Фанат или нечто большее?

Уютный зал ресторана в приглушенном свете с монотонной музыкой, льющейся с кухни, был забит людьми. Они сидели за столиками, жевали салаты, стейки, хлебали супы, причмокивая, кто-то смеялся, ухватившись за живот. Коричнево-малиновый интерьер, желтые лампы – все это создавало успокаивающе-роскошную атмосферу. Располагающаяся в задней части помещения невысокая сцена, освещенная в этот вечер огнями, пока пустовала. Ваня подцепил вилкой макароны в сливочном соусе, намотал их на зубцы и отправил в рот. Почему нельзя было заказать что-то другое? Почему у него никогда не хватает смелости попробовать новое? Неважно - блюдо или поступок. Назойливо пахло приторными французскими пирожными, апельсинами и пылью с тяжелых алых штор, укрывающих сцену. С четверга по понедельник на ней давала концерты местная захудалая группа. Ее солист неизменно нелепо пританцовывал, грозясь в один прекрасный день уронить аппаратуру своими движениями. Пел он часто «Темную ночь», «Любимый город» и «У природы нет плохой погоды». Изредка официанты не выдерживали, просили исполнить что-то поновее, но кто будет слушать недовольство бедных студентов: посетителям нравилось, посетители платили деньги, посетители и правили солистом. Ваня Пущин медленно засунул в рот новую порцию макарон. Его раздражало все: чавкающий народ, снующие мимо него официанты с разносами, слишком тяжелые оттенки интерьера. И все же он не уходил. Парень сидел, иногда прикладывался к бокалу красного полусладкого, исподлобья оглядывал зал и вновь утыкался в тарелку. Внутри его трясло от нетерпения. Вот-вот наконец все свершиться! Ваня одновременно ждал этого и боялся. Никогда прежде он не был так близок к своей мечте. Наконец свет на сцене вспыхнул. Правда потом на несколько секунд вновь погас, но все починили. Люди тут же развернули головы в надежде понять: уже началось или это была ложная тревога и можно продолжить дальше обсуждать политику, начальников и цены в магазинах. Наш герой нервно поднял взгляд. Превосходно, Ваня думал ждать придется гораздо дольше. Но нет - успел вовремя. Вилка звякнула по тарелке. Он прекратил есть. Судорожно поднял бокал, отхлебнул вина и закашлялся. На сцену вышел кудрявый парень в белой рубашке, брюках и жилетке. Поправив воротник, он поклонился сначала левой стороне зала потом правой. Откашлялся и низким спокойным голосом начал: - Дорогие гости, рад видеть вас сегодня. Все мы знаем, какое мероприятие намечается, так ведь? – кто-то из зала неубедительно кивнул. – Меня зовут Александр Пушкин. Сегодня я прочту для вас свои стихи. Зал зааплодировал. Ваня тоже с готовностью пару раз ударил в ладоши, не сводя пристального взгляда с парня. Ему нужно было запомнить все в нем как есть. До мельчайшей подробности. Вот бы мог только он приблизится к нему до расстояния вытянутой руки, чтобы запечатлеть в памяти каждый завиток волос! Между тем Пушкин вещал: - Начнем наш вечер чем-то непринужденным. Например, отрывком из моего нового романа. - Скажите пожалуйста, когда нам его ждать в печати? – выкрикнул из зала непропорционально длинный мужчина. - Когда окончу. - А название вы придумали уже? – поинтересовалась богато одетая, напомаженная тетка. - Быть может, - улыбнулся поэт, широким шагом расхаживая по сцене. Лицо его было спокойно, ничто не выдавало того внутреннего страха, который понятен каждому, кто хоть раз вел выступления перед толпой. А что, если его отвергнут? Что если не понравятся новые стихи? Признаться, последнее время он много экспериментировал над слогом и не был уверен, что «нового» Пушкина встретят так же ласково, как прежнего, – Итак, озаглавим этот кусок так: «Уж небо осенью дышало...» Пушкин принялся читать с выражением. Зал замер в изумлении. Боялись даже дышать: вдруг все это – ресторан, полумрак, поэт, стихи – только сон и стоит из груди вырваться вздоху, как все вмиг исчезнет. Пушкин окончил стих. Ваня опрокинул в себя остатки вина, горящими глазами следя за парнем и первым из зрителей зааплодировал. Пушкин улыбнулся и раскланялся, а Ваня, не отрываясь от сцены, подозвал официанта, приказав подать еще спиртного. Вообще-то сторонником алкоголизма он не был и пил только на новый год, загадывая при этом мир во всем мире, но сегодня был особенный вечер. Три года гнался он за Пушкиным по городам и никак не удавалось ему увидеть поэта настолько близко. Пушкин все читал и читал, зрители смеялись, аплодировали, а Ваня поднимал уже третий бокал вина. Все вокруг стало кружиться и свет будто сделался ярче. Строки стихов плыли, Ваню мутило, но он продолжал в тему и не в тему хлопать, а однажды даже позволил себе подняться на сцену, встать рядом с поэтом и совсем уж заплетающимся языком объявить тост «за величайшего из великих поэтов своего века». Закончилось все тем, что тонкий мужчина и официант под руки вывели Ваню из ресторана на свежий воздух. Тот брыкался, говоря, что заплатил и имеет право послушать поэта, но обоим было плевать – пьяный до состояния амебы гость портил гостям вечер, а так как большинство было всегда в приоритете, Пущина увели. Сидя на невысоком железном заборчике у ресторана, Ваня задумчиво сверлил взглядом темно-синее вечернее небо, блеклые редкие звезды двоились у него в глазах. Под алкоголем они светили раз в пять ярче чем обычно. Июньский ветер колыхал его рыжие волосы и приятно холодил разгоряченную шею. На воротнике его белой рубашки красовалось несколько алых винных пятнышек – последний стакан ему дался с трудом. Домой идти не то, что не хотелось: было нельзя. Вдова, у которой он снимал комнату, строго настрого запретила появляться в доме под градусом. Это было ее единственное условие. К тому же Пущин в обычное время не пил... Где-то позади него хлопнула дверь. на соседней улице залаяла собака, ее подхватила другая и через минуту лай слышался со всех сторон. - Неужто стихи настолько ужасны, что их нельзя слушать на трезвую голову? – спросили из-за спины. Ваня обернулся, пошатнулся и чуть не полетел головой вниз с заборчика, но его подхватили под руки. - Стихи? А, стихи, - проговорил он, пытаясь осмыслить вопрос. – Отчего ж нельзя? Можно, конечно. Лицо говорящего с ним расплывалось и терялось в ночном сумраке. Пущин все не мог понять: был ли это официант, решивший прогнать его из-под окон ресторана или нищий, который вот-вот потребует «подкинуть деньжат». Мозг работал не лучше языка: сейчас Пущин был словно безвольное потерянное животное. - Отчего ж пили тогда? – спросил парень. - Праздник у меня, - выдавил, икнув, Ваня. – Мой поэт приехал, понимаете? Да я за ним по городам три года колесил – никак встретиться не могли, а тут... Такая удача! Пушкин же у нас нарасхват. Сегодня определенно мой день. - Ваш, ваш, - посмеиваясь, кивнул незнакомец, помогая Пущину усесться обратно. – Что ж вы домой не идете? Вам бы проспаться. - А нет у меня дома, - заявил Ваня. – Я одинокий странник, ищущий в этом мире только спокойствия, умиротворения... и искусства. - Вот оно как. Они помолчали с минуту. Незнакомец вынул из кармана трубку и закурил. Замешкавшись, предложил ее Пущину. - Не откажусь, - ответил тот, затянулся и зашелся в кашле. - Вы некурящий? – он вопросительно поднял бровь. - В детстве курил. Потом бросил. - Зачем же продолжаете? - Потому что сегодня я – самый счастливый человек на планете! – пронзительно прокричал Пущин, размахивая руками и снова чуть не кувырнулся с забора. Парень вновь подхватил его. На этот раз он не усадил его на железные перекладины, а поставил рядом с собой. все еще держа его за плечи, чтоб не упал, он спросил: - Ко мне пойдете? Отоспитесь, в себя прийдете. Протрезвеете. Ваня еще раз взглянул на незнакомца, прищурил глаза, пытаясь понять кто все-таки перед ним стоит, но мутило его настолько, что сейчас он бы и мать родную не узнал. - Пойдемте, - согласился Пущин. - Погодите маленько, я забегу в ресторан и вернусь. Ване помогли усесться на крыльцо черного входа, тогда как парень мигом юркнул за дверь. В голове все плыло и кружилось. Пущин долго тер пальцами виски, потом глаза, но ничего не помогало. Он не винил себя ни за выпитое вино, ни за неподобающее поведение. Он в тот вечер вообще ни за что себя не винил, потому что был безумно счастлив. Дверь черного входа отворилась, и парень позвал Ваню: - Пойдемте же, тут недалеко. Пущин поднялся и на ватных не слушающихся ногах поплелся за своим новым знакомым. Тогда и в мыслях у него не было что тот, кто предложил ему ночлег - величайший из великих поэтов своего века: Александр Пушкин.