал всё в стальных тисках. Но её молчание — это игнорирование, которое она тянула уже третий день, — вгрызалось в него, как ржавчина. Каждое непрочитанное сообщение, каждый пропущенный звонок заставляли его чувствовать себя отвратительно. Он ненавидел это. Ненавидел её за то, что она сделала его таким — уязвимым, зависимым от её шёпота, её тепла. В 02:30 той ночи, после её очередного молчания на его: «Аюки. Позвони, когда сможешь», он сжал телефон так, что экран треснул по краю. Злость кипела в нём — не холодная, как на работе, а горячая, жгучая. Она сделала его слабым. Она, с её нежным голосом и этими играми, вытащила из него что-то человеческое, а потом бросила, как ненужную вещь. — Хватит, — прорычал он в пустоту своей квартиры. Он решил прекратить это. Больше никаких звонков, никаких ожиданий. Она не стоила его времени. Но вместо того чтобы отпустить, он сорвался. На следующий день он был в офисе — холодный, как лёд, и беспощадный, как всегда. Должник, который попытался спорить, получил удар в челюсть, а Кисаме только ухмыльнулся, глядя, как Пейн вытирает кровь с костяшек. Но вечером он не пошёл домой. Он вернулся в тот же бар — тёмный, прокуренный, полный шума. Девушки снова были там, и он взял одну — блондинку с яркими глазами, даже не спросив её имени. Это было грубо, быстро, без слов. Потом другую — на следующий вечер, в машине, после очередной сделки. И ещё одну — через день, в дешёвом мотеле. Он трахал их, как будто это могло выжечь Аюки из его головы. Но становилось только хуже. Каждое тело было пустым, каждый стон — чужим. Её голос — нежный, игривый, интимный — звучал в его ушах громче, чем их крики. Он ненавидел себя за это, но не останавливался. Его жестокость, его холодность, которые так хорошо работали с врагами, теперь пожирали его самого. Однажды ночью — через неделю после их последнего разговора — он был с очередной. Рыжеволосая, с длинными ногами, стонала под ним в комнате мотеля, где пахло дешёвым парфюмом и сыростью. Его телефон лежал на тумбочке, экран светился от её движений. Он не планировал этого, не понимал, зачем, но в какой-то момент, в разгар этого хаоса, его рука потянулась к телефону. Он нашёл её номер — «Аюки» — и нажал вызов. Гудки пошли. Раз, два, три. Рыжеволосая не заметила, продолжая двигаться, её стоны становились громче. И вдруг — щелчок. Она ответила. — Нагато? — её голос, тот самый шёпот, мягкий и удивлённый, ворвался в его уши. Пейн замер. Он не знал, что сказать. Стоны другой женщины заполнили линию — резкие, грубые, такие далёкие от её нежности. Он слышал, как Аюки замолчала, как её дыхание стало тяжёлым, почти застывшим. — Аюки… — выдавил он, и его голос был хриплым, злым, потерянным. Он не понимал, зачем звонит. Зачем делает это. Но боль внутри него — та, что она оставила своим молчанием, — толкала его уничтожать. Как он уничтожал всё на работе. Как Пейн, а не Нагато. Она не сказала ни слова. Ни крика, ни вопроса — только тишина. А потом — щелчок. Линия оборвалась. Он бросил телефон на пол, не останавливаясь с рыжеволосой, но внутри всё рухнуло. Её молчание было хуже, чем если бы она закричала. Он не знал, зачем позвонил — чтобы ранить её? Чтобы заставить её почувствовать то же, что чувствовал он? Или чтобы услышать её голос, хотя бы на секунду? Рыжеволосая закончила, ушла, а он остался лежать. Телефон валялся на полу, экран треснул ещё сильнее. Он был в разнос — хуже, чем когда-либо. Жестокий, холодный Пейн победил. Но это не принесло облегчения. Аюки молчала. И теперь он знал, что потерял её — не из-за работы, не из-за пропущенных встреч, а из-за этого. -------- Аюки сидела на кровати, глядя на чёрный экран телефона. Её руки дрожали, а в груди болело — не от злости а может из-за любви?. Она услышала эти стоны. Поняла, что он был с другой. И отключила телефон не потому, что ненавидела его. А потому, что не знала, как справиться с этим. Её Нагато, тот, чей голос она любила, стал кем-то другим. И это молчание было её последним щитом.