You Made a Monster Out of Me

7.

                    Эндрю протягивает Нилу свою футболку. Суббота, они в комнате Нила, плечом к плечу, а лунный свет дрожит над ними, словно ковш, наполненный ртутью.                     — Еще раз, повтори мне все.              — Повтори сам, — говорит Эндрю. — Это не так уж и сложно.                     Нил сжимает футболку в комок у своей голой груди.                     — Закрытая площадка. Металлодетекторы. Шестнадцать песен. Быстрый выход на бис.                     — Рико не придет.              Нил сглатывает, думая о цифре семь, выделенной жирным шрифтом и подчеркнутой.                     — Может быть.                     — Я же говорил тебе, перестань верить всему, на что он, по его словам, способен, — говорит Эндрю. Нил теребит пальцами смятую футболку. — Он угрожает десятку людей еще до завтрака. Он не понимает, насколько ты защищен.                     Нил утыкается лицом в подушку и крепко зажмуривает глаза.                     — Дело не в нем. Просто… не знаю. Я доверяю своим инстинктам. — Он не упоминает последние цифры в затянувшемся обратном отсчете. Не вдается в подробности угрозы Рико. Это ничего не изменит.                     Эндрю приподнимается и проводит рукой по челюсти Нила.                     — Не надо, — говорит он. — Они лгут. — Он оставляет царапины зубами на шее Нила. Его «да», произнесенное полчаса назад, висит в каждом углу комнаты, словно дым. Они так близко, что Эндрю чувствует себя тенью, которую кропотливо формируют в фигуры на стене.                     Он облизывает губы так близко к Нилу, что язык касается кожи, и пульс реагирует на это ощущение с оглушительной скоростью. Он чувствует легкое давление руки Эндрю на своих запястьях и заставляет себя обмякнуть под ним.                     Каждый раз, когда они занимаются этим, Нил прокручивает все заново, запоминая вкус судорожного дыхания между ними, горячих мозолистых рук, забравшихся под одежду. Его рот постоянно жадно раскрывается, влажные волосы Эндрю зажаты в его кулаках. Раньше он никогда не хотел ничего подобного, так сильно, что это могло его убить. Это действительно могло его убить.                     — Нил, — говорит Эндрю. Нил тянется к его губам, но Эндрю поднимается над ним, опираясь на бедро. — Не делай этого, если думаешь, что это твой единственный вариант.                     — Что ты имеешь в виду? — выдыхает Нил.                     — Мне это не нужно, — говорит Эндрю, крепко прижимая руку к груди Нила. — Тебе тоже.                     «Конечно, мне это нужно», хочет сказать Нил. «Я целую тебя и чувствую… словно чувствую музыку, прежде чем она сорвется с моих губ. Словно это может быть чем угодно.»              — Я просто хочу, — говорит Нил, пожимая плечами. Просто. Словно в этом признании есть что-то беспечное, словно это ничего для него не значит. Он ждет, что Эндрю разоблачит его блеф.                     Но этого не происходит. Он просто смотрит на него сверху вниз, скользит указательным и средним пальцами по бедру Нила и целует его в грудь.                     «О нет», думает Нил. «Мы были такими глупыми.»

6.

                    Его руки принимают форму аккордов, но он, кажется, не может их сыграть. Перед глазами у него все плывет.                     Он слышит, как должна звучать его партия: мрачная какофония перезвона, фон в стиле биг-бэнда под яростный рокот двух гитар. Он должен быть пищевым красителем, просачивающимся в их тесто.                     — Играй, — говорит Кевин резко. — Я не собираюсь читать твои мысли.                     — Ага, — говорит Ники. — Поделись с классом.                     — Секунду, — бормочет Нил.                     — Я серьезно, выкинь все из головы, — говорит Кевин.                     — Дайте мне, блять, секунду, — огрызается он. На мгновение воцаряется тишина.              — Мы никогда не будем готовы к субботе, — говорит Аарон, вылезая из-под ремня своей гитары.                     У Нила горят уши. Он играет несколько простых инверсий, чтобы казалось, что в его голове звучит что-то музыкальное, а не тревожные звоночки.                     — Остальные будут играть, — говорит Кевин. — Догоняй. — Он проводит пальцами по грифу своей бас-гитары, словно перерезая горло. Эндрю бьет по барабанной установке, и Нил моргает, глядя на размер такта в своей партитуре, маленькую цифру шесть, наложенную на восьмерку.              Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Играй. Играй. Играй.                     Он играет чистое ля вместо ля-бемоля, и структурная целостность его первого аккорда рушится. Он моргает, недоверчиво глядя на свою руку, сжатую над испорченной нотой. Он выпрямляет все пальцы. Песня продолжается без него.                     — Ты в порядке? — беззвучно спрашивает Ники. Нил хмурится. Его голова полна цифр.                     Оказывается, песня не очень хороша без вокала и клавиш. Кевин, очевидно, осознает это, и его лицо кислое, сжатое, как кулак. Нил смотрит на его поджатые губы, затем на обеспокоенные карие глаза Ники, похожие на косточки персика, и на удивительно синхронизированные выражение презрения на лицах Эндрю и Аарона.                     — Простите, — говорит он, прежде чем последняя нота полностью затихает.                     — Бесполезно. Это совершенно бесполезно для меня, — говорит Кевин.                     — Я отвлекся.                     — Очевидно, — напряженно отвечает Кевин. — Давайте еще раз. — Они играют минуту. Эндрю внезапно опускает палочки, и темп сбивается. Он встает посреди грохота инструментов, не имеющих направления. — Господи, Эндрю, вернись, мать твою.       Он бочком выбирается из-за барабанов и молча выходит из комнаты. Нил немедленно встает, чтобы последовать за ним, но Кевин хватает его за руку.                     — Эта рассеянность, Нил, это яд. Если ты позволишь этому зайти далеко, я тебе этого не прощу.                     — Тебе не о чем беспокоиться, ничего не зайдет далеко, — говорит он ему.              Хватка Кевина ослабевает.                     — Для меня это не шутка, — тихо говорит он.                     — Можешь быть уверен, ничего смешного я в тебе не вижу.                     Кевин вздыхает и смотрит в потолок.                     — Ладно.                     — Пять минут, — говорит Нил. Он высвобождается из хватки Кевина и выбегает из комнаты, чувствуя, как небольшой выброс адреналина поднимает его на ноги.                     Эндрю ждет его за углом.                     — Не будь идиотом.                     — Хорошо, — говорит Нил.                     — Ты не бываешь таким беспечным. Не в музыке.                     — Не волнуйся, дело не в этом, — говорит Нил, указывая на пространство между ними.              Эндрю прищуривается.                     — Рико не наймет киллера на публичном концерте, и чем больше ты зацикливаешься на этом, тем больше я думаю, что ты и правда полный идиот.                     — Ты раньше так не думал? — удивленно спрашивает Нил.                     Эндрю игнорирует его.                     — Если так трясешься над своим голосом, то почему вдруг замолчал?              — Дело уже не только в голосе. Это касается нас всех. Ты… — Он изучает лицо Эндрю. — Ты должен это знать.                     — Я стараюсь знать о тебе как можно меньше.                     — Верно.                     — Верно.              Он наблюдает за напряженным, замкнутым выражением лица Эндрю, и ему ужасно хочется сорвать с него эту маску.                     — Не смотри на меня так, — говорит Эндрю.                     — Просто… отвлеки меня? — умоляет Нил.                     Эндрю обдумывает это.                     — От чего?              Он подходит ближе. Эндрю позволяет ему. Он не отступает назад перед напористым желанием Нила.                     — От него. — Он не говорит о Кевине и его назойливости, о позерстве Рико или об угнетающих воспоминаниях об отце, но Эндрю, кажется, понимает.                     Он врывается в личное пространство Нила, и тот понимает, что рот его приоткрыт, а бедра раздвинуты, и он дает ему то, во что можно вжаться, когда клавиши пианино не поддались.              Они покачиваются в такт. Музыка просачивается по коридорам откуда-то издалека. Может быть, из уст Нила.              — О, — говорит кто-то.                     Это вторжение подобно удару молнии, и оно раскалывает их пополам. Эндрю использует грудь Нила в качестве опоры, чтобы оттолкнуться на несколько футов назад. Он перебарщивает, пытаясь скрыть свои чувства и задержать дыхание, захлопывая дверь перед уязвимостью того, что его увидели желающим чего-то.                     Нил прикусывает нижнюю губу и пытается восстановить равновесие, переходя от глубокого поцелуя к толчку в середину коридора.                     — О, — повторяет Ники. — О, черт, эм. Простите. Мы просто… начинаем. — Он прикрывает лицо рукой, полусмеясь. — О, боже мой.                     Эндрю вытирает рот тыльной стороной ладони, а Нил и Ники смотрят, как он проходит мимо них обоих.                     — Что за хрень вообще, — шипит Ники. Нил качает головой, лишенный дара речи. — Ты… нет, я даже не могу говорить об этом.                     — Хорошо, — выдавливает Нил.                     — Вообще-то, погоди, я определенно могу, — говорит Ники. — Это мой… Нил, ты ведь знаешь, что это был Эндрю, верно? Мой кузен Эндрю?                     Нил ощетинивается.                     — В отличие от тебя, я действительно пытаюсь идентифицировать человека, прежде чем целовать его.                     Ники игнорирует эту колкость и говорит:                     — Так вот чем ты был занят? Мне это не привиделось?              Нил бросает на него взгляд и пытается вернуться в студию звукозаписи, но Ники хватает его за оба локтя.                     — Нет, нет, нет, нет, я еще далеко не закончил, о боже мой.                     — Я закончил.              — Нил, — стонет Ники.                     — Репетиция, сейчас же, — говорит Нил, таща его обратно с собой.                     — Тогда поговорим позже, пожалуйста, Нил, сжалься надо мной.              Он игнорирует его и всех остальных, пока не оказывается за пианино.                     Он начинает играть отрывок, на этот раз идеально точно, и один за другим участники группы присоединяются к нему.                     Если на них не смотреть, то словно ничего и не было. Барабаны Эндрю наполнены простором, гитара Ники — настойчивостью, в то время как гитара Аарона — стабильностью. Бас Кевина густой и сладкий, как патока, и внезапно они снова хороши.              В суматохе появлений и исчезновений он совершенно забыл про свой отсчет.              

5.

                    Перед началом понедельника Нил пытается остановить время.                     Он бродит по дому в сумерках, надеясь, что тишина каким-то образом удержит его на месте.                     Часы на духовке показывают 5:00, и кажется, что прошло очень много времени. Увлажнитель воздуха в комнате Кевина издает звук, похожий на скрип колес по асфальту, шелковистый, бесконечный скрежет.              Как всегда, у Нила нет цели. Он сонно останавливается у кухонного окна и смотрит на серую штукатурку соседнего дома. Он спускается вниз, останавливается на предпоследней ступеньке, а затем снова поднимается обратно. Некоторое время он сидит на ступеньках крыльца, но чувствует себя так незащищенно, что паникует, громко возясь с сетчатой дверью на обратном пути внутрь.                     Он чуть не плачет перед зеркалом в ванной, а потом зажимает пальцами глаза, пока не становится больно.                     Он приоткрывает дверь в спальню Эндрю, но тот в кои-то веки крепко спит, и ему снова хочется плакать при мысли о том, что придется его будить. Он прикрывает дверь.              — Эй, — тихо говорит Ники. Нил поднимает глаза, все еще держась за дверную ручку Эндрю.                     — Что тебе нужно? — шепчет он.                     Ники выглядит печальным.                     — Просто проверяю, все ли в порядке. Я слышал, как ты тут наверху возишься.                     — Откуда ты знаешь, что это был я?                     Ники улыбается, скрещивая руки на груди и сонно прислоняясь к стене.                     — У меня неплохой слух, знаешь ли? В этом и заключается моя бесценность.              — Точно, — говорит Нил. Затем более твердо, с убеждением: — Точно. — Он сглатывает. — Слушай, Ники, я не очень хочу говорить о…                     — Все нормально, — обрывает его Ники, отмахиваясь рукой. Он ухмыляется. — Ты мне все рано или поздно расскажешь. Все так делают.                     Рано или поздно. Нил пытается улыбнуться, закатить глаза или разозлиться, но чувствует, что не может пошевелиться. Если Ники не травит анекдоты, то всегда выглядит так, будто вот-вот это сделает, или как будто только что пошутил, а ты не понял. Это кажется неуместным и жестоким — делать что-либо, кроме как смеяться.              — Пойдем, посидишь со мной, — говорит Ники, кивая в сторону гостиной. — У нас есть время.                     Проходя мимо, Нил заглядывает через перегородку на кухню. 5:15, показывает духовка. Они устраиваются на своих обычных местах на диване и в кресле, предсказуемые, как призраки. Холодный воздух проникает сквозь трещину в окне, и старая кожа дивана хрустит, когда он двигается.                     — Ты нервничаешь?                     Нил растерянно оглядывается на него.                     — Из-за чего?                     — Из-за субботы.                     Сердце Нила подпрыгивает, сбитое с толку, прежде чем он вспоминает о концерте. Ему кажется, что он так пристально разглядывал детали рамы, что забыл о картине внутри нее.                     — У меня не бывает сценической лихорадки, — честно признается Нил.                     — Я знаю, — говорит Ники. Он криво улыбается, подперев подбородок коленом. — Ты бесстрашный. Это отвратительно.              — Я не бесстрашный. Я просто считаю, что переживать о том, что мне нравится делать, — пустая трата времени».                     — Мудрая мысль, — фыркает Ники. — Пытаешься лишить Бетси работы?                     Нил пожимает плечами.                     — Я, наверное, смог бы.                     — Пф, — говорит Ники. — Не уверен, что ты достаточно уравновешен для такого.              — Это псевдонаука, в любом случае, — говорит Нил.                     — Ага, — говорит Ники, забавляясь. Его улыбка немного увядает, и он отводит взгляд. — Эм. Я знаю, что не собирался заставлять тебя говорить об этом, но…                     — Ники, — предостерегает Нил. — Тебя даже на пять минут не хватило.                     — Я знаю, знаю, я сплетник и все такое. Просто скажи мне, что ты не морочишь ему голову, ладно? Скажи, что это серьезно. Я знаю, так не кажется, но я, можно сказать, вырастил этого негодяя.              — Это несерьезно, — смущенно говорит Нил. — Ничего особенного. Это просто… отвлечение. Для нас обоих.                     — Нил, да ладно тебе.                     — Что?                     Ники смотрит на него с нескрываемым недоверием, и у Нила мурашки бегут по коже.                     — Это явно что-то значит.                     — Это не так, — спорит Нил. Он вспоминает Эндрю, горячего рядом с ним, говорящего: мне это не нужно, и тебе тоже. — Я точно знаю, что между нами.                     — Правда? Потому что выглядит так, словно ты, типа, вообще не знаешь. Ни хрена не может быть, чтобы для него это ничего не значило. Мне кажется, ты ему нравишься с самого начала. Он пишет песни только, ну, о той хуйне, что его задевает.                     Нил раздраженно вздрагивает.                     — У нас нет чувств друг к другу просто потому, что ты этого хочешь. У нас есть сделка. Он рассчитывает на то, что я не привяжусь.              — Он тебе это сказал? — Ники оценивающе смотрит на него.                     — Да, — говорит Нил, стараясь не зацикливаться на этом. — Я же это и говорю.                     — Окей, хорошо, — говорит Ники. — Верь во что хочешь. — Он отодвигается на край дивана и тянется, чтобы похлопать Нила по щеке. — Просто будьте осторожны друг с другом, ладно?                     — Эндрю не нужно, чтобы с ним сюсюкались.                     Ники улыбается уголками губ.                     — Еще как нужно. — Он встает, опираясь на плечо Нила, чтобы удержаться. — Думаю, мы все заслуживаем немного ласки. Почему нет? Это лучше, чем страдать без причины. — Он обходит диван и направляется к лестнице в подвал. — Я постараюсь больше не поднимать эту тему, если только вы не проебетесь по-крупному, окей?                     — Окей, — соглашается Нил с облегчением.              Ники улыбается.                     — Иди спать. — Он кивает в сторону того места, где нашел Нила, крадущегося по коридору. — Поверь мне, разбудить Эндрю — это большая проблема.                     Нил пожимает плечами.                     — Я уже делал это раньше.                     Ники слегка морщит нос и усмехается:                     — Не сомневаюсь. — Он ничего не объясняет, и Нил, прищурившись, смотрит на него, пока тот не скрывается внизу по лестнице в свою комнату.                     Он знает, что Ники ошибается. Эндрю согласился прекратить писать о нем, а Нил согласился взамен прекратить возлагать на него надежды. Он бы знал, если бы Эндрю хотел от него большего. Он думает — нет, он бы точно знал.                     Он сидит в холодной маленькой гостиной, слушая бормочущий увлажнитель и глядя, как темный экран телевизора отражает огни снаружи. Каждый уголок этого места знаком. Больно думать о том, сколько времени он здесь провел, проникая сюда, выпивая, напевая и целуя усталые утренние губы Эндрю. 5:30, шепчут часы на духовке.                     Он кладет руку на складку дивана и безнадежно думает: «Я хочу остаться».              

4.

                    Иногда Кевин после репетиций затаскивает его обратно в студию. Он заставляет его заниматься вокальной гимнастикой и тренировать слух, пока тот не научится петь все их песни а капелла и без колебаний.                     Кевин ведет его по пустым залам с такой целеустремленностью, будто пробивается сквозь толпу, которой нет. Нил удивляется, каково это — иметь эту самоуверенность, заложенную в тебе с рождения. Чувствовать, что ты ее заслужил.              Он наблюдает за изгибом спины Кевина, пока тот возится с проводами. Как всегда, в последние дни обратного отсчета Нилу бесцельно хочется оказаться где-нибудь в другом месте.                     Конечно, он любит эти занятия, оттачивая свое мастерство с Кевином, и ему нравится бродить по Пальметто, когда это идеальный пустой лабиринт. Но он не хочет повторять одно и то же, и он больше не хочет думать о том, к чему они готовятся, — о туре, который он вряд ли закончит.              Он глотает застоявшуюся воду в бутылке и кладет телефон на пианино, где у него не будет соблазна проверить его.                     — Мы готовы? — спрашивает Кевин. Нил пожимает плечами. — Давай попробуем гармонии в «big blue».                     — Можем ли мы отрепетировать повтор? Я все еще не уверен, что мы делаем с динамикой, вот тут.                     — Пока нет, — фыркает Кевин. — Для этого нам нужны все.                     — Но в остальном у меня все хорошо, — говорит Нил.              — Я решаю, когда у тебя все хорошо, — говорит Кевин, поправляя микрофон Нила перед ним, как будто он ребенок, который не может застегнуть свой собственный слюнявчик.                     Он ничего не может с собой поделать, его кулаки сжимаются.                     — Точно. Напомни мне еще раз, почему у тебя такая привилегия?                     — Нил, — говорит Кевин. — У нас нет времени на этот разговор.                     — Впервые согласен, — ледяным тоном произносит Нил.                     — Я был частью «Эвермор», помнишь? Мы не были самым популярным дуэтом в Америке, потому что тратили время на препирательства. Мы были организацией во всех смыслах этого слова. У каждого из нас были свои задачи, и мы их выполняли.              — Ты думаешь, это то, что делает группу хорошей? — спрашивает Нил.                     Кевин запинается:                     — Я… уже нет, нет.                     — Мы лучше, чем Эвермор, потому что боремся. За все.                     — Мы не лучше, чем Эвермор, — насмешливо говорит Кевин.              — Это зависит от того, как ты определяешь, что лучше, — говорит Нил. Кевин отводит взгляд. Кажется, он не выдерживает зрительного контакта; его лицо всегда раскалывается под тяжестью взгляда другого человека, как тонкий лед под ногами.                     — Я стараюсь не думать о прошлом.                     — Да, — говорит Нил, чувствуя, как у него все внутри сжимается. — Да, я понимаю.              — Я… — начинает Кевин, скручивая штекер в основании своей бас-гитары, откидываясь назад, чтобы сесть на ближайший усилитель. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. От нас.                     — Окей, — кивает Нил.                     — И это странно, потому что в тебе много дерьма, которое ты даже не пытаешься скрыть.                     Нил фыркает, чувствуя себя необычайно снисходительным к Кевину, почти наслаждаясь его острым языком.                     — Вот я и подумал...… что бы это ни было, должно быть, это действительно серьезно.                     — Интересная теория.                     — Ты отрицаешь это?                     — Мне впадлу тебе врать, Кевин. Большая часть того, что я говорю, все равно до тебя не доходит.                     — Иди нахуй, — говорит Кевин, но при этом улыбаясь.              — Все, что тебе нужно знать, это то, что я предан Ausreißer. Я буду верен до самого конца. Ты продолжишь заниматься со мной до тех пор?              — Да, — говорит Кевин, протягивая руку и неловко постукивая по пианино. — Каждый вечер.              

3.

             Нилу никогда не составляло труда различать близнецов. У них совершенно разная манера держаться: плечи Аарона всегда находятся под каким-то неправильным углом, в то время как у Эндрю расположены прямо. У Аарона кислый вид, у Эндрю горький — в этом существенная разница. Повязки на руках помогают, но ему нравится думать, что он мог бы отличить их даже в снежную бурю, стоящими на противоположной стороне улицы.                     Еще он испытывает презрение к Аарону, в то время как к Эндрю испытывает уважение, и он еще не до конца разобрался в этих чувствах.              Когда он выходит из музыкального магазина на Мэйн-стрит и видит Аарона, идущего с незнакомой женщиной, он резко останавливается. Его пальцы сжимают пластиковую ручку сумки, которую он держит в одной руке.              — Я думал, у тебя встреча с Добсон, — зовет он. Аарон виновато оглядывается по сторонам, и его рука отстраняется от плеч женщины. — Если только это не она…                     — Нил, — чопорно произносит он. — Это Кейтлин.                     Она весело машет рукой. Нил игнорирует ее.                     — Есть ли причина, по которой ты лжешь команде?                     Аарон закатывает глаза и нарочито расслабляется, прижимаясь к Кейтлин.                     — Это, как и обычно, не твое дело. — Он пытается провести их мимо Нила по тротуару, но тот отступает в сторону, преграждая им путь.                     — Эндрю обычно не любит посторонних.                     — Ты правда думаешь, что я забыл об этом? — шипит Аарон. Он кажется смущенным, и Нил видит, как его рука сознательно смягчается на плече Кейтлин. — Можешь ли ты… — он извиняюще смотрит на нее. — Просто дай нам секунду, окей?                     — Конечно, — ласково отвечает она. — Позови, если тебе понадобится эвакуация, — говорит она тише, и он тайно улыбается ей в ответ. Нил хмурится, когда Аарон целует ее в висок и отводит Нила под навес рядом с музыкальным магазином.                     — Я знаю, какое мнение у Эндрю по этому поводу, возможно, лучше, чем ты, — начинает он.                     — Так почему ты все еще это делаешь? — спрашивает Нил.                     — Почему ты трахаешь моего брата? — отвечает Аарон. Его радужки выглядят точно так же, как у Эндрю, когда он расстроен, — скорее как отсутствие цвета, чем что-либо еще. Нил поеживается, хотя в воздухе все еще стоит полуденная жара.                     — Какое это имеет отношение к делу?                     — Значит, так и есть.                     Нил, прищурившись, смотрит на него.                     — Просто скажи мне, что об этом думать, чтобы я мог перестать с тобой разговаривать.                     — Мило, — саркастически говорит Аарон. — Не делай вид, что ты выше этого. Ты нарушаешь правила так же сильно, как и мы.                     — Какие правила я нарушаю, если быть точным?                     Аарон нервно оглядывается на Кейтлин.                     — Тебе следовало поговорить об этом с Эндрю, а не со мной.                     — Поверь мне, я бы предпочел поговорить с ним, но это ты только что появился здесь с секретом.                     — Слушай, просто притворись, что ты нас никогда не видел. Я сделаю вид, что твоя одержимость моим братом не вызывает у меня физического отвращения.                     — У меня нет времени на притворство, — огрызается Нил. Проезжающий велосипедист вздрагивает от его повышенного голоса, и одна педаль на мгновение выпадает. — У меня нет времени на то, что мешает тебе и Эндрю.                     Аарон долго изучает его. В выражении его лица есть что-то удивительно проницательное.                     — Какие бы проблемы у нас ни были, они были задолго до твоего появления и останутся после твоего ухода.                     — Ты прав, — говорит Нил. Он чувствует, как разочарование стекает с его лица, заливает воротник, затопляет улицу. — Какая жалость.                     Он натягивает свою сумку с покупками на запястье, как браслет, и отправляется в противоположном направлении от того, в котором шел Аарон.       Позже, когда он слушает первый студийный альбом Ausreißer на одолженном CD-плеере, он не может перестать думать о семье, которой они, несомненно, всегда были.                     Их звучание было хаотичным, злее, чем сейчас с Нилом. В текстах Эндрю говорится о том, как не хватает того, чего никогда не было, и Нил решительно думает «да», не понимая, почему это находит в нем отклик.                     Ники, Аарон и Эндрю, по подсчетам Нила, нашли друг друга всего шесть или семь лет назад. Они сошлись с Кевином при обстоятельствах, которые на бумаге казались совершенно несовместимыми, но казались гармоничными, когда их озвучивали.                     Они швырялись друг в друга вещами, керамика разлеталась на цветные осколки и пыль; они разрушали свои стеклянные дома и стояли рука об руку среди осколков; они разровняли весь этот гравий, превратив его в гладкую открытую дорогу.              Нил знает, что сейчас они играют лучше, когда музыка идет в одном направлении, но в фотографии того, кем они были, есть что-то притягательное. Подростки, которые не знали, что все они испытывали одни и те же ужасные чувства. Несмотря на то, что они пели о пустоте и сожалении, со стороны совершенно очевидно, что они были совсем не одиноки.                     Нил прижимает коробку с драгоценным CD к груди, лежа в темноте, и задается вопросом, выглядят ли они впятером так же — всегда в разногласиях, но в полной гармонии.       

2.

                    В четверг у них поздний завтрак в общежитии Лисов.                     Нил давно очарован кремовыми и солнечными уголками их дома, огромным растением монстеры на кухне, чайными чашками, полными конфет на каждой поверхности, оранжевой стеной гостиной с парой музыкальных наград в рамках, висящих над диваном.                     Это жилое помещение совершенно не похоже на странный пригород монстров, что похож на грозовую тучу.                     Ваймак и Эбби были приглашены для поддержания мира. Интересно наблюдать, как все Лисы расслабляются, когда сидят за обеденным столом, в то время как все в Ausreißer становятся чуточку жестче, возможно, из какого-то извращенного чувства уважения.              Все утро почти ничего не происходит. Эта картина настолько привлекательна, что кажется почти уродливой. Это уже похоже на воспоминание.                     Нил наблюдает, как Рене и Ники накрывают на стол, а Мэтт в шутку угрожает вылить кофе на колени Кевину. Голос Ваймака, когда он зовет остальных к столу, командующий, но это пугает Нила меньше, чем раньше. Дэн подпрыгивает, когда Нил делает так же, и они обмениваются взглядами.                     — У него такой отеческий голос, это смешно.                     — Ага, — говорит Нил, делая вид, что понимает.              — Даже не думайте покидать этот стол без уважительной причины, — говорит Ваймак. — Любой, кто принесет враждебность на завтрак, получит пинок под зад.                     — Обещаешь? — спрашивает Ники.                     — Не будь грубым, — говорит Аарон. Эллисон смеется. Они набрасываются на французские тосты, персики и взбитые сливки. Мэтт приготовил бекон слишком хрустящим, и даже его запах вызывает тошноту.              — Нил, ты уже сходишь с ума? — спрашивает Мэтт.              — Что? Почему? — спрашивает Нил. Он чувствует, как Эндрю на долю секунды задерживает взгляд на его лице.                     Улыбка Мэтта кривится, уходя набок. — Большой концерт в субботу? Живой дебют твоих собственных песен? Что-нибудь вспоминается?                     — Кое-что, — неловко говорит Нил. — Я в отрицании.              — Мм, это так, — говорит Ники с набитым фрутками ртом. — Насчет многих вещей. — Он определенно выкурил немного травки рано утром, и это сделало его губы опасно расслабленными.                     Нил сверлит его взглядом, но внимание Дэн уже сосредоточено на нем. Она кладет нож.                     — Например? — спрашивает она.                     Нил пожимает плечами.                     — Что, секс? — спрашивает Эллисон.                     — Не-а, — говорит Ваймак. — Вето.                     — Ты не можешь наложить вето на темы для разговоров в нашем доме, — спорит Дэн.                     — Могу и делаю, смени тему.                     — Скука.                     — Как идет сведение трека для коллаборации? — спрашивает Кевин, перегибаясь через половину стола, чтобы взять апельсиновый сок.                     — Готово, — гордо отвечает Мэтт. — Нарезано и прикручено. Подписано, запечатано, доставлено и так далее.                     — Коллаборация? — заинтересованно спрашивает Эбби.                     — Нил участвует в треке Лисов, — говорит Рене, улыбаясь сквозь салфетку.                     — Мы собираемся выпустить его в понедельник, — добавляет Эллисон.                     Он задается вопросом, выпустят ли они его после того, как он пропадет без вести. Он снова думает о своем эхе, доказательстве его отношений со всеми этими людьми, запечатленном в mp3-файлах и вечно крутящемся по радио.                     — Это захватывающе, — говорит Эбби. — Но это выходит за рамки твоей рокерской зоны комфорта, не так ли, Нил?                     — Моя «зона комфорта» довольно узкая, — прямо говорит Нил. — Но музыка есть музыка.                     — Наверное, — говорит она, застенчиво улыбаясь. — Нельзя сказать что ты обделен вокальными данными.                     — Да и вообще, жанры — это прекрасно, — говорит Дэн, крутя вилку с ананасом в воздухе. — Они созданы для того, чтобы их ломать.                     Мэтт поднимает свой бокал в шутливом тосте.                     — Вот-вот.                     — Я до сих пор не слышал эту песню, — жалуется Кевин.                     — Ты этого не заслужил, — говорит Эллисон.              — Включи для него, — слышит Нил свой голос. Он не успевает уловить эту мысль, прежде чем она вырвется из него. Все смотрят на него. — Я хочу услышать, что он думает, — признается он.                     Он украдкой смотрит на Эндрю, который откинувшись на спинку стула, топит свои французские тосты в сиропе и джеме. Нил подозревает, что он из тех людей, которые едят мороженое на завтрак.              Нил видит небольшую проеденную молью дыру на плече его футболки. На стульях в столовой привязаны разномастные подушки, у Эндрю — оранжево-синяя клетка.                     — Включите ее, включите, — говорит Ники.                     — Ладно, хорошо, но только потому, что Нил действительно попросил, — говорит Дэн.                     Эллисон хмыкает.                     — Суперспособность Нила. Вежливо просить. — Он поднимает на нее взгляд, но она смотрит мимо него.                     Дэн начинает вставать, но Рене выскакивает из-за стола и машет рукой.                     — Я могу включить ее, — говорит она. — Я просто недавно включала ее, когда готовила завтрак.              В дальнем углу комнаты есть небольшая аппаратура: пара мониторов и динамиков, клавиатура, микрофон. Рене аккуратно подтягивает под себя юбку и садится в кресло на колесиках, скользя к столу.                     Нил наблюдает, как она щелкает по нескольким файлам и переключает регуляторы громкости. Чем дольше она это делает, тем сильнее начинают дрожать его руки. Он прячет их под скатертью. Колено Эндрю сильно прижимается к его колену.                     — Готов?                     Нил почти качнул головой.                     — Только не высказывай непрошеную критику, — советует Дэн. — Дело сделано, никаких больше изменений.                     — Да, Кевин, — многозначительно говорит Мэтт. — Если ты прокомментируешь тембр или еще что, ты не приглашен на поздний завтрак.              — Да ну, ему бы это понравилось, — шутит Ники. — Он любит оскорблять людей и ненавидит социальные обязательства. — Он в шутку треплет Кевина по макушке, но получает шлепок по руке в ответ.                     — Просто нажми кнопку, — командует Ваймак. Рене делает это.       Дом наполняется музыкой.                            похищенный двумя долями граната,              зерна не дают мне уйти.              я шел по бедро в океане              и никогда не был таким медлительным.              завтра я умру,              но на минуту задержаться мог бы,              здесь, в твоем саду.                            нет, не смотри, как я ухожу              будет гораздо хуже, если ты узнаешь.              я действительно думал, что дома,              и свет остался включенным.              но шоу больше не будет.                            и не смотри, как я ухожу.              если не скажу «нет», то всегда «да».              летать так низко было опасно,              но оно того стоило — я был не один.              Нил переживает это, испытывая смущение в паре с облегчением. Это похоже на любовное письмо, которое передают по комнате, чтобы прочитать.                     Он знает, что большинство из них сначала будут слушать только мелодию, точно так же, как он знает, что Эндрю запоминает текст, пока тот поется.                     Все Лисы полагали, что он пишет о чем-то, произошедшем давным-давно, поэтому ему удалось избежать их беспокойства. Они были взволнованы, вносили свой вклад, разматывали, а затем перекручивали его схему рифмы, чтобы она была более плотной, запечатывая его идеи в формы нот.                     И музыка точно такая, какая должна быть: темная и накатывающаяся с пышностью грозы.              Нил и Дэн поют вместе, захваченные этими сложными, странными гармониями, которые почти раздражают, но в итоге звучат сладко — как жжение и румянец от крепкого спиртного. Мэтт, обычно не поющий, является контрапунктом в басу под ними.              Гитара скачет бок о бок с басом, скрепленная слоями эффектов электронной обработки. С середины вступает приглушенная скрипка Рене, нарастая до крещендо, заставляя все ощущаться срочным и важным, а затем напряжение спадает — инструменты замолкают, а Нил поет так надрывно, что почти кричит, голос Дэн заглушает его, остальные напевают: как мать, убаюкивающая ребенка.       — Охренеть, — шепчет Ники.                     Это не поп, но и не рок. Это выбивается из альбома, который собрала группа Лисов, и так задумано: это скорее марафон звуков и чувств, чем шаблонное музыкальное произведение. Это риск, твердили ему. Их аудитория может «не понять».                     Он любит это той особенной любовью, которой любишь конечность, которую вот-вот ампутируют. Она у тебя есть, она всегда была, и ее больше не будет.                     Ники наклоняется и выуживает его руку из-под стола, чтобы пожать.                     — Ты превзошел самого себя, Нил Джостен.                     — Никогда не слышал, чтобы ты так пел, — признает Кевин, пряча комплимент в стакане.                     — Слышал, — возражает Нил.                     — Слышал, — неожиданно соглашается Аарон. — Ты просто слишком занят восхищением собственной игры, чтобы заметить.                     Ники сжимает его пальцы:                     — Эта песня…                     — Ладно, а теперь хвалите нас, — говорит Эллисон.                     — Ну, само собой разумеется, — начинает Ники, но все равно продолжает, восхваляя продюсирование, теплый альт Эллисон, переход Рене от барабанов и синтезатора к скрипке и партию а капелла в самом сердце композиции.                     Эндрю молчит рядом с Нилом, но вытягивает свободную нитку из своей полотняной салфетки, так что она извивается вокруг одной напряженной точки.                     Он никогда не слышал, чтобы разговор между этими двумя группами был таким оживленным, настолько, что это совсем не похоже на две отдельные группы.                     В какой-то момент Кевин говорит:                     — Может, нам всем стоит попробовать поработать над треком, если это дает такие результаты.                     — Серьезно? — спрашивает Мэтт.                     — Я не буду вести эту сессию записи, — говорит Ваймак, выглядя измученным от одной мысли об этом.                     — Мы можем позаботиться о себе, все будет в порядке, — беззаботно говорит Дэн, и Нил думает: да, конечно.                     У них все будет в порядке.              

1.

                    — Ты никуда не собираешься? — спрашивает Эндрю.                     Нил поднимает глаза от своего блокнота. Он сидит за кухонным столом в спортивных штанах, пока остальные участники группы снуют по дому, собирая обувь, куртки и тайники, полные залежалой травки. Двери то и дело открываются и закрываются, но он думал, что они наконец-то уехали в «Райские Сумерки».                     Эндрю пристально смотрит на него, подсвеченный лампой из коридора. У него вдруг промелькнула мысль, что он не помнит, когда в последний раз видел Эндрю выпивающим.                     — Я же говорил, — произносит Нил, — не хочу идти в клуб в ночь перед нашим концертом.                     — Не смотри, как я ухожу. Будет гораздо хуже, если ты узнаешь, — цитирует Эндрю. — Я хочу знать, куда ты, по-твоему, собираешься.                     Взгляд Нила скользит к прихожей.                     — Они что, просто ждут тебя в машине?              — Я задал тебе вопрос. — В его голосе опасно проступили эмоции.                     — Я не знаю, — признается он. — Не знаю, что произойдет, или кто за мной придет, но кто-нибудь придет, и я боюсь, что это плохо кончится не только для меня.                     — Достаточно боишься, чтобы написать об этом песню.                     Между ними повисает мгновение, когда оба думают о том, о чем еще достаточно важно писать песни.                     — Я никогда не думал, что останусь здесь навсегда, — говорит Нил.                     — Тебе следовало подумать об этом, прежде чем подписывать с нами контракт, — говорит он. Нил с несчастным видом пожимает плечами. Он думал об этом и решил, что они стоят каждого лихорадочного момента риска. — Я говорил тебе, что не позволю Мориямам добраться до тебя, — продолжает Эндрю.                     — Не думаю, что тебе стоит давать такие обещания.                     — Это часть сделки.              — Может, нам больше не нужна сделка, — говорит Нил слишком громко. Эндрю пристально смотрит на него. — Может, нам стоит отменить ее.                     — Ты какой-то особенный самоубийца, — говорит Эндрю. — Нет причин позволять им победить еще до того, как они пришли.                     — Мне нужно бороться за себя, — признается Нил. — Мне нужен ты со мной и за мной, но я не могу больше держать тебя как щит. — Эндрю стоит совершенно неподвижно, мускул на его челюсти напряжен. — Отпусти меня.                     — Думаю, ты совершаешь ошибку.                     Нил почти смеется.                     — На этот раз — нет. В моей жизни есть люди, которых я хочу защитить. Так что я собираюсь это сделать.                     Эндрю делает едва заметный шаг ближе.                     — Ты не можешь передумать.                     — Не передумаю.                     — Ладно, — просто говорит Эндрю.                     — Спасибо, — говорит Нил, откидываясь на спинку стула, измученный облегчением.                     Эндрю подходит к нему вплотную, и Нил запрокидывает голову, чтобы видеть его.                     Рука скользит вверх, чтобы обхватить затылок, крепко и знакомо.                     — Не заставляй меня сожалеть о том, что я тебе доверился.                     В момент слабости Нил облизывает губы и спрашивает:                     — Ты мне доверяешь? — Его сердце так сильно бьется в горле, что ему кажется, будто зубы впиваются в него, пока он говорит. Его рука находит нижний край свитера Эндрю и запутывается в подоле.                     Эндрю эффектно вздрагивает, вызывая целую цепную реакцию из бровей, ресниц и сморщенного носа. Он наклоняется и убирает руку, но ему требуется слишком много времени, чтобы отпустить сжатые пальцы Нила.              В течение нескольких дней после этого Нил будет прокручивать в голове этот напряженный момент, в котором они соединены руками, и Эндрю не может заставить себя отрицать, что доверяет ему.              

0.

             Последнее сообщение в режиме обратного отсчета приходит в середине финальной репетиции на площадке, но он не позволяет себе зацикливаться на этом. Нет ни продолжения, ни телефонного звонка, ни тени в окне. Он выключает свой телефон.                     Чем больше дней им удается пережевывать и оставлять позади, тем больше ожидание превращается в замешательство, а затем ослабевает и полностью исчезает. Им нужно устроить шоу, и он устал от угроз.              Они играют в том же зале в Колумбии, где Нил увидел свое первое шоу Лисов, в том же месте, где он получил первое сообщение об обратном отсчете. За кулисами все точно так же, как он помнит, прохладнее и темнее, чем остальная часть здания, все заставлено оборудованием и опутано проводами. Однако на этот раз в центре внимания — изготовленная на заказ ударная установка Ausreißer, и их аппаратура организована, как хорошо накрытый стол.                     Он продолжает переглядываться с улыбающимся Ники и вспоминает, что при любых других обстоятельствах он был бы переполнен хорошим адреналином, как заводная игрушка, дрожащая от желания быть выпущенной.              Он разогревается так тщательно, что мог бы пролить свой голос прямо через сито, и ничего бы там не задержалось.                     Саундчек проходит немного неровно, и всегда бывает неприятно, когда посреди песни раздается сигнал остановиться. Он никогда не знает, насколько сильно ему следует выступать на репетиции.                     В конце концов, занавес опускается, и их пятерых загоняют в гримерку в самом конце узкого закулисного коридора. Нил сидит, скрестив ноги, на потрепанном кожаном диване и позволяет Ники наносить макияж на свое лицо. До того, как он присоединился к группе, он часто делал его сам, когда был обеспокоен тем, чтобы придать форму своему лицу и скрыть шрамы, но набор инструментов Ники совершенно другой — подводка для глаз и смоки.                     Кевин набрасывает свою кожанку, сшитую на заказ. Он поет под нос, как всегда делает, когда разогревается. Аарон был готов еще с обеда и сидел, свесив свои берцы с подлокотника кресла, и балансировал с книгой на коленях. Нил, однако, наблюдает и видит, как Аарон перебирает пальцами левой руки, словно по ладам гитары. Эндрю в комнате нет, а это значит, что он где-то курит.              Они отыграли так много концертов, но сейчас это кажется каким-то другим искусством. Он думает о словах, которые Эндрю написал для него, о последовательностях аккордов, которыми Кевин пичкал его каждую ночь, пока он не начал говорить нотами вместо слов. Он думает о моменте перед выступлением, когда толпа — это взлетная полоса, а ты — самолет.                     Впервые за всю неделю он хочет, чтобы время шло быстрее.              

________

                           Шоу ухмыляется и плюет в лица толпы.                     Оно грязное, динамичное и отточенное, а звук и энергия могли бы поддержать Нила, даже если бы его тело сдалось.              Все билеты проданы, и зрители не перестают тянуться вверх, чтобы попытаться дотронуться; все, что он видит, — это лес рук навсегда и вечно.                     Где-то между вступлением и восьмой песней он немного сходит с ума. Его волосы выбиваются из короткого хвостика, в который он их завязал, а подводка для глаз тает в свете софитов. Кевин делает такую превосходную импровизацию, что Нил подносит свой микрофон к бас-гитаре, и фидбэк толпы звучит, как шестой участник группы. Эндрю так сильно бьет по малым барабанам в конце их третьей песни, что из-за инерции он срывается со своего места.              Они делают перерыв в середине шоу, и взволнованный сотрудник сообщает им, что толпа выходит из-под контроля. Ники отвечает, что они явно никогда раньше не были на шоу Ausreißer. Кевин просит их усилить охрану. Нил думает: как он вообще мог подумать, что Рико сможет добраться до него здесь, сквозь толпу фанатов?                     Вторая половина их сета получается еще более шумной; песни переходят в чистый шум, и Нилу приходится хвататься за наушник и концентрироваться, чтобы оставаться в тональности. Зрители организовали плакаты и кричалки, и по залу постоянно прокатывается волна веселья.              Его тревога возрастает где-то под острыми ощущениями от выступления. Он переводит взгляд с клавишных на Эндрю, который поднимает на него подбородок. В дальнем конце зала раздается звук, похожий на разбивающееся стекло. Что-то не так.                     Ники смеется, не подозревая ни о чем, разбрызгивая пиво в толпу, а Аарон играет более полные аккорды, чтобы восполнить его отсутствие. Кевин берет на себя мелодию в этой песне и нежно держит микрофон обеими руками.              Наконец, они исполняют песню, которую написал Нил, и он то входит в эйфорию, то выходит из нее. Он балансирует между тревогой и болезненностью, но это самая большая толпа, перед которой они когда-либо выступали, и музыка складывается так идеально. Возможно, даже лучше, чем их студийная версия. Это самое страшное, что он когда-либо делал.                     Они проносятся сквозь свои заключительные песни под бурные аплодисменты.              За кулисами — ледяная гавань, и Нил благодарно опускается в ее раскрытые объятия, принимая бутылку воды и прикладывая тыльную сторону ладони к своему пылающему лбу.                     Он усиленно моргает в наступившей темноте, отстраненно слушая, как их фанаты умоляют выйти на бис.                     Они стоят в свободном кругу, распущенные и измученные. Нет смысла пытаться говорить сквозь этот шум, поэтому они дышат в унисон, кивают и снова собираются с духом.                     Четверо из пяти снова на сцене в водовороте радости, которая звучит болезненно, когда рабочий яростно жестикулирует, чтобы привлечь внимание Нила.                     Он подбегает и протягивает ему открытый телефон-раскладушку. Нил смотрит на него, затем снова в нервное лицо человека.                     — Это для вас, — произносит он одними губами.                     Дрожь злобно проносится по его спине. Он берет телефон заледеневшей рукой.                     Сообщение гласит:                     Найди меня в своей гримерке, младший.                     А следом:                     Тебе действительно следовало отвечать на мои звонки. Теперь слишком поздно.                     Он ничего не видит. Весь его мир рушится. Телефон падает. Он не слышит звука, который тот должен издать, когда соприкоснется с полом, будто физика не работает, и он думает: я сплю.                     Ему удается взглянуть на сцену, где, кажется, весь мир смотрит на него с ожиданием. Он оглядывается в сторону их гримерки.                     На мгновение это кажется смешным. Он был в безопасности и невидим, а потом забрался на сцену и месяцами пел до хрипоты. Его постоянно снимали, фотографировали и отслеживали.                     Он задается вопросом, смог бы он вообще выступать так, как сейчас, без страха за спиной, если бы часть его не использовала группу как еще одно средство бегства. Он задается вопросом, почему они позволили ему прожить так долго, какая милость могла вообще жить в его отце.       Нетвердой походкой он направляется к гримерке, в ушах звенит. Ноги ему не принадлежат. Он что-то говорит работнику сцены. Затянуть время или придумать оправдание. Он даже не знает что.                     Он весь день мерил шагами этот коридор, он знает, что тот скрипит и движется, но сейчас все звуки заглушены.                     Он сжимает дверную ручку, ожидая увидеть дуло пистолета, увидеть какое-то невообразимое слияние Рико и Натана и всей их мускулатуры вместе взятых.                     Гримерка выглядит так же, как они ее оставили.              Он оглядывает стол, заваленный их вещами, и стену зеркал. В тишине комнаты его дыхание звучит так громко. Он лихорадочно думает, что все это была жестокая шутка или недоразумение.                     А потом он видит ее ухмыляющееся, чеширское отражение в темноте. Он резко оборачивается.              — Лола, — выдыхает он.                     — О, хорошо. Ты все-таки помнишь меня, — говорит она. В ее руке пистолет с прикрученным к стволу глушителем, и она держит его небрежно, лениво, как сигарету.                     — Тебя не должно быть здесь, — говорит он.                     — Едва получилось, — говорит она. — У меня не было пропуска за кулисы. Не могу решить, идиот ли ты, раз решил предстать перед публикой, или ты рассчитывал, что твое положение обеспечит тебе дополнительную… защиту. — Она отодвигается, и теперь Нил видит, что у ее ног лежит труп. Она толкает его ногой. — Знакомое лицо?              Его почти тошнит. Тело содрогается от ужаса и ярости, его голос становится хриплым, когда он говорит:                     — Тебе лучше надеяться, что нет. Ради твоего же блага.              Она довольно смеется.                     — Ты решил дать отпор? Твой отец будет очень доволен. — Она встает. — Не хочу затягивать, но нам нужно быть в другом месте, рок-звезда.                     Он качает головой.                     — Ты же не думаешь, что так легко вытащишь меня отсюда. Моя группа буквально ждет меня на сцене.                     — Поэтому ты закончишь свое выступленьице, а потом найдешь меня на парковке. Ах да, и этот охранник оказался никудышным, — говорит она, кивая на скрюченное тело, которое, как теперь видит Нил, принадлежит одному из нанятых охранников, которые контролировали толпу. — Так что я наняла тебе специалистов.                     Он снова качает головой, мысли мечутся.                     — Они просто так меня не отпустят.              — Думаю, отпустят, если их немного уговорить, — говорит она.                     — Не трогай их.              Лола дразняще покачивает пистолетом у его подбородка.                     — Не заставляй меня. — Она проходит мимо, проводя ногтями по его плечу. Когда она открывает дверь, он видит силуэты Джексона Планка и Ромеро Малкольма, одетых во все черное. Звуки музыки и аплодисментов снова врываются в его уши. Он почти забыл, где находится.                     Лола заправляет прядь волос за ухо, а пистолет — за пояс. Она улыбается, и у него возникает тошнотворное чувство, что все то время, пока он думал о ежедневных сообщениях как о счетчике на бомбе замедленного действия, Лола наслаждалась каждой цифрой.              — До скорой встречи, младший.