Золотая Смола

“Даже когда в мире не остаётся никакой надежды на спасение, всегда остается место для чуда, сотканного из звездного света и шепота древней магии. И пусть ночь спрячет путь в завесе тумана, но звезды всегда укажут дорогу избранным сердцам.” В этом мире книги о волшебстве не кажутся ни вымыслом, ни фантастикой — они всего лишь отражение реальности. Люди здесь живут, полагаясь на светлую магию, черпая в ней силу и покой, и с трепетом сторонятся тех, кто владеет темной. Для них не в диковинку, что маги могут подчинять себе стихии, заставлять цвести мертвые земли или даже управлять самой жизнью. Ведь магия здесь — не тайна, а дыхание самого мира. Оказавшись в этом месте, я долго не мог прийти в себя. Когда я открыл глаза, надо мной склонился целитель, чьи руки светились мягким сиянием магии регенерации. Я не понимал, кто эти люди, столпившиеся вокруг, их голоса звучали приглушенно, словно доносились издалека. Попытавшись встать, я тут же был скован волной жгучей боли — тело отказывалось слушаться, а губы не могли произнести ни звука. Два долгих месяца я оставался прикованным к постели, обреченный лишь видеть и слышать. И лишь в этом вынужденном заточении, среди чужих лиц и странных голосов, я наконец осознал, куда попал. Этот роман взбудоражил общество, оставив неизгладимый след в сердцах читателей. Он завоевал престижные награды, возглавил списки бестселлеров и стал той самой книгой, о которой говорили повсюду — в уютных кафе, на шумных улицах, в университетских аудиториях. Его автор прославился не только в родной стране, но и за её пределами. Купаясь в лучах славы, он завоевал кучу наград и призовых мест. Его называли гением, его творение — литературным феноменом. Но для меня эта история началась задолго до всеобщего признания. Ведь первым, кто прочел эту книгу, был я. И её автором оказалась моя младшая сестра — та самая девочка, что когда-то с горящими глазами бегала за мной по дому, отчаянно умоляя прочитать её рукопись. Тогда я лишь снисходительно улыбался, не подозревая, что держу в руках не просто тетрадь, исписанную её аккуратным почерком, а самую настоящую историю, способную перевернуть мир. Сначала я был искренне рад за свою сестру. Гордость переполняла меня, и я всеми силами старался поддерживать её, вдохновлять, радоваться каждому её достижению. С каждым днём её слава росла, имя звучало всё громче, а восхищённые читатели ждали новых шедевров. Родители ликовали — их дочь стала знаменитостью, предметом гордости семьи. Они окружили её заботой, любовью и уважением, каким прежде не одаривали никого. Но на её фоне я постепенно угасал. В глазах родителей я стал тенью, чем-то незначительным, ненужным. Они смотрели на меня, как на балласт — неудачника, не оправдавшего их ожиданий. В отличие от сестры, я не совершил ничего великого, не преуспел в жизни, даже работы, достойной похвалы, у меня не было. Всего лишь актёр второго плана, мелькающий на заднем фоне, зарабатывающий гроши и не вызывающий ни восхищения, ни гордости. Это било по моей самооценке, разъедало меня изнутри. Со временем я будто выпал из этого мира, погрузившись в собственную тень. Я закрылся в себе, теряя всякое желание бороться за место под солнцем. Сейчас, лежа в постели и прислушиваясь к приглушенным шепотам слуг, я наконец понял, кем являюсь. Элиот Дю Мортье — младший сын маркиза Вальдемара Дю Мортье. Если всё верно, то это лишь начало истории. Боль в правом боку лишь подтверждает мои догадки — на охоте мой старший брат, Седрик Дю Мортье, якобы случайно пронзил меня копьём. Я потерял много крови, и долгие недели, проведенные в неподвижности, стали для меня настоящим испытанием. Время текло медленно, но оно работало на меня. Прошло почти три месяца. Тело всё ещё слабое, но я чувствую, что скоро смогу подняться. И когда этот момент настанет, всё только начнёт по-настоящему разворачиваться. Если судьба подарила мне второй шанс, я не позволю ему пропасть. Я не стану тенью, не позволю кому-то затмить меня, как это было прежде. Я не хочу быть солнцем, свет которого гаснет под луной чужого успеха. Нет, теперь я сам добьюсь величия, я заставлю этот мир запомнить меня. Долгие два месяца, пока я был прикован к постели, мысли не давали мне покоя. Как я оказался здесь? Ответ был прост, но горек. Я умер. Не по своей воле, не по случайности — кто-то отнял у меня прежнюю жизнь в обмен на эту. Перед смертью я слышал чей-то голос. Он исходил откуда-то из темноты, холодный, чуждый, лишённый эмоций. Я не видел его обладателя, но понимал: это был не сон, не игра воображения. Это было соглашение, сделка, скреплённая моей жизнью. А затем — прикосновение. Чьи-то руки сжали мою грудь, а в следующий миг меня сбросили вниз. Я падал, не успев даже осознать, что всё кончено. Спустя ещё месяц я наконец-то почувствовал, как сила постепенно возвращается ко мне. Мои пальцы больше не казались чужими, тело слушалось, а в груди больше не было той мучительной пустоты, что терзала меня с момента пробуждения. Но я по-прежнему не произнёс ни слова. С того момента, как я очнулся, мои уста оставались немыми. За всё это время никто из моей семьи так и не навестил меня. Ни отец, ни мать, ни даже Седрик. Ни одного тёплого слова, ни одного взгляда, наполненного беспокойством. Казалось, для них я попросту не существую. Я был нежеланным, ненужным. В романе о нём говорилось мало. Лишь обрывочные упоминания, из которых можно было сложить образ человека, достойного уважения. Он вызывал сочувствие у других героев, но не потому, что был несчастен. Напротив, он был благодарен судьбе за то, что родился в этой семье. Элиот любил своего отца, мать и даже брата, но никогда не требовал любви в ответ. Он просто жил, чтобы любить. Благородно. Но, в отличие от него, я не собирался быть жертвой этой истории. — Господин, вам рано ещё вставать, ваши мышцы не окрепли! — воскликнула горничная, подлетая ко мне с явным беспокойством в голосе. Её глаза расширились от ужаса, когда она увидела, как я пытаюсь подняться. — Прошу вас, прилягте! Ваши швы могут разойтись! — её голос дрожал, а в движениях читалась растерянность, но я уже не мог оставаться в постели. Тело ныло, конечности были слабы, словно не мои, но это больше не имело значения. Я устал быть пленником собственной беспомощности. — Всё хорошо, я чувствую, что могу передвигаться самостоятельно, — это были первые слова, которые сорвались с моих губ после долгого молчания. Голос показался мне чужим — хриплым, ослабленным. Горничная замерла, кажется, не веря, что я действительно заговорил. — Мне нужно сходить в туалет, — добавил я, делая осторожный шаг вперёд. Тело было слабым, но послушным, а боль, хоть и присутствовала, больше не сковывала движения. Я направился к двери, не обращая внимания на взволнованный взгляд служанки, и распахнул её. Передо мной раскинулся огромный коридор, поистине роскошный. Высокие стены, украшенные изящными гобеленами, дорогие канделябры, тончайший узор на мраморном полу — всё выглядело так, будто сошло со страниц исторического романа. Я замер, поражённый увиденным. На моём торсе всё ещё красовались бинты, но в этот момент я думал лишь об одном: теперь у меня не осталось сомнений — этот мир реален. Мда... Совсем позабыл, что маркиз Дю Мортье был одним из богатейших людей на юге. Действительно, роскошь во всём. Но где, чёрт возьми, здесь туалет? Я огляделся, но в этом коридоре, протянувшемся на несколько десятков метров, не было ни единой двери, которая хоть как-то намекала бы на нужное мне помещение. Всё вокруг казалось созданным исключительно для величия и демонстрации статуса — картины, массивные колонны, узорчатый ковёр, утопающий в глубине теней. Отлично. Первая цель в этом мире — найти туалет. Прекрасное начало новой жизни. — Милорд! Куда вы идёте?! Я не успеваю за вами! — послышался взволнованный голос горничной позади. Я не сбавил шаг, хотя передвигаться было сложнее, чем я ожидал. Всё тело ныло от долгого бездействия, а бинты туго стягивали грудь, напоминая о серьёзности полученной раны. — Где здесь туалет? — спросил я, обернувшись через плечо. Горничная замерла, словно я только что задал ей нечто невероятное. Затем её лицо вспыхнуло краской, и она поспешно опустила взгляд. — Э-это… позвольте мне проводить вас, милорд, — пробормотала она, метаясь между смущением и долгом. Я вздохнул. Неужели в этом мире даже справить нужду — целый квест? Прошло чуть больше пяти минут, но я, наконец, справил душу. Какое же это было облегчение! Я чувствовал себя просто превосходно, наслаждаясь свободой движений, до того момента, как мой желудок громко напомнил о себе предательским урчанием. Я резко обернулся к горничной, которая, похоже, была готова броситься ко мне в любой момент, если я вдруг решу упасть в обморок. — У нас есть что поесть? Хочу мяса. Девушка на мгновение замешкалась, словно не поверила своим ушам. — Мяса?.. Но, милорд, вам пока нельзя есть твёрдую пищу, — её голос прозвучал осторожно, почти умоляюще. Я нахмурился, но почти сразу же нашёл выход из ситуации. — Тогда скажи поварам, пусть приготовят мясо для его сиятельства Седрика. И… пускай не добавляют лук. Не люблю его. Горничная моргнула, явно не понимая, к чему я клоню. — Милорд, но…

***

Сейчас-то я поем от души… Передо мной на массивном дубовом столе красовался огромный стейк из мраморной говядины. Ровный прожаренный край, сочный розоватый центр, подрагивающий от малейшего движения — шедевр кулинарного искусства. Аромат жареного мяса заполнил комнату, пробуждая во мне ещё больший аппетит. Я облизнул губы, предвкушая вкус нежного мяса, но не мог не заметить, как повара украдкой поглядывали в мою сторону. Они переглядывались между собой, явно недоумевая, почему за столом сижу я, а не его сиятельство Седрик. Я ем сейчас вкусную еду благодаря своему вранью. Если бы не эта маленькая уловка, меня бы накормили чем-то, что по вкусу напоминало жареный башмак. Я отрезал ещё один сочный кусок, наслаждаясь каждым мгновением. Мясо таяло во рту, насыщенный аромат переплетался с тонкими нотками специй, а жар пропитывал каждый волок. Вот оно, настоящее блаженство. Краем глаза я заметил, как одна из служанок нервно ёрзает, явно не зная, стоит ли ей вмешаться. Очевидно, они всё ещё не понимали, что происходит. Ну и ладно. Я ведь не собирался объяснять, верно? Главное правило выживания — никогда не отказываться от вкусной еды. Всё было спокойно до того момента, как я услышал шаги за спиной. Глухие, уверенные, сдержанные — такие шаги могли принадлежать лишь человеку, привыкшему к власти. Человеку, перед которым склоняют головы, и которого боятся ослушаться. Мгновенно весь зал, ещё секунду назад наполненный ароматом жареного мяса и приглушёнными шёпотами, погрузился в напряжённую тишину. Повара и слуги замерли, будто испугавшись даже дышать. Я не спешил оборачиваться, лишь спокойно отрезал ещё один кусок стейка и поднёс его ко рту, позволяя соку растечься по языку. — Какая дерзость… — раздался холодный, низкий голос. Я усмехнулся, лишь теперь лениво поворачивая голову. Передо мной стоял Седрик Дю Мортье.