Да будут прощены грехи

      Опустив голову на моё плечо, соседка пребывала в тревожной дрёме, слегка вздрагивая и морща маленький носик. В такие моменты я аккуратно поглаживала её по чёрным волосам, прижимаясь к ней щекой. Плен сближает, даже несмотря на то, что мы говорим на разных языках. Нападение разбойников сильно встревожило девушку и заставило меня переживать о её здоровье сильнее, чем раньше. Своим хрупким характером она напоминала мне мать, почившую при одном из нервных припадков около десяти лет назад. Я знаю, что такие потрясения могут сломить окончательно и бесповоротно, мне не хотелось бы потерять милую молодую подругу, единственную равную мне в этой чужой стороне.       Вымокшее платье почти высохло, но меня всё ещё пробивал озноб. Я обхватила себя руками, стараясь укротить дрожь и хоть немного согреться. До дворца оставалось совсем чуть-чуть, и я надеялась, что скоро мне, возможно, удастся сменить наряд. Как мне не хватает сейчас бани. Почувствовать на промёрзшей коже горячий пар, вдохнуть еловый аромат сруба, обдать себя хорошенько берёзовым веником. От воспоминаний моё тело покрылось мурашками. Я открыла глаза, возвращаясь от сладких тёплых мечт в зыбкую реальность. Рана на щеке саднила, хоть мне и дали омыть её мокрой чистой тряпкой. Она перестала кровоточить, но временами ныла и зудела.       Мы ехали тихо. Йоганн, всё ещё бледный после побоев, не поднимал на меня взгляда, рассматривал на полу потемневшее кровавое пятно, оставленное мёртвым разбойником, выкинутым из кареты на траву. Холоду, с которым пруссаки выносили тело, можно было позавидовать. Я была рада, что моя сардинка не видела той картины, но мои мысли теперь каждый раз возвращались к одному: это заляпанное кровью тело когда-то дышало, говорило и думало, как и все оставленные на тёмной лесной поляне. Как и Карл, когда-то сопровождавший нас в пути, раздававший еду, выполнявший приказы, а теперь возвращающийся в Берлин мёртвым грузом. От этих мыслей меня замутило, и я взглянула в отмытое от крови окно. Мы ехали по Берлину — по пыльным, грязным, немощёным дорогам, мимо кривых улочек, выстроенных, по всей видимости, ещё в Средневековье. Среди низких каменных домиков ярко выделялись огромные величественные церкви с острыми треугольными башенками. Чужие. Без золотистых куполов, уютных колоколенок, без души. Как сильно мне захотелось в Петербург, разрастающийся и облагороженный, родной и знакомый до каждой узкой тёмной улочки, серый и пасмурный, но близкий до боли. Я прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму проезжающих телег и людскому гомону. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть и, быть может, король отпустит нас домой. Зачем ему две пленные женщины? В просвещённой Европе, а тем более фридриховской Пруссии, к нам должны отнестись подобающе.       Мы в очередной раз свернули, выезжая на дорогу рядом с небольшой базиликой — крестообразной, из красного кирпича. Готичная, с двумя центральными башенками, которые смотрели на нас своими печальными узкими оконцами, как сёстры, навеки поставленные созерцать расцветающую вокруг жизнь. Я задумалась. Что, если и меня посадят на замок, заставят наблюдать за вольными птицами, за взлётами и падениями, а я так и буду сидеть взаперти, снедаемая неисчерпаемой тоской по Родине и свободе. Где-то в тёмных подвалах или серой крепости, куда не добираются вести: ни хорошие, ни плохие.       Карета остановилась, и старый прусский офицер открыл нам дверь. Конвоиры помогли сойти на землю и обступили нас, выжидающе следя за каждым движением, чтобы не сбежали. В лицо ударил сухой пыльный ветер, напоминая о моём болезненном состоянии. Я отвела от солдат вымученный взгляд, оценивая новое место. Зрелище заставило меня усмехнуться. И это, как говорит наш почитаемый наследник, «просвещённый Европа»? Его немецкий акцент до сих пор звучит у меня в ушах карикатурной декламацией. Передо мной был водружён большой и пёстрый комплекс зданий разных стилей и эпох. Фасады украшены скульптурами, а декоративные элементы перемежали в себе архитектуру ренессанса и готики, колонны и фрески, выразительную кирпичную кладку. Девятнадцатилетнему Петру Фёдоровичу было бы полезно взглянуть на великие прусские постройки, прежде чем тянуть Россию не в третий Рим, а во всепоглощающую Немецкую Слободу.       Нас провели внутрь, как каких-то каторжников, как заключённых: выстроившись в линию, медленно, не отводя взгляда, держась за оружие. Я с трудом отогнала от себя нелепые ассоциации и переключила своё внимание на убранство дворца. Его залы до боли напоминали родные петербургские: те же стили, те же манеры, те же эскизы. Помпезные цвета с замысловатыми золотыми орнаментами. Залы были светлы и просторны, украшены бархатом, лепниной, зеркалами. Колонны и люстры, инкрустированная мебель, мраморные отделки — всё это мало отличалось от привычного мне Петербурга. Поднявшись по лестнице, мы прошли несколько залов вперёд, свернули направо по узкому коридору светло-голубого цвета. Я, как молитву, проговаривала про себя каждый наш поворот, словно бы эта информация помогла мне при побеге. Но, может, и помогла бы? Никакая информация никогда не бывает лишней.       Офицер остановился у резных белых дверей и постучал. Двое молодых слуг отворили двери, впуская нас в огромную залу, обшитую красным бархатом, а у дальней стены под позолоченным навесом величественно возвышался трон. В этой странной комнате создавалось впечатление, что меня поместили в самое сердце сочного граната. Я усмехнулась. Мой взгляд упал на мужчину, стоявшего у одного из высоких окон. Король.       Он был молод, среднего роста и худощав. Пышный белый парик прикрывал тёмные волосы и сливался с тонкой светлой кожей. У его ног вилось около пяти миниатюрных борзых — левреток. Они неотрывно смотрели на короля, наворачивая круги на своих длинных тонких лапах, изящные узкие тела изгибались на поворотах, демонстрируя всю их гибкость. Выразительные умные глаза изредка и с осторожностью косились на нас, как бы проверяя, можно ли вверять нам своего хозяина. Дневной свет играл лучами на их гладкой шерсти: голубой, чёрной, тигровой. Собаки тревожно шевелили ушами при каждом звуке. Король сделал несколько широких шагов от окна. Проскользнув по нам с сардинкой безразличным взглядом, он обратил свой взор на наш конвой. Я не могла не отметить его ясные голубые глаза, с холодом и присущей немцам жёсткостью вглядывающиеся в своих солдат. Повисла странная тишина, и я воспользовалась возможностью рассмотреть его одежду: тёмный мундир с красным воротником и обшлагами, на груди — чёрный орден в виде звезды внушительного размера.       — Вместо достойных пленников вы привезли ко мне двух женщин! Что мне с ними делать? Подушки вышивать? Обсуждать тряпки, какой фасон нынче в моде?! — резкий голос эхом прошёлся по зале. Одна из левреток подскочила на задние лапы, ткнувшись чёрным носом в его ладонь. Фридрих, не глядя на неё, ласково потрепал рукой бархатную голову. Я молча смотрела на короля, подогреваемая разгорающейся надеждой: мы не нужны ему, нас отпустят.       — Ваше величество, одна из этих девушек, — офицер махнул головой в сторону моей бедной сардинки. — Вдова сардинского офицера Амадея Франциска, погибшего при Бассиньяне два года назад. При ней были найдены переписки с королём Карлом Эммануилом с описанием положения наших войск. Эта сардинская девка передавала чьи-то шпионские послания королю.       Сердце ушло в пятки. Я резким движением повернулась к сардинке, она непонимающе всматривалась в моё лицо, ища спасения. Я ужаснулась. Неужели это хрупкое существо по собственной воле участвовало в политических интригах? Она боялась каждого шороха, но не испугалась стать посредником между шпионами и королём? В такое трудно поверить. Трудно, но не невозможно. Я отвернулась, вновь устремляя взгляд на Фридриха. Он замер, пытливо вглядываясь в офицера.       — Имя? — обратился он к сардинке. Она непонимающе замотала головой. Фридрих раздражённо повторил вопрос. Девушка побледнела ещё сильнее, её глаза заблестели от нахлынувших слёз. Король презрительно скривил губы и вновь заговорил со служивым. — Письма при вас? Отведите её в какую-нибудь комнату и приставьте к ней солдат, пусть посидит под арестом. Она напугана, дрожит, ещё секунда — и расплачется. Терпеть не могу женских слёз.       Я сжала зубы, стараясь скрыть проступающий на лице гнев. Что за самодур? Терпеть не может слёз? Бесчувственный мешок с...       — А вторая что, тоже чья-то вдова? — его голубые глаза впились в моё лицо, и я заставила себя выдержать взгляд.       — Нет, она оказалась русской. Была рядом с той девчонкой, когда мы её схватили, пыталась защитить, — спокойно произнёс офицер. Я продолжала смотреть на короля со всей холодностью, что могла в себе найти. — Бумаг при ней никаких не обнаружено. По всей видимости, русская дворянка. Прикажете отправить её обратно?       Фридрих резко повернулся к армейцу, смеряя его огненным взглядом. Ещё немного и можно обжечься, сгореть, превратиться в пепел. Я постаралась унять учащённое от страха биение сердца.       — Отпустить её обратно? Так просто? Во время войны, когда она находилась на территории вражеской Сардинии. Да будь хоть француженка, хоть королева Рима, она останется здесь под надзором. Или что, советуете мне отправить её в Россию, пусть на блюдечке принесёт им всё, что услышала и вызнала? Конечно же, именно так я и поступлю! — вскричал он, делая угрожающий шаг навстречу офицеру. Левретки в испуге отпрыгнули от него, прижимая к узкой голове свои большие уши. Насколько король груб? Как сильно может утонуть в презрении? Проверить это важно, но опасно, очень опасно. И всё же...       — Вы меня пленницей оставить решили? Без оснований, просто из страха? — тихо проговорила я, глядя королю в глаза. Вероятно, казнит за такую дерзость. Меня трясло, и я просто надеялась, что никак не выказываю свой испуг. Снова я в клетке. И снова одна. Моя маленькая сардинка, которую я так пылко защищала от солдат и разбойников, оказалась виновна и повлекла меня за собой.       — Из страха? — спокойно повторил Фридрих, осматривая меня без особого интереса, чем ввёл в некоторое замешательство, ведь я ожидала более грубой реакции. — Не удивлён Вашей глупости. Вы женщина, куда Вам понимать в политических действиях. Фройляйн, идёт война, и больше всего Вы можете помочь всем окружающим только одним — не лезть со своими высказываниями, когда Вас не просили.       «Я уже миллион раз услышала, что я женщина и от этого глупа и способна только обсуждать тряпки», — подумала я, прикусив изнутри щёки, чтобы ничего не высказать королю. Вероятно, мой взгляд говорил сам за себя. Я злилась, хоть и молчала.       — Выделите ей комнату и не давайте видеться с сардинской вдовой. В этом мире можно доверять только своим собакам, — задумчиво добавил он, подзывая рукой левреток. Они послушно окружили своего хозяина, преданно глядя на него круглыми чёрными глазами. Я бы обязательно умилилась этой картиной, но не здесь и не сейчас. Офицер жестом пригласил меня к выходу.       — Постойте, — я удивлённо обернулась по приказу короля. Он, слегка склонив голову, осматривал моё лицо. Я сжала пальцами ткань платья, стараясь не выражать на лице своё нарастающее волнение. — Откуда шрам? Свежий. Не больше двух дней.       — Ваше ве...       — Ваше величество, — перебил меня офицер, и я поджала губы, стараясь унять раздражение. Я успела понять, что при дворе Фридриха не уважают женщин, хотя, может, дело в моём статусе пленницы? — Разбойники напали на нас в лесу недалеко от Фюрстенвальде. Их лагерь разбит, но один из моих канониров был убит, а девчонка ранена.       — Разбойники у Фюрстенвальде? — король гневно сверкнул глазами и выругался. — Отведи её и возвращайся, расскажешь всё в подробностях. И не забудь приставить к ней конвоиров.       Офицер молча кивнул и вышел из залы. Я проследовала за ним. Мне хотелось спросить, расскажет ли он королю о том, что один из разбойников был убит мной, есть ли у меня шанс вернуться домой и разрешат ли мне обратиться за помощью к императрице, но я молчала. Не в том я положении, чтобы задавать вопросы. Шла вровень с офицером, опустив вниз голову, не глядя на стены дворца и проходящих солдат, сцепив замком руки, стараясь запомнить каждый поворот, но уставшая голова отказывалась подчиняться, и слабость всё сильнее накрывала меня, словно старый прогнивший ушат.       — Твоя комната. Веди себя тихо, — сухо произнёс офицер, открывая передо мной двери в спальню. Мне захотелось ответить, что мы не пили с ним на брудершафт, чтобы перейти на ты, но сжала зубы и молча кивнула. Мне нельзя показывать свой характер, я не знаю, на что они способны. Дозволено ли ему и меня отхлестать шпицрутеном? Проверять не хотелось. — Смени парик и платье, русская. Тебя не красят ни твой шрам, ни твоя одежда.       Он закрыл дверь перед моим носом, я не успела и рта раскрыть. Плакать и злиться не было сил, тяжёлая голова требовала отдыха и крепкого сна. Я прикоснулась лбом к холодному дереву двери, закрыла глаза и замерла. Мне нужно добиться возможности написать Елизавете Петровне.       Меня знобило. Только сейчас я поняла, как сильно измотана и болезненна. Я отошла от двери и медленно поплелась к светлой кровати, стягивая с себя растрепавшийся и загрязнившийся парик. Почувствовала, что мои мокрые от пота волосы неприятно прилипли ко лбу. Перед глазами всё поплыло.       — Госпожа, мне поручили принести Вам чистую одежду и парик, — я обернулась слишком резко, голова закружилась сильнее, я схватилась рукой за деревянный столб кровати. Даже не заметила, как служанка вошла в покои, стучалась ли она? — Вас нужно раздеть.       Я не ответила. Девушка обошла меня со спины, расправляясь с завязками корсажа. На мгновение я задумалась: как же легко она может сейчас меня убить. Я стою к ней спиной. Что, если в её руках нож? Шнурок, чтобы задушить меня? Что тогда я буду делать? Я покосилась в поисках любого предмета для защиты. В нескольких метрах от меня цветастая ваза. Далеко. Я в невыгодном положении.       Освободившись от корсажа, я встала вполоборота, оценивая реакцию служанки. Она молча и старательно занималась верхним платьем. На мгновение мне стало стыдно за свои мысли, но стыд быстро сменился очевидностью моего положения: я пленница в практически вражеской стране, не знающая порядков и законов. Я должна подозревать всех, готовиться к любому исходу. Если произойдёт что-то плохое, у меня уже будет решение. А если мои ожидания не оправдаются, будет в несколько раз приятнее. Я привыкла думать наперёд, даже если безосновательно. В этом мире нельзя недооценивать врагов.       Отстегнула панье. Я осталась в тонкой льняной сорочке, загрязнившейся у подола.       — Прошу, подай мне новую сорочку, больше ничего, — медленно проговорила я из последних сил. Её круглые глаза ещё больше округлились, словно она впервые услышала слово «прошу». Надеюсь, я сделала верные выводы. Это может быть неудивительно в среде жёсткой дисциплины Фридриха.       — Вам не угодно одеться, госпожа? — я постаралась сфокусировать мутный взгляд на её лице. Молодая. Моложе меня. Темноволосая, круглолицая и миловидная, с испуганным, но любопытным щенячьим взглядом.       — Мне нехорошо, я замёрзла и у меня сильный озноб. Я хочу лечь.       — Вам подать воды? — она свела свои густые брови, кажется, искренне обеспокоенная. Вода. Я прямо почувствовала прохладную влагу, наполняющую меня. Она была бы очень кстати.       — Если у тебя нет иных, более важных поручений, и моя просьба не слишком тебя затруднит, — осторожно начала я, присаживаясь на край холодной кровати. Насколько легко можно подружиться с этой девушкой? Насколько сильно Фриц вымуштровал своих служанок? Как тяжело думать и рассуждать в таком состоянии. Тошнота подступает к горлу, а воздух становится сухим. — То я была бы благодарна стакану воды.       — Что Вы, госпожа! — в её голосе отчётливо слышны испуг и смятение. Она присела в поклоне и умчалась из комнаты.       Я прилегла на прохладные свежие простыни, не ощущая ничего, кроме нарастающей головной боли. Потяжелевшими руками нащупала край одеяла, прячась под ним от озноба и мгновенно проваливаясь в сон.       Было солнечно. Поразительно солнечно, словно природа сама насмехалась над моим положением.       — Барыня! Барыня, уйдёмте отсюдова! Уйдёмте! — я взглянула в перепуганные глаза кормилицы.       — Подожди, Аксинья, там что-то не в порядке. Ей страшно, — вглядываюсь вдаль, выискивая среди людей то самое бордовое платье. Я чувствую, как прохладный ветер доносит до меня все ароматы окраины Турина: гниль, сырость, запахи навоза и дыма.       — Это не доведёт до добра, я же чувствую! — говорит моя нянюшка и тянет меня за руку.       — А если мы оставим девушку и уйдём, останется ли она в порядке? Что ты чувствуешь тогда? — строго замечаю я и делаю шаг вперёд, заметив нужный силуэт. Нянюшка не ответила, лишь трижды перекрестилась и покачала головой: как и всегда по-нежному, но с упрёком. Двое неизвестных словно растворились, а девушка почти бежала, тревожно оглядываясь. Я ускорила шаг, приближаясь к ней. Красные от слёз глаза незнакомки на её бледном лице можно было заметить даже с расстояния. Она свернула в закоулок между домами, рядом с какими-то мужиками, спорившими на своём языке за кружкой дешёвого вина. Как глупо бежать от погони тёмными безлюдными тропами.       — Ох, пропадём мы, пропадё-ём, — вполголоса запричитала нянюшка, поспешая за мной.       Улочка была грязной и пыльной, в конском навозе, нагретом тёплым солнцем. Я поморщилась, сдерживая тошноту, и постаралась дышать чуть реже. Девушка в бордовом платье оглянулась в очередной раз, и её полный паники взгляд зацепился за меня. Между нами было около двадцати шагов, незнакомка, подняв дрожащими руками пышный подол, рванулась к нам навстречу, едва не упав в ноги.       — Arrescidemì! Mi funt a occìdere! Dae issu! Arrescidemì!       Громкий звук удара о дерево. Словно в дверь кинули глиняную чашку. Я открыла глаза, чувствуя, как вымокла от пота рубашка. Дышать трудно. С трудом пришло осознание, что удар был о дверь моих покоев. Сжимаю ледяными пальцами влажную простынь, заставляя себя сесть. Всё тело отозвалось невыносимой ломотой. Комната кружилась и пульсировала. Я встала, истекая потом, ноги отказывались слушаться, казалось, будто я сгораю изнутри. Сколько прошло времени? Пять минут? Пять часов? Пять дней? Не понимаю, каким чудом добралась до дверей, прикасаясь горячей щекой к прохладной древесине. Она словно стала густой и вязкой, ещё немного и я провалюсь сквозь неё. Я медленно подняла руку, прикладывая ладонь к двери. Чувства и ощущения подводили меня, и сейчас я будто находилась в шатающемся коробе, то и дело меняющем вязкость своих стен. Каждый вдох давался мне с трудом и отзывался содроганием тела. На мгновение почудилось, что я стою на скользкой скале, и ледяной морской ветер проходит сквозь мою кожу, оставаясь внутри, словно снежные иглы.       — ...бегаешь ей за водой, она пленница, а не... — грубый мужской голос. Он говорил раздражённо, вполголоса, но как же сложно теперь воспринимать немецкую речь. Кажется, будто я забыла все слова, кроме русских.       — Госпожа больна, просила... — кажется, это моя служанка. Всё труднее вслушиваться в шёпот. Как же холодно и тошнит.       — Госпожа? Эта дрянь не госпожа, а... — слишком тихо и неразборчиво, слишком... по-немецки. Тело пробивает крупной дрожью, мне нужно вернуться. — Обращайся с ней похуже.       — Господин, но мне поручено за ней присматривать и ухаживать.       — Ты спорить будешь, собака бесправная? Ты кому перечишь? Станешь ей прислуживать, я тебя в пыточную брошу, поняла?!       — М... м-мне... поручили... — что она говорит дальше? Боится, но каков итог? Не слышу. Не понимаю.       — ….к королю... выбьют из неё всю правду шпицрутенами... до костей забью обеих и тебя, как предательницу!.. Я разрешение на это получу, не сомневайся... ты с ней пойдёшь, если откажешься подчиняться и выполнять, что я говорю! — в глазах темнеет с каждой секундой. Я делаю шаг от двери, стараясь не упасть в закачавшейся комнате. Тяжёлые ноги едва слушаются, я почти ничего не вижу. Чувствую свою мокрую ледяную простыню и почти падаю на постель. Сон накатывает на меня огромным камнем.       — Sprechen Sie Deutsch? Vous parlez français? — попутно взяв её за руку и поворачивая к людной улице, пытаюсь узнать я, в надежде разобраться, что происходит и кто ей угрожает. Девушка отвечает что-то на своём, усложняя мне задачу.       — Что же делать? Не можем же мы просто ходить с ней по улицам до темна, коли увидють — подумають, что заодно! А коли воровка какая? Не погляди, что одежда приличная! Может продаёт краденое, да и тратит всё на платьица! — слегка запыхавшись от быстрого шага, причитает нянюшка.       — Ты видела, что те два верзилы сделать с ней хотели? Мешок на голову, еле вырвалась! Не похожи они на приличных служителей закона, сама же понимаешь — головорезы! — девушка крепко держит мою руку, словно единственное спасение.       — А Вам не кажется странным, барыня, что ей никто не поможает? Она бежит, кричит, видно, что зовёт помощи, а помогаем токмо мы с Вами, — Аксинья сводит седеющие брови и жуёт нижнюю губу, раздумывая над своими же словами.       — Кажется, Аксинья, ещё как кажется. Но мне девчонку слишком жалко, ты слышала, как она кричала, — задыхаясь от жары и спешки, оглядываю улицу. Народу немного, и головорезов нигде не видать, только как сатирическое напоминание о чём-то непорочном возвышается вдали Супрега.       — Куда мы теперича? — едва слышно спрашивает няня, вытирая с загоревшего лба крупные капли пота.       — Inue! Inue sunt! — крик отчаяния заставил моё сердце на мгновение замереть. Девушка впилась пальцами в мою ладонь так сильно, что я едва не вскрикнула от боли. Она металась на одном месте, словно рыба, выброшенная далеко на берег, показывая за отдалённый светлый дом, где маячили три тёмные фигуры, стремительно приближающиеся к нам. Уже три.       Я обернулась, готовая бежать назад — к главной площади, но четверо коренастых мужчин, подтянув до самых глаз тряпичные маски, обходили нас со спины. В сумме — семь. И это лишь те, что я вижу. Улица опустела от прохожих так резко и неожиданно, словно в наказание за что-то оставив нас наедине с нашей смертью.       — Чёрт! Чёрт! — едва слышно роняю я, быстро осознавая крайнюю глупость своих поступков: я бросилась помогать девчонке, не оценив риски, не рассмотрев исходы, потому что была поглощена лишь желанием спасти. И к чему это привело? Умрёт втрое больше, чем могло бы.       — Барыня, уходим! — няня схватила меня за свободную руку, её тон стал ледяным, но скрыть испуг она не смогла. Никто бы не смог. Сардинка громко и хрипло дышала, глотая бесконечные слёзы, и уже не могла кричать, я лишь чувствовала, насколько похолодели её дрожащие пальцы.       — В порт! — крикнула я, цепляясь за хрупкую надежду на спасение.       — Тише, тише, — сквозь блеклый свет горящей свечи я разглядела молодое лицо служанки. — Ваша рана на щеке опять кровоточит, её нужно обработать, не пугайтесь.       Я инстинктивно перехватываю её руку, тщетно всматриваясь в темноту комнаты. Всё ещё чувствую на щеке шершавый след полотенца.       — Прошу Вас, госпожа, перестаньте сопротивляться, Вы теряете кровь! — почти с отчаянием говорит она.       — Я уже не понимаю, друг Вы или враг, а может, я просто брежу, — тихо отвечаю я по-русски. Она молчит, стараясь вырваться из моей хватки и обработать рану.       — Госпожа, прошу! — повторяет она с надрывом, и я слышу всхлипы. Она плачет. Я напугала её? К чёрту.       Свет свечи тускнеет с каждой секундой, погружая комнату в беспросветную адскую тьму. Я чувствую, что кровать подо мной горит огнём, а ледяной ветер, продолжающий прошибать моё тело болезненным ознобом, не в силах потушить его, лишь распространяя пламя. Я вижу, как оно вырывается из комнаты, ласкает стены, превращает в обугленные лоскуты мебель, ткани, погружает весь дворец в руины хаоса. Горю и я. Сгораю в этом пламени, никак не способная, наконец, умереть.       — Да потушите вы его! — крик сам вырывается из моей груди, я кричу по-немецки.       — Госпожа, лягте, у Вас жар!       — Почему вы не потушите это пламя, вы все сгорите, сгорите! — я чувствую, как по щекам стекают слёзы, такие же горячие, нагретые на этом грешном костре. Он всё разгорается, охватывая дома, улицы, реки, превращая озёра в сгустки лавы.       — Госпожа, лягте! Лекаря! Лекаря позовите! — этот высокий голос врезается в мою голову, и я тоже кричу от боли физической и душевной. Почему я сгораю на костре, как средневековая ведьма, почему?