Мое забвение

Знаешь, когда мир захлестывает вирус, стирая человечество с лица земли, ты отчаянно цепляешься за жизнь, отрицая неминуемое. В истерике кричишь и плачешь, отказываясь умирать. Но когда чудом выживаешь, оставаясь в звенящей пустоте, смерть становится желанной. И я хотела. Неисчислимое количество раз. За эти долгие годы, пропитанные выживанием, кровью, болью, убийствами, потерями, насилием и этой всепоглощающей, чертовой болью, я тысячи раз молила о смерти. О тишине и покое, о забвении. Начало конца выдалось солнечным и теплым. Я проводила свой единственный выходной за последние три недели за городом, с кистью и мольбертом. Без колебаний променяв душный Вашингтон на глоток свежего воздуха и попытку запечатлеть ускользающую красоту природы. День не задался с самого рассвета. Поднявшись ни свет ни заря, в четыре гребаных утра, чтобы успеть за сто миль к юго-востоку от города, я сразу же угодила в полосу невезения. Мама, вышедшая проводить меня, сунула в руки ланч-бокс с домашней едой, и я, усевшись в свой красненький "мини-купер", рванула навстречу пробкам. По моим расчетам, я должна была добраться до места еще до первых лучей солнца, но у судьбы были свои планы. Моя "конфетка" решила заглохнуть посреди глуши, где, казалось, не ступала нога человека. Просто встала, как вкопанная, отказываясь заводиться. Я проторчала на этой проклятой объездной дороге целую вечность, пока небеса не сжалились и не послали мне ангела-хранителя на черном байке. Он показался мне таким забавным, что мы даже успели немного разболтаться, пока он колдовал под капотом моей "ягодки". Солнцезащитные очки то и дело соскальзывали с его взъерошенной макушки, путаясь в длинных волосах, и он смешно злился. После того, как этот чудо-мастер оживил мою машину, мы обменялись парой ничего не значащих фраз и разъехались в разные стороны. К месту назначения я добралась, когда рассвет уже вовсю разливался по безоблачному небу. Это взбесило меня, но еще больше я разозлилась, обнаружив, что оставила кейс с масляными красками в прихожей. Вот тебе и порисовала. Оставалось лишь опустошить ланч-бокс и зачарованно смотреть на темно-синюю бездну под обрывом, на котором я расположилась прямо на земле. Н-неудачница. Бездарно потерять свой единственный выходной. Знала бы я тогда, что это день конца. Конца всему. Моей маме, моему отцу, моей сестре и даже нашему коту Тюльпану. Над моей головой пронеслись военные вертолеты. Они летели так низко, что оглушительный гул заставил меня зажать уши ладонями. Вслед за ними промчались самолеты. Неужели война? В тот момент я думала только об этом. Потому что, кто, черт возьми, мог предположить, что начинается зомби-апокалипсис? От вида военной техники по коже побежали мурашки. Но я быстро успокоила себя: скорее всего, это всего лишь учения. Вот и все. Я рисовала долго, почти до самого заката. На холсте сорок на сорок красовался акварельный пейзаж, который, на удивление, получился даже лучше, чем маслом. Закончив картину, я перестала обращать внимание и на гул вертолетов, и на отдаленные хлопки, доносящиеся издалека. Чтобы срезать путь, я выехала на извилистую проселочную дорогу. Мой "Купер" отлично справлялся с бездорожьем, в которое я его постоянно загоняла. И, возможно, именно это спасло мне жизнь. Потому что, как только я въехала в Вашингтон, меня встретили танки, запах пороха, самолеты и тотальное разрушение. Я резко затормозила, чувствуя, как перехватывает дыхание, как темнеет в глазах, и потеряла сознание. С детства страдая гиперчувствительностью к эмоциям и не умея с ними справляться, я часто падала в обмороки, получая сотрясения мозга. Обычно они были кратковременными, но иногда я могла отключиться и на восемь минут, хотя это случалось редко. В тот раз я очнулась от громкой автоматной очереди, прозвучавшей совсем рядом. Помню кровь, женщин и детей, пытающихся спастись от военных. И как около десятка людей рухнули замертво прямо перед моей машиной. Я успела пригнуться, когда пули просвистели мимо, изрешетив лобовое стекло и капот, из-под которого повалил густой белый дым. Не знаю, как я справилась, как умудрилась улизнуть, как смогла добраться до дома, прячась в узких переулках. Выстрелы еще долго звучали где-то неподалеку. Я не понимала, что происходит. Неужели и вправду война? Но почему наши военные убивают своих же? Я бежала так быстро, как никогда в жизни. И когда я остановилась напротив нашего дома, не смогла сдержать слез. Двери сорваны с петель, окна разбиты, а на пороге лежит отец. Они добрались до него совсем недавно, под телом еще расползалась густая лужа крови. Я не помню, как добралась до спальни, где на кровати лежала мама. В последнее время она редко спускалась вниз из-за болезни. Подхватила какую-то заразу и никак не могла вылечиться. И сейчас ее и без того бледная кожа казалась еще бледнее, почти серой, а на веках проступали темные, почти черные вены. Я заперлась в своей комнате, захлебываясь в истерике. Я просто перешагнула через тело отца, а затем покинула комнату матери, не зная, что мне делать. Но кошмар не закончился. Первым ходячим, которого я увидела, была моя мать. Она скреблась в мою дверь и хрипела. Я так надеялась, что она выжила, что, не раздумывая, распахнула дверь. Ее белая ночная сорочка была пропитана кровью, черты лица заострились, а те же самые черные вены покрывали всю кожу. Я до сих пор помню ее глаза. Мутные. Она схватила меня за плечи, навалившись всем телом и повалив на пол. Я не помню борьбы, не помню, как отбивалась. Лишь безумный блеск ее глаз и клацанье зубов у самого лица. Крик сорвался из горла, оглушительный, отчаянный - урок, выжженный на коже. За спиной матери возник отец - мои родители, но уже чужие, искаженные. Чувствовала, как тьма подступает, как слабеют руки, не в силах больше удерживать мать за плечи, не давая ей добраться до меня. Сдавалась. Сдалась. И мир рухнул в черную бездну, как всегда. Но это не был конец. Я очнулась, лицо залито кровью и мозгами. Надо мной склонился военный. Запах пороха, крови и тошнотворной сладости, исходящей от матери, придавившей меня к полу своим безжизненным телом, сплелись в единый, удушающий кошмар. - Что происходит? - прохрипела я, пытаясь высвободиться из-под мертвой тяжести. - Т-ш-ш, - шикнул парень, оглядываясь. - Притворись мертвой, ладно? Тяжелые шаги загремели в коридоре. Меня затрясло, я зажмурилась, вцепившись дрожащими пальцами в холодную руку матери. - Кто кричал? - мужской голос резанул слух, контрастируя с мальчишеским голосом, ответившим ему. - Девчонка. Ее ранило, а потом... вот. - Молодец, малыш Сэмми. Поздравляю с первым фрагом. Ладно, пора валить, скоро начнется заваруха. Кто ж знал, что их надо в голову валить, а? Они ушли, и в ушах остался лишь гул собственного сердца и удаляющиеся голоса. Мне повезло, что этот сопляк меня заметил, иначе я бы сгнила под телом матери. Я не знала, что делать дальше, куда бежать, как спастись. Животный ужас сковал меня, и первые два месяца я просидела запертой в ванной, слушая хрипы зомби снаружи. А потом меня нашли мародеры. Выжившие, рыскающие по домам в поисках добычи. Лучше бы я умерла от руки того военного, чем моя жизнь превратилась в этот ад. Безнаказанность породила вседозволенность. Люди почувствовали власть и выпустили наружу своих внутренних демонов. Я видела насилие, убийства, пытки и сама прошла через все круги этого ада. Настоящий плен. Женщины и мужчины, которых "отряд" подонков отловил в руинах, отстраивали убежище, пока их "спасители" просиживали задницы на шезлонгах, потягивая пиво и наслаждаясь нашими мучениями. Все, что происходило со мной в этом "святилище", сломало меня. Сломало ту девушку, которая любила людей. Я всегда была бесхребетной, податливой, из меня вили веревки, я была пластилином в руках родителей. Миролюбивая тюфячка в розовых очках, закрывающая глаза на все. И после того, как мне удалось сбежать, я не узнавала себя. Первое, что я сделала, выбравшись из этого ада - напилась в ближайшем баре. Мне нужна была перезагрузка. Больше не хотелось прятаться в ванной и выползать лишь за едой. Я хотела выжить, а не сгнить в темноте, захлебываясь в собственных слезах. Я изменилась. Иногда моя жестокость переходила все границы. Обосновавшись в одном из морских контейнеров, где-то у Кэмп-Спрингса, я размозжила голову одному ублюдку, который увидел во мне легкую добычу. Раздавила его череп каблуком своего сапога. И ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я испытала удовлетворение, когда его мозги разлетелись под моими ногами. Я больше не позволю себе быть жертвой. Короткая стрижка пришла на смену длинным темным волосам, ставшим непосильной ношей. Я всегда мечтала обрезать их, но мать была одержима их длиной даже в мои двадцать три. Вся жизнь с длинными волосами - словно оковы. Когда же я решилась, срезав их выше плеч, вместе с ними отпала и тяжесть вины, которую родители умело прививали мне за каждое проявление своеволия. Я больше не чувствовала себя виноватой ни в чем. Они пытались слепить из меня послушную куклу, но их время ушло. Парадоксально, но даже в постапокалипсисе стало легче дышать. Я вдохнула полной грудью, освободившись от невидимых наручников и ошейника, за который они дергали всю жизнь. Теперь я сама себе хозяйка. Тайная мечта о крутом мотоцикле больше не казалась несбыточной. И вот он - мой черненький Kawasaki, вырванный из чужого гаража при первой же возможности. Пусть он принадлежал кому-то другому, теперь он нужен только мне, разве не так? В первый день я познала вкус асфальта, разбив колени, локти и подбородок. Но эта боль принесла странное, почти мазохистское удовольствие. А спустя пару месяцев мотоцикл стал продолжением меня, словно вырос из моих ног. Поначалу было страшно и тяжело справляться со всем в одиночку, осваивать науку выживания с нуля. Но я справилась. И вот, годы спустя, я чувствую себя в своей тарелке. Мой морской контейнер - надежное убежище. Мягкая кровать с ковриком, походная плитка, тумбочка с вещами, на которой возвышается стопка журналов и книг по выживанию, и верный мотоцикл у входа. Большего и не нужно. Я освоила ножи и пистолет, научилась свежевать дичь и различать съедобные грибы, а из несъедобных - изготавливать мази и припарки. Медицинский справочник, найденный в заброшенной библиотеке, открыл мне мир лекарственных трав. Там же я нашла руководства по стрельбе, оружию, мотоциклам и прочей полезной в этом новом мире лабуде. Так шли годы. Слишком много лет прошло с начала этого пути. И с каждым годом моя душа черствела. Я перестала ощущать себя женщиной. Забросила косметичку с просроченной косметикой, хотя она и пылилась на полке. В гардеробе - спортивная одежда. До дыр заносила любимые широкие джоггеры. Я справлялась, но одиночество грызло изнутри, поглощало, пожирало. Иногда я плакала. Редко, но все накопившиеся эмоции прорывались наружу многочасовой истерикой. Я устала быть сильной. Я просто устала.