Фанат или нечто большее?

Комната замерла. Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он резко поблед-нел, на спине выступил холодный пот. В горле пересохло, а все смотрели на него и ждали ответа. Сказать что-то надо было. И от Сашиного ответа зависело теперь все. Он глубоко вздохнул, скрещивая на груди руки. Хотел выиграть хоть секунду времени и при этом вести себя непринуж-денно, но резкость движений выдавала иг-ру. Уважаемый Человек вопросительно под-нял одну бровь. - Ну а что? – спросил Пушкин, старясь ка-заться невозмутимым. – У каждого свои предпочтения. Разве это делает меня пло-хим поэтом? - Нет, но, - хмуро начал Человек, - Но это отвратительно. Одна из стоящих в углу красоток свы-сока посмотрела на Пушкина и фыркнула. Ване хотелось провалиться под землю. В миг он почувствовал такое отвращение к этому незнакомцу, к людям, стоящим во-круг, а главное к самому себе. И отвраще-ние это было таким сильным, что хотелось кричать и бить головой об стену. Сильно бить – только бы вытрясти все свои чув-ства. И резко дым заполнил легкие, и ды-шать стало почти невозможно. Его щеки го-рели, да и сам он горел как в лихорадке. - Да, возможно, - кивнул Пушкин, а сам незаметно ущипнул себя за ногу, чтобы вы-пустить пар и вернуть самообладание. – Возможно наша с Ваней любовь и отврати-тельна, - он тяжело сглотнул. – Однако гений и злодейство – вещи совместные. И воцарилась немая сцена. Только че-рез секунду Ваня понял, что кто-то из толпы разразился смехом и вот уже смея-лись все. Он перевел взгляд испуганных серых глаз на Сашу – тот тоже смеялся как ни в чем не бывало. - Ай да Пушкин, - сквозь хохот, сказал Уважаемый Человек. – Ладно, признаю, Александр Сергеевич, перегнул палку. Я вашего увлечения не разделяю и более того считаю его низким и отвратительным, но вас уважать не перестану. - Спасибо, - с благодарностью кивнул Са-ша. Люди, нависавшие над столом, вновь рассредоточились по углам, непринужденно болтая. Пущин не сомневался: полушепотом они обсуждают эти фото. Он полуулыбкой заделал подступившие к глазам слезы, и карточная игра продолжилась. *** По темной сырой квартире гулял ве-тер. Кажется, они забыли закрыть окна пе-ред выходом. На красном диване, свернув-шись клубком, крепко спал Декабрь. Он не заметил, как парни вошли. Здесь Ваня уже не мог сдерживаться. Вся боль и отвращение, которое он держал в себе на протяжении вечера, вырвались большим комом. По щекам непроизвольно по-текли слезы. Саша возился с дверным замком, когда Пущин быстро скинул обувь и быстрым шагом пересек коридор, гостиную. Он вошел в спальню и запер дверь на защелку. Тут чувства взяли верх. Пущин рухнул на кровать, зарывшись лицом в подушку, и зарыдал. Громко, в голос. Его била дрожь. Он ворочался, всхлипывая, хватал ртом воздух, размазывал по лицу кулаками слезы и сопли, бил одеяло, подушку и себя. Отвратительно и мерзко. Он отврати-тельный и мерзкий. Сам того не заметив, Ваня превратился в Прокофия Степановича. То, от чего он бессознательно бежал столько лет, его настигло. Травмы прошло-го не заживают: они лишь покрываются гу-стой травой, чтобы потом ты не заметил их и провалился. - Ваня! – дернулась ручка. – Вань, от-крой. Я же слышу, как ты плачешь, - не дождавшись ответа Саша ударил о дверь ку-лаком. Но Пущин бился в историке. - Ваня, открой дверь, я просто хочу с то-бой поговорить! Тогда Ваня вскочил с кровати, подбе-жал к двери и крикнул, барабаня по ней кулаками: - Отстань от меня, идиот! Мне это все противно. Про-тив-но! – отчетливо повто-рил он, чеканя каждый слог. За дверью замолчали. Удары прекрати-лись. Ваня замер, прислушиваясь, и вновь пустился в плачь, рухнув в постель. Его выворачивало от мыслей о том, что вся их любовь с Сашей – это «мерзко». Противно. Пушкин отстранился от две-ри, глядя на деревянное полотно каким-то безумным взглядом. Ах противно ему! От-лично. Лучше бы им никогда не встречать-ся. Правду говорили мать с отцом: это все ужасно противно. Не стоило и начинать. Выйдя в коридор, Саша остановился перед зеркалом и стянул рубаху, обнажив старые шрамы. Он повертелся, глядя на них. Белые рубцы напоминали о словах се-мьи. В пятилетнем возрасте его били за чувства. Веревки врезались в нежную дет-скую кожу, вытесняя мысли. Он был не ви-новат, что такой, однако, что там – ошиб-ка и в молодости ошибка. Было жарко, душно, больно. Летел на пол мамин сервиз. Саша падал руками на желтоватые черепки с розовой росписью. А отец бил его, пока мальчик старался не кончить, погружаясь в сладко-горькое чув-ство, что вот так его любят. И вот Саша смотрел на все эти шрамы и думал: тогда его любили. Как-то по-своему, но любили. И делали все из лучших побуждений. Теперь он сам научился лю-бить, но любят ли его? В запертом на ключ ящике письменного стола хранились деньги от покупки прав на новый роман. Пушкин вынул их. Схватив пальто, он вышел из дому. В лицо бил косой дождь. Фонари мигали туск-лым теплым светом, нагоняя дремоту. Но в одном доме точно не спали – Саша знал. По связям ему был знаком почти весь город, так что имелись сведения и о подпольных обществах. Он постучал и через несколько секунд дверь открылась. - Я хочу сыграть, - сказал он, нырнув в темный проход. *** Ваня бился в истерике всю ночь. Он то заходился хрипами, то колотил себя по рукам, то кидался на подушку. Было очень больно. От слов, от себя самого, от утра-ченного перед обществом статуса… Много от чего. Когда звезды поблекли, он все же поднялся: лицо опухло, глаза красные, как закатное солнце, нос картошкой. От долгих слез гудело в голове – в таком состоянии думать было практически невозможно. На кухне Пущин скорее механически, чем из желания, поставил на плиту чайник и уселся перед окном. Косой дождь облизы-вал стекло, стекая на грязный выступ вни-зу рамы. Ваню мутило. Сощуренными глазами он смотрел на подтеки, а внутри его кол-басило так, словно он стал врагом для всего населения планеты. Хотелось убе-жать, скрыть все свои поступки, кинуть их в яму и зарыть навсегда. Было ужасно больно. На глазах вновь выступили слезы. Ва-ня утер тыльной стороной ладони нос, вы-ключил чайник и вышел из кухни. Оглядев гостиную притупленным взглядом, он только сейчас понял, что Саши нет. Неужели он бросил его теперь? Навсегда? - И славно, - ответил сам себе Пущин, наспех оделся и вышел, забыв в прихожей зонт. И теперь Ваня шел по улице, а рыжие волосы липли к лицу и шее. Капли стекали со лба на нос, с висков на щеки, и было не понятно – плачет он или нет. Куда он шел? А Ваня сам не знал. Просто ноги несли его к малознакомому ад-ресу. Он был там всего раз: за четыре ве-чера до встречи с Пушкиным в ресторане. Почти у самого места парень случайно толкнул плечом прохожего. Тот хрипло вы-ругался себе в шарф, а когда Пущин обер-нулся к нему спиной, погрозил кулаком. Ваня спустился по ступенькам и по-стучал в дверь подвального помещения. От-крыли. Он все уже знал. Прошел, на ходу раздеваясь, к стойке, кинул пару купюр. Отдавая красным, игриво мигали лам-пы. Лилась музыка со всех сторон. Сам ко-ридор выглядел тесно, но украшено золотом и черными тканями. - Любую, - бросил Пущин, ему показали ру-кой на дверь, и он вошел. *** Саша пришел домой, когда часы проби-ли двенадцать. Карета превратилась в тык-ву, а поэт – в золушку. В его кошельке больше не было денег. Пушкин вновь сел играть, но сегодня особенно не везло. Он пил и проигрывал весь гонорар партию за партией. - Вы уверены, Пушкин? – спрашивал собе-седник. – Хотите еще партию? - Да. Деньги в нашем мире – пустое по сравнению с… - тут Саша обычно замолкал и прикладывался к рюмке. - С чем же? Договаривайте, Александр Сер-геевич. Но Саша лишь отмалчивался да разво-дил руками. По пути домой, уже изрядно выпившего Пушкина, встретил Воробьев. Саша хотело было вмазать ему пока был нагоряче и в подходящем настроении, но Евгений остано-вил его: - Поздравляю с орденом рогоносца. Если так, конечно, можно сказать… - он то ли закашлялся, то ли рассмеялся, - в вашей с Пущиным ситуации. Хорош коллега – ничего не скажешь. Пушкин озверел. Налитые кровью глаза за секунду приблизились к Жениному лицу, и поэт прошипел: - Что ты хочешь сказать этим? - Я видел Ивана. Он вошел в дверь, где красавицы за день… - Молчи! – проревел Саша так, что с веток ближайших деревьев взлетели в воздух ис-пуганные птицы. – Не зря я сделал тебя прототипом Онегина, сволочь. Пушкин вырвался из общества Воробье-ва, стремительно пересекая улицу. Усилив-шийся дождь резал лицо, ветер забирался за воротник. Евгений довольно усмехнулся, провожая Пушкина взглядом и отправился дальше. Гостиную освещали лишь уличные фона-ри. Когда Саша вернулся, Пущина еще не было. И что-то в нем вдруг вскипело. Как лава в вулкане. Пушкин принялся крушить гостиную. Сметал все на своем пути, раз-махивая руками. На пол полетели и разби-лись две картины: Царскосельский Лицей и его автопортрет. Стекло звонко разбилось. Прямо как тот мамин сервиз с розовой рос-писью. Саша добрался до Ваниного чемодана, агрессивно раскрыл его, вывернул наизнан-ку и замер. С самого низа вывалилась его тетрадь лицейских времен. Как она попала к Пущину? Неужели Макар отдал? Предатели! Саша прыжками добрался до стола, где лежали сигареты и спички. Чиркнул. Листы поглотил яркий огонь. Пушкин раскрыл ок-но, убедился, что тетрадь настолько объ-ята пламенем, что ее невозможно восстано-вить, и выкинул на улицу. Дождь потушил горящие страницы. Все. Теперь все было уничтожено. Вся память о Николеньке, о Лицее. Только Ваня не шел из головы. Совсем никак не шел. - Значит… - прошептал Пушкин. – Значит уйду я. Дрожащими руками схватил с пола осколок стекла, затем сел на диван и огляделся. - «Так безызвестно умер гений, от ревно-сти взрастив рога», - в легком забытии прошептал он и разрезал правую руку. Конец.