Грани боли

Дорогой дневник,  Сегодня Саня вошёл без смазки, и мне было больно. Я плакал. Лёша прикусил губу, чтобы не застонать. Пальцы вцепились в простыню, суставы побелели. Он знал — если скажет «стоп», Саня остановится. Но…  «А вдруг рассердится?» Саня дышал ему в шею, горячий, тяжёлый, весь в поту. Двигался резко, как всегда — ему нравилось чувствовать сопротивление.  — Ты… туго сегодня, — хрипло усмехнулся он, сжимая бёдра Лёши.  Тот промолчал.  Боль нарастала, становилась острой, режущей. В глазах заструились слёзы.  — Сань… — Лёша сглотнул ком в горле.  — Ммм?  — Больно…  Саня замер. Отстранился, увидел слёзы — и лицо его исказилось.  — Бля… Ты серьёзно?  Лёша кивнул, не в силах говорить.  Саня выдернулся из него так резко, что Лёша аж вскрикнул.  — Почему молчал, долбаёб?! — зарычал Саня, но в его голосе была не злость, а… страх?  Лёша сжался в комок. Внутри всё горело.  — Я… не хотел тебя злить…  Саня схватился за голову.  — Я не… Бля, Лёх, ты вообще…  Он резко развернулся, пнул стул. Потом схватил бутылку воды и швырнул её в стену. Пластик лопнул, брызги разлетелись по полу.  Лёша затрясся.  «Сейчас ударит», — пронеслось в голове.  Но Саня просто сел на край кровати, опустив голову.  — Ты… Ты реально думаешь, я тебя изнасилую? — голос его дрожал.  Лёша не ответил.  Саня впервые увидел шрамы.  Он вёл Лёшу в душ, осторожно, как хрупкую вещь, и вдруг заметил тонкие белые полосы на его бёдрах.  — Это что?  Лёша попытался закрыться руками.  — Ничего…  Саня схватил его за запястье.  — Кто это сделал?  Молчание.  — Лёха. — Отец, — прошептал Лёша. — Когда напивался.  Саня отпустил его руку, будто обжёгся.  Они не занимались сексом неделю.  Саня стал… другим. Говорил тише. Приносил Лёше чай. Смотрел на него так, будто видел впервые.  А потом, однажды ночью, разбудил его поцелуем в плечо.  — Можно? — прошептал он, держа в руке флакон смазки.  Лёша кивнул.  На этот раз Саня был медленным. Нежным. Каждые пять секунд спрашивал:  — Тебе норм?  И когда Лёша застонал уже не от боли, а от удовольствия, Саня прижал его к себе и прошептал:  — Больше не молчи.