Фанат или нечто большее?

Комната замерла. Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он резко поблед-нел, на спине выступил холодный пот. В горле пересохло, а все смотрели на него и ждали ответа. Сказать что-то надо было. И от Сашиного ответа зависело теперь все. Он глубоко вздохнул, скрещивая на груди руки. Хотел выиграть хоть секунду времени и при этом вести себя непринуж-денно, но резкость движений выдавала иг-ру. Уважаемый Человек вопросительно под-нял одну бровь. - Ну а что? – спросил Пушкин, старясь ка-заться невозмутимым. – У каждого свои предпочтения. Разве это делает меня пло-хим поэтом? - Нет, но, - хмуро начал Человек, - Но это отвратительно. Одна из стоящих в углу красоток свы-сока посмотрела на Пушкина и фыркнула. - Да, однако все не без изъянов. - Александр Сергеевич, - было видно, как скривилось лицо Человека, - Мы все-таки в приличном обществе. А в приличных обще-ствах принято подходить под стандарты. Вы понимаете, о чем я? – его едкий взгляд метнулся на Ваню, заставив того съежить-ся. - Да что вы церемонитесь – вон их! – ис-терично закричала какая-то блондинка в платье с откровенном вырезом, - Представ-ляю скольким девушкам вы моги запудрили, Пушкин! - Верно! Вон их! Вон! – подхватили из толпы. Тут уже не выдержал Ваня. Вскочил с кресла и бросился бежать. Саша – за ним. Их подгонял гул голосов: «Вон! Вон их! Вон!». Саша догнал парня лишь у порога квартиры. Пущин все никак не мог попасть ключом в замочную скважину – дрожали ру-ки. Пушкин отобрал ключ и открыл. - Не надо мне помогать, - огрызнулся Ва-ня. – Я тебе не беспомощный. - Ладно тебе, я ведь хотел как лучше, - примирительно начал Пушкин. Произошедшее ранее ранило его. Общество узнало то, че-го он так сильно желал скрыть. Знал ведь, что все обернется криками. Хорошо еще, что городовым и не сдали – и на том спа-сибо. - Так никто и не говорит, что ты беспо-мощный, Вань. - Они все говорят! Ты один, а их много. Как думаешь, кому мне стоит поверить? – резко развернулся к нему Ваня. Саша понял: парень уже не контролирует свои сло-ва и движения. Таким яростным он его ни-когда не видел. - Ты так легко поддаешься чужому мнению. - А ты разве нет? - Нет, - покачал головой Пушкин. - Да! Это ты выдумал себе идеальную лич-ность, чтобы всегда соответствовать за-просам публики. Для них ты – идеал, ге-ний. Точнее был идеалом. Ты всегда так боялся, что люди узнают тебя настоящего, - кричал Ваня. - Ну, я хотя бы открылся тебе. А ты сде-лал что? Наболтал столько, что мне при-шлось уехать аж на берег Черного моря – только бы не видеть тебя. И знаешь что? Там мне правда было лучше. - Хочешь сказать, мне не следовало бегать за тобой по России и просить прощения? Отлично! Вот и прекрасно, - твердо сказал Пущин. - Тогда я прямо сейчас собираю ве-щи и ухожу – уладим эту печальную ошибку сейчас. Хотя уже слишком поздно. - Нет! Это я собираю вещи и уезжаю, - пригрозил Пушкин. - Интересно куда это? Квартира-то твоя. - К Черному морю! Вернусь туда, где было лучше. Оба принялись собирать вещи. Сумерки лезли через окно к парням, поглощая их лица в полумраке. Однако Саша все равно заметил, что Ваня беззвучно плачет. Поступи как мужчина, сказал внутрен-ний голос, ты же любишь его. - Ванечка, - Саша подошел сзади и обнял его. Пущин весь затрясся в объятиях. Он начал было вырываться, но поэт держал крепко. – Ну все, тише, тише. Мы оба ска-зали лишнего. Пущин притих. Саша понял, что тот сдерживает новые слезы. Он прижал рыжую макушку к себе и поцеловал. - Я все равно люблю тебя. Даже если общество этому не радо, - сказал он. – И ты всегда останешься для меня самым важным человеком в жизни, Вань. - Ты тоже, - признался Пущин и позволил себя крепко обнять. Плача у Пушкина на плече, он винил себя: почему для него так важно, что скажут люди? Почему это может стать причиной для того, чтобы отказаться от Саши. Нет, никогда. – Люблю тебя. Вместо ответа Пушкин лишь поцеловал кончик его веснушчатого носа. Все улеглось. Шторм прекратился. Са-ша и Ваня заснули в обнимку и спали креп-ко, до самого утра. Всю ночь их пальцы соприкасались, а рядом сопел усатый Декабрь. Утро лизало их обнаженные фигуры, прикрытые простынями. Это было самое сол-нечное сентябрьское утро. Саша проснулся первым и улыбнулся, увидев Ваню рядом. Он не стал завтракать: хотел забе-жать в издательство, а после в пекарню. Ему надо было узнать не откажут ли в пе-чати роману после тех фотографий. Пушкин волновался, но предпочитал надеяться на лучшее. Перед выходом он оставил на кровати записку: «Вернусь скоро. Твой Саша». Ваня проспал еще час, не обращая внимания на устроившегося в ногах прого-лодавшегося Декабря. Кот вылизывался, нервно наблюдая, когда же проснется хозяин. Позвонили в дверь. Ваня заворочался и поднялся. Погладил Декабря, взглянул в окно, улыбнулся – чудесное утро. Наскоро надев брюки, Пущин прошлепал босиком в прихожую и отворил. - Утро доброе. У Вани перехватило дыхание. - Здравствуйте. - Вы Иван Иванович Пущин? - В…верно, - прокашлявшись, кивнул он. - Разрешите пройти, - сказал городовой, сжимая в руках кожаную папку. Ваня неохотно посторонился. Не нра-вились ему утренние гости. - Здесь проживает Александр Сергеевич Пушкин? - Здесь. А в чем, собственно, дело? - Позовите его. - Он ушёл. - Куда? - Не имею чести знать. Городовой хмыкнул и потер рукой подбородок. - Что ж, тогда держите, - он вынул из папки лист бумаги, - Это ваше. Ваня пробежался по заглавию: "Приказ о невыезде". - Это что? - А по названию не ясно? - закатив глаза, ответил мужчина. Было видно, что разговор с Пущиным не доставляет ему никакого удовольствия. - Вам запрещается покидать Петербург. - Десять лет? Вы серьёзно? - Вполне. Таких как вы надо и по строже наказывать, - буркнул городовой и вышел. Ваня так и остался стоять с открытой дверью и листом в руках. Сказать, что он пребывал в шоке - не сказать ничего. Почему, зачем ему всучили эту бумажку? За что? За те фото? Это абсурд какой-то! Хорошо еще, что Саши не было дома, а то страшно представить, что с ним могли бы сделать. Он все-таки известная личность. Оставалось ожидать Сашу. Ваня взял одну из тетрадей Пушкина, присел на красный диван и углубился в чтение. *** Радуясь солнцу, Саша добрался до издательства быстрее, чем предполагал. Не смотря на субботу, прохожих на улице было много. Кто спешил на рынок, кто в гости, кто просто прогуливался с дамами. Пушкин уже занёс руку, чтобы открыть дверь, как его окликнули. - Александр Сергеевич. -Да? К нему направлялись двое городовых. Сердце почуяло неладное. Пушкин нацепил на лицо привычную спокойную полу улыбку. - Сегодня поступил приказ. Мы восхищаемся вашими стихами, однако приказ - есть приказ. - На что намекаете? - Вас приказано в Сибирь отправить. Пушкин замер. В голове повис только один вопрос: "А Ваня?". - Постойте, но когда же? У меня есть время собрать вещи? - глухо спросил он. - Нам сказали, как увидим - сразу в Сибирь, Александр Сергеевич, - развёл руками один из городовых.- Так что, прошу прощения... - Дайте мне хотя бы час, - попросил поэт. - Не положено. - Пол часа, - сорвавшимся голосом взмолился Саша. - Никак нельзя. За секунду оценив обстановку, Пушкин рванул вниз по улице. Только бы... только бы успеть попрощаться с Ванечкой! - Куда? - заорали городовые и бросились следом. Он мчался по улице, подгоняемый ветром и желанием лишь увидеть Пущина. Вся жизнь пронеслась перед глазами. Он молил ноги бежать быстрее, а в лёгких уже кончался кислород. Его быстро повязали, и Пушкин опять ощутил верёвки на запястьях. То, что он с детства надеялся больше никогда не почувствовать. Верёвки врезались в кожу, а он все вырывался, не сдерживая ни брани, ни криков. На них уже стали оборачиваться люди. Но Саше было все равно: какая разница, что о нем подумают сейчас? Они все равно уже видели фотографии (а они успели облететь весь Петербург, Пушкин не сомневался), к тому же он все равно отправиться прямиком в Сибирь. Терять было нечего. Нечего, кроме Вани. А Ваня был для него всем. Саша терял все и не мог никак на это повлиять. Ни его знаменитость, ни его гениальность не помогали. Они все рассыпались, разбились вдребезги, как мамин сервиз с розоватым узором. *** А Ваня все ждал, сидя на красном диване. Шли часы, а Пушкин все не приходил. Волнение вскипало с каждой минутой. Ваня уже не мог сидеть на месте и стал ходить по гостиной. Потом случайно вошёл в спальню и обнаружил на кровати записку: " Вернусь скоро. Твой Саша", и улыбнулся. Пушкин подписался "Твой Саша "... Эта записка на пару минут подняла Ване настроение, но прежние мысли вновь овладели им, пожирая. И тут позвонили в дверь. Так быстро в прихожую Пущин еще никогда не бежал. Как хорошо, что Саша вернулся! Интересно, почему так задержался? Ване не терпелось задать этот вопрос поэту. Но на пороге вместо него стояла Наташенька. Кофточка растегнута, причёска растреплась, бледные щеки покрывал лихорадочный румянец. - Сашу отправили в Сибирь первым же поездом! - выпалила она. Земля ушла из под ног. Мир рухнул, не оставив после себя ничего. Его сослали. Теперь только Ваня понял их план: разлучить. У него - приказ о невыезде, у Саши - ссылка. - Вань, я переживаю как ты, - пролепетала Наташенька, положив руки ему на плечи. - Ты так победел сразу. Прошу, не отчаиваться совсем! *** Ваня хотел забыть эти два дня, как страшный сон. Каждую ночь снилась ему эта комната, полная перегаром и людьми, которые кричали: "Мерзость!" и "Пошли вон!". И каждую ночь Пущин просыпался в слезах. Он больше не мог спать. Тогда он доставал старую тетрадку и касался мыслей молодого гения. Квартира, Декабрь, тетрадь - вот все, что от него осталось. Конец.