Да будут прощены грехи

      Страшно хотелось пить. Я открыла глаза, стараясь сфокусировать мутный взгляд хоть на чём-то в этой светлой комнате. Слишком светлой. Казалось, солнце отражается от всего: белых стен, нелепых тумбочек с лепниной, столика с практически прозрачной хрустальной вазой, а эти и без того золотые окантовки резали глаза отсветами лучей. Я зажмурилась, почувствовав, как от яркого блеска проступают слёзы.       — Вы очнулись, — высокий и слегка дрожащий голос возник над моим ухом. Я промычала что-то невразумительное в ответ. Лба вновь коснулась мокрая шершавая тряпка.       — Дай воды, — просьба вышла немного грубой, но на большее я не была способна. Служанка молча приподняла мою голову, приставляя чашу к иссохшимся, потрескавшимся губам. Её руки были слишком горячими, или я была слишком холодной.       Глоток воды подействовал отрезвляюще, и я, наконец, смогла открыть глаза и даже самостоятельно сесть. Служанка подложила под мою спину мягкую взбитую подушку и присела в поклоне, устремив глаза в пол. События прошлой ночи бледными обрывками всплывали в памяти. Тот разговор какого-то мужчины с ней — мой болезненный бред или правда? А если правда, прислушалась ли она к тем угрозам?       — Как тебя зовут? — я откинула с лица слипшиеся светлые волосы и уже здраво всмотрелась в выражение лица девушки: беспомощное, печальное, уставшее.       — София, госпожа.       — Долго я проспала?       — Почти сутки, госпожа.       — Я бредила, верно?       — Верно, госпожа.       — А моя рана сильно кровоточила?       — Останется шрам, госпожа.       — Пока я лежала в горячке, обо мне спрашивали?       — Да кто бы... — её глаза расширились от испуга, на последний вопрос она ответила громче положенного. Значит, мне не приснилось, и кто-то жаждет моей казни?       — Медикус, — спокойно произнесла я, прожигая её взглядом в попытке уловить каждую эмоцию, каждый неловкий жест. Она едва слышно, облегчённо выдохнула.       — Да, госпожа, он был, осмотрел Вас, но Вы были в бреду, кричали что-то на другом языке.       — София, — я отклонилась от холодной подушки, пропитанной моим потом. Девушка подняла на меня свой щенячий взгляд. Она была настроена ко мне вполне дружелюбно, это видно, однако теперь её снедали страх, неуверенность и борьба между человеческой жалостью и приказом неизвестного мужчины. — Спасибо тебе. За заботу.       — Госпожа! — её замешательству не было предела. Солдатская сухость не позволяла быть разбавленной тёплыми словами, тем более слугам. Это очень упрощало мне возможность обрести здесь дружеское плечо, однако не стоит расслабляться и недооценивать своих недругов. — Госпожа, что Вы! Это моя обязанность, мне наказали — я исполняю!       — Не нужно называть меня госпожой, — мой последний штрих к её впечатлению. Проще полюбиться простому народу, являясь его частью. — Я здесь всего лишь пленница, а не госпожа.       Подействовало. Она раскрыла свой маленький ротик, её глаза смотрели с изумлением и восхищением. Маленькая, маленькая и совершенно наивная девочка! Не перестала же я считать себя госпожой только лишь за то, что пруссаки окрестили меня своей пленницей! Но я постараюсь не дать эту девочку в обиду в своих расчётах на её помощь — она мне нравится.       — В-вы... Но как же... — потупила взор и развела розовыми ручками. Мне захотелось улыбнуться, но я сдержалась. Хотелось дослушать, что она скажет, а после — поговорить ещё немного.       Но дверь вдруг распахнулась. Без стука, без предупреждения. Я натянула одеяло до самой шеи, до глубины души поражённая происходящей бестактностью. В комнату вошёл молодой мужчина в привычном уже тёмно-синем мундире с медными пуговицами, в белых отутюженных кюлотах. В кожаной тёмной портупее, крепившейся к проходящей наискось перевязи виднелась шпага. Мне сразу вспомнился старый офицер, сопровождавший нас до дворца — он был одет в ту же форму, что и этот солдат — даже красные обшлага, кроме, разве что, одной детали — на воротнике конвоира поблёскивала широкая тесьма, а на моём непрошенном госте никаких ярких отличий не было. Вероятно, он был из младшего состава.       — Одевайтесь и пройдёмте со мной, — сухой приказной тон. Но голос не похож... Не похож на того, что приходил ночью.       Слабо и медленно, но мой ум приходил в порядок. Я вспомнила, как Фридрих повелел приставить к покоям стражу, а значит, этот солдат — один из моих надзирателей. Но раз так, то где же он был ночью, когда мне стало плохо, и служанка ходила за водой и лекарем?       — Куда мы пойдём? — спросила я, не трогаясь с места и сильнее прижимая к груди, прикрытой лишь полупрозрачной сорочкой, одеяло. Солдат, глядя перед собой, глухо ответил:       — Не велено говорить, — другого я не ожидала. Значит, сейчас остаётся лишь одно — покорно повиноваться, не провоцируя скандалов вспыльчивостью и необдуманностью.       — В таком случае, я прошу Вас выйти, — тихо проговорила я, сделав упор на слово «прошу». Солдат коротко кивнул и молча вышел.       Я перевела взгляд на служанку, которая теперь стояла с новым платьем в руках. Платье было нежно-голубое и, видно, одно из самых дешёвых. Конечно же, по размеру не подогнано, но не о красоте мне сейчас думать. Спасибо, что дали новую и сухую одежду, а не вырядили в моё дорожное, окровавленное и пропитанное потом тряпьё. Голые ступни коснулись холодного пола, и по всему телу пробежали неприятные мурашки.       — Кто это был? — спросила я, вытягивая вверх руки, пока София занималась моей одеждой и закалывала слипшиеся волосы.       — Унтер-офицер. Следит, чтобы Вы не сбежали, — отчеканила служанка, словно бы ответ был ей заучен.       — Ты разбираешься в званиях? — удивилась я, делая тяжёлый вдох, пока девушка застёгивала на мне корсет.       — Просто его я часто вижу, вот и узнала... — я повернулась к Софии лицом и заметила, как её щёки покрылись пунцовым румянцем. — Он служит при тюремной охране.       — Как интересно, — протянула я, хватаясь рукой за столб кровати. Тяжёлое платье тянуло вниз, и сейчас я, наконец, осознала все последствия ночной болезни.       — Вам нехорошо, госпожа? — София подхватила меня под вторую руку и усадила на кровать.       — Нет, просто... Нужно отдышаться... И не госпожа я тебе, — тяжело дыша, проговорила я, ощущая нарастающий озноб.       В голове острым кинжалом пронеслись воспоминания: умирающий разбойник, истекающий тёмной пенящейся кровью из рваной раны. Руки самопроизвольно сжались в кулаки, я чувствовала, будто снова пронзаю лезвием мягкую плоть его горла, а он бьётся в предсмертных конвульсиях, хрипит и булькает, а тёплая жидкость проливается на мои ладони. Они снова в крови. Снова в крови. Во рту, как наяву, отчётливо ощущается её вкус — солёный, приторный. Меня замутило, я склонилась к краю кровати, и София поднесла к моему лицу таз. По всей видимости, меня тошнило и ночью, раз она сориентировалась так быстро. Откашлявшись, я откинулась на подушку. Горло болело, словно его подрали кошки, но тошнота, наконец, прекратилась. Я молилась, чтобы позывы больше не повторились. Холодный пот в очередной раз покрыл мой лоб неприятными липкими каплями. Я убийца. Убийца. Убийца! Но ведь он пытался убить меня...       Нет, к чёрту! Не позволю, никому не позволю прикасаться ко мне!       Нужно отвлечься. Но мысли в который раз объявили мне войну, уходя всё дальше в созерцания умирающих людей. Мои сны неприятно-леденящей волной окутали разум, заставляя вспоминать то, что хотелось навсегда забыть.       Но дверь вновь распахнулась, прогоняя наваждение. Этот унтер-офицер совершенно не боялся увидеть меня здесь в неловком положении, без одежды. Вся солдатня Фридриха такая или только этот?       — Ваше время на одевание прошло. Пройдёмте со мной, — он вновь смотрел строго перед собой, не взглянув на меня даже мельком. Время на одевание? Да он шутит!       София подала руку, помогая встать. Я сглотнула подступающий ком и направилась к выходу. Мне предстояло изучать коридоры, но каждый шаг лишал всяких сил, а стены давили на сознание всей своей тяжестью. Каждая попытка просчитать коридоры и повороты забывалась с появлением последующей. К моменту, как мы, наконец, дошли до нужного места — очередной резной двери, я позабыла весь наш путь. Унтер-офицер открыл дверь, приглашая войти.       В комнате царил назойливый и давящий полумрак. Плотные шторы на фоне яркого солнечного дня смотрелись тяжело и угрожающе. В центре кабинета стоял массивный дубовый, с множеством ящиков стол на гнутых ножках и с резными рамами два дубовых стула, обитых тёмным зелёным бархатом. У окна в углу возвышался широкий книжный шкаф, в противоположном — облицованный мрамором камин с решёткой и металлическими кочергами. На стенах, таких же мрачных и зелёных, висели два мужских портрета, карта Силезии и древнеримская схема для планирования военных действий — конечно же, обе пустые, без заметок и булавок. В противоположной от окна стене пряталась тёмная неприметная дверь. Я всмотрелась в портреты: на одном — молодой Фриц, на другом, как комичная аллегория — Александр Великий. Сопровождающий нетерпеливо кашлянул и указал рукой на один из стульев. Я села на мягкий бархат и устремила взгляд на стену: напротив стола слишком громко тикали строгие величественные часы, витиеватые канделябры громоздились по сторонам от двери. Всё вполне очевидно. Мне предстоит допрос.       Моё самочувствие не переставало о себе напоминать: тошнота то и дело подступала к горлу и сменялась головокружением, от слабости на лбу выступила испарина, и я чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Хотелось спать, и в этом мрачном, душном, угнетающем месте было трудно удерживаться в сидячем положении. Я медленно облокотилась о спинку, протирая лоб холодными пальцами и пытаясь успокоить колотящееся от усталости сердце. Прикрыла глаза лишь на мгновение, надеясь задремать на пару живительных минут, но тиканье часов пронзало голову насквозь, хотелось закрыть уши руками, спрятаться, убежать, лишь бы этот омерзительный звук исчез, но такой жест неприемлем в моём положении. Я снова открыла глаза, молясь, чтобы допросчик побыстрее пришёл, и мучения хоть немного ослабились.       Словно услышав мои молитвы, дверь отворилась. Солдатским шагом в комнату ступил невысокий седовласый мужчина без парика, свои волосы тщательно закручены на висках, на голове — треуголка, окантованная тонкой, но пышной каймой из белоснежных страусиных перьев. Он был в тёмно-синем мундире с золотым шитьём, сверкающим при каждом движении. Остановился у стола, устремив на меня пронзительный оценивающий взгляд. В нём не читались осуждение или даже интерес, только... усталость? Мне было тяжело анализировать его чувства и мысли, слабость снедала меня, делая беспомощной и отстранённой. В таком положении я чувствовала себя небезопасно, словно вожжи не в моих руках, и я никак не могу повернуть происходящее в свою пользу, потому как его нутро сокрыто под пеленой болезни. Попыталась принудить себя к размышлению: мужчина наверняка военный, и странное украшение треуголки, значение коего мне неведомо, однако же выдавало высокую должность, что подтверждалось его умением держать лицо. Он с тяжёлым вздохом сел на стул напротив меня, и теперь нас разделял лишь благородный дубовый стол.       Допросчик опёрся головой о руку и серьёзным взглядом принялся изучать моё лицо. Не знаю, сколько продлилось молчание, но я, отвлёкшись было от болезненного состояния, снова почувствовала начинающую пробивать дрожь.       — Мне сообщили, что Вам было плохо ночью, — наконец, он нарушил молчание, нахмурившись и отряхивая запылившийся рукав мундира.       — Да, — коротко ответила я: он не спрашивал подробностей, мне стоит следить за количеством выдаваемой информации, даже будучи невиновной. Я не знаю, кто передо мной, а значит всё сказанное может быть перевёрнуто в угоду ему. Однако мысли мои путались теперь всё чаще, и попытки анализировать теперь удавались с огромным трудом.       — Не сочтите за грубость или бестактность, это лишь интерес старого офицера, — мужчина тепло улыбнулся, и его взгляд скользнул по моему шраму, — но откуда у Вас эта рана?       — На нашу карету напали разбойники, один из них пробрался внутрь и ранил меня, пока я отбивалась.       — Снова разбойники... — разочарованно протянул он, переводя взор на гладкую поверхность стола, на которой стояли лишь чернильница и сургуч, но затем вновь посмотрел на меня. — Вы храбрая фройляйн, раз не побоялись дать отпор злодеям.       Я молчала. Эта лесть к пленнице не может быть чистосердечной. Вероятно, он пытается вызнать мои умения? Или что-то другое? Да, что-то другое, но что? Голова словно чугунная.       — А где же были все конвоиры?       — Мне неизвестно. Ушли куда-то в лес. Возможно, за разбежавшимися лошадьми, а может, просто погнали разбойников.       — И оставили Вас с другой дамой одних в карете? — я не могла понять, удивлён мой допросчик или ироничен.       — Да.       — Отчего ж Вы не сбежали, когда остались совсем одни? — впервые я опешила от его вопроса, и удивление, вероятно, явственно отразилось на моём лице, потому как допросчик усмехнулся.       — Сбежать куда? — холодно произнесла я. — В разбойничий лагерь или к волкам? Нам, двум дамам на лесной дороге?       — Храбры, умны, красивы — какие чудесные качества, — он задумался и потёр переносицу. Я сжала пальцами край стола, чтобы не выпалить лишнего, и этот жест не ускользнул от мужчины.       — Не будьте такой настороженной, заверяю, что у нас с Вами лишь обыденная беседа. Не думаете ли Вы, что мы станем пытать женщин? — он снова улыбнулся, вполне правдиво, даже человечно.       — Всякие мысли посещали, сударь, — последнее слово я сказала по-русски. Рассуждать по-немецки опять становилось всё тяжелее, и лучше я буду следить за содержанием своих речей, чем за языком, на котором отвечаю. Мужчина не подал виду, что подобное перемешение вызвало хоть капельку смущения. Его спокойствие заражало, заставляло погружаться в туман мнимой безопасности, но я из последних сил удерживала холодность рассудка.       — Как Ваша фамилия? — он продолжал мягко улыбаться, скрещивая пальцы. Его голос, уже старческий, выдавал в нём серьёзного и рассудительного человека, познавшего жизнь во всех её мрачных красках.       — Синявина, — сухо ответила я, всматриваясь в его несколько поблёкшие глаза. Он рассмеялся. Тихо, по-отцовски. Этим смехом напомнил моего покойного дядюшку, любившего так просто коротать вечера за беседами со мной.       — Вы так внимательно меня разглядываете, словно в любой момент я или растаю, или вытащу из-за пазухи нож, — он слегка склонил голову набок, глядя на меня, как на неопытного ребёнка, наивно пытающегося казаться взрослым. Я молчала. — Ну а имя?       — Ну а Ваше? — я порядком устала от глупых вопросов, которые требовались, вероятно, для успокоения моего внимания в тщательно разыгранной дружеской обстановке. Если мне уже уготована виселица, нужны ли мои притворства?       — Курт Кристоф фон Шверин, — он сузил светлые глаза, откидываясь на бархатную спинку стула. Я замерла, дыхание перехватило от удивления.       — Генерал-фельдмаршал прусской армии? — моё изумление было настоящим, скрыть такое сильное ошеломление невозможно.       — Вы так осведомлены в именах прусских военачальников? — он продолжал говорить спокойно, с некоторой усмешкой.       — Мне кажется удивительным не знать такую личность как Вы. Не скрою, поражена рассказами о Вашей победе в битве при Мольвице, где Ваше решительное вмешательство спасло всё сражение, — я говорила чуть быстрее обычного, придвинувшись ближе к столу и ещё более жадно вглядываясь в глаза генерала. Он тоже придвинулся ближе, тяжело вздыхая — не верит мне, совершенно не верит. Не знаю, разочаровывает ли это недоверие или льстит — ведь меня начинают воспринимать, но воспринимать как угрозу.       — Хотите сказать, что просто наслышаны о моих военных походах, — протянул фон Шверин полу-утвердительно. Действительно, кто поверит, что женщина способна интересоваться чем-то, кроме моды, адюльтеров и иных любовных сплетен. Мне стоило сыграть дурочку, притвориться, лишь бы отпустили домой, но как могла я не удивиться, что допрос мне проводит генерал-фельдмаршал?       — С чего такая честь, генерал? — решилась я. Страх и волнение переплелись в единый клубок, и всё внутри меня сжалось, словно исход нашего разговора решает мою жизнь, а я последней дурой иду прямиком на гильотину. Он понял всё без уточнений. Я и не сомневалась. Улыбнулся устало, вымотанно, серьёзный взгляд выдавал его недоверие.       — Госпожа Синявина, как ни прискорбно, но Вы пленница. Вы защищали девушку, выступившую не то посредницей, не то участницей тайной переписки с нашими врагами. Идёт война, — его тон стал ледяным, а взгляд непроницаемым. Он прав — я полностью осознавала своё положение.       — Не предполагала, что перед казнью мне представится возможность «дружеской беседы» с самим фельдмаршалом, — я вздохнула, вновь откидываясь на спинку и устремляя взгляд в прикрытое шторой окно. Перед глазами летали мушки, а вся комната словно находилась в размытой дымке.       — Идёт война, госпожа Синявина, — повторил он.       — Но ведь не ваша, господин фон Шверин, — я ответила тихо, нарочито спокойно, прожигая генерала ледяным взглядом и улыбаясь одними уголками губ, но в каждом слове звучало отвращение, — не Пруссии.       — А всё-таки Вы умеете чувствовать? — неожиданно поинтересовался он, кажется, совершенно не задетый моим замечанием.       — Что Вы имеете в виду?       — Всё это время Вы тщательно старались показаться сдержанной, никак не выказывать мыслей и отношений. Сейчас Вы вспыхнули, хоть и пытаетесь укрыться за тенью прохладной улыбки, зачем? Не желаете, чтобы кто-то знал, будто Вы тоже человек, который умеет чувствовать? Довольно рискованно осуждать страну, в которой Вы имеете шаткое положение, возможно, даже врага. Вы понимаете, что за Ваши слова Вас, фройляйн, могут вздёрнуть?       Я отвела взгляд в сторону. Он снова был прав, мучительно прав, но сейчас я хотела лишь одного — тишины и покоя, даже если предоставят мне их в сырой земле. Туманность комнаты с каждой секундой лишь усиливалась, и мои пальцы начали неметь. Может, эта виселица уже облегчит страдания? Я отправлюсь вслед за дядюшкой, нянюшкой, отцом и матерью, перестану мучиться...       — Госпожа Синявина, — монотонный голос генерала заставил мои мысли вернуться в пыльный кабинет. — Вам нужно следить за словами. Даже в дурном самочувствии.       — Даёте мне совет? — усмехнулась я. Он покачал головой.       — Проговариваю прописные истины. Но вернёмся к вопросу, — он откашлялся, с омерзительным скрипом поворачивая стул, и вытянул ноги в начищенных сапогах. — Так скажите же мне, госпожа Синявина, что, по-Вашему, война?       — Вас правда интересует моё мнение? — задала я вполне риторический вопрос. Он всё ещё разводил пустой диалог, демагогию. Всё вполне очевидно: хочет понять меня, прощупать.       — Если честно, не особо, — он неотрывно смотрел в окно, потирая затёкшую руку. Повисло молчание. Он ждал ответа, непременно ждал, и мне стоило его дать.       — Вы читали де Монтескьё? — этот разговор выматывал меня, я, словно на шахматной доске, была не то ферзём, не то пешкой, кажется, совершенно тщетно стараясь удержать позиции ферзя. Вероятно, очень глупо — рассуждать о военных действиях страны, в которой ты пленница, но, находясь в этом душном, мрачном, гнетущем помещении, я уже была готова сложить голову. Жаль только, что не на родной земле. Я рада, что Фридрих не слышит меня, хоть и нет различия, с кем вести беседу: с ним или его военачальником. — В своих «Персидских письмах» он отмечал: «Существует только два вида справедливых войн: те, что предпринимаются для того, чтобы отразить нападение неприятеля, и вторые — чтобы помочь союзнику, подвергшемуся нападению». Ваша война не следует ни одному из этих замечаний.       Фон Шверин молчал. Теперь на его лице, даже в своём состоянии, я явственно читала удивление и смятение.       — Де Монтескьё... — строгий волевой голос. Я обернулась слишком резко, и комната вновь поплыла перед глазами. Фридрих. Как давно он стоял у этой неприметной двери в стене? Как могла я его не заметить... — Как несуразно слышать из Ваших уст. Женщины хороши для украшения бала, но не для участия в беседе философов.       Заведя руки за спину, он медленно отошёл от двери в стене, неотрывно глядя на меня. Что читается в нём? Издёвка? Пренебрежение? Просто безразличие? Я прикусила изнутри нижнюю губу, заставляя себя молчать, отвечая сдержанным взглядом. Он был в том же мундире, что и в прошлую встречу, но на этот раз без парика, так же завив свои тёмные волосы на висках.       — Дурно выглядите. Надеюсь, Вы здесь не упадёте в обморок? У меня нет времени приводить Вас в чувства, — твёрдым шагом Фриц прошёл к Шверину.       — Только не в Вашем присутствии, — вырвалось у меня раньше, чем я смогла подумать. Слишком язвительно, слишком беспечно и бестолково! Сердце ушло в пятки, я постаралась скрыть испуг. В комнате повисла угрожающая тишина. Она длилась, кажется, целую вечность, но Фридрих вдруг криво усмехнулся и, ничего не ответив, облокотился руками на стол, снова всматриваясь в меня: серьёзно, пытливо, угрожающе. Всего на мгновение взгляд задержался на моём шраме. Большие круглые глаза были слегка навыкате и пронизывали пламенными искрами самую душу, заставляли дрожать от страха. Из самых последних сил я взяла себя в руки, впиваясь ногтями во вспотевшие ладони. Время снова стало тягучим, как болото, и невыносимо медленным. Взгляд жалил, прожигал, хлестал, словно я и впрямь была виновна во всём, в чём только могла бы. Фриц ничего не спрашивал, а я не понимала, сколько уже длится эта бессмыслица — минуту или несколько десятков бесконечно тяжёлых минут.       Резкий стук в дверь прервал мои мучения. Король с глухим звуком ударил ладонями по столу и отошёл, продолжая следить за каждым изменением моего лица своим цепким взглядом сокола, изучающего повадки воробья.       — Войдите, — наконец он отвернулся к двери, встречая входящих. Ими были двое: старый офицер и молодой солдат, хорошо знакомые мне лица. Те самые, сопровождавшие нас в карете ко дворцу. Они коротко поклонились. С момента, когда я в последний раз видела их, мало что изменилось. Только кокарда на треуголке офицера сверкала новым лаком.       Перед глазами непрошено встал яркий образ: молодой солдат — Франц — тащит по тёмной мокрой траве безжизненное тело погибшего пруссака, словно бледную тряпичную игрушку. Кровь на его мундире давно засохла, а раны промыты проливным дождём. Открытые глаза пусто смотрят в глубокое вечное небо. Длинные ноги нелепо волочатся по земле, оставляя едва заметные борозды. Тело глухо ударяется о дно прямоугольного деревянного отсека для тюков и ящиков. Вижу, как бедного погибшего Карла закрепляют ремнями, чтобы он не болтался при поворотах. Закрепляют холодно, серьёзно, словно он не прожил с ними всё это время, не служил офицеру, не общался с Францем и Йоганном, который теперь истекал кровью, лёжа на земле, и хрипло, прерывисто хватал ртом пыльный воздух, принесённый с проезжей дороги. Нет, вероятно, Франц что-то чувствовал. Может быть, даже боль. Но неужели в армии Фридриха и скорбь карается шпицрутенами?       — Ваше величество... — от звучного голоса офицера я очнулась. Воспоминания о мертвецах и крови накатывали внезапными волнами, и не было сил бороться.       Фридрих молча смотрел на офицера. С каждым мгновением лицо короля становилось всё суровее.       — Что же Вы замолчали, фон Темпельгоф? — Фриц нахмурил брови, скрещивая руки на груди. Он не сказал больше ни слова, но комната в одно мгновение пропиталась напряжением. Я почувствовала, как моё тело превращается в натянутую струну, готовясь к чему-то страшному. Отдать должное, Фридрих был способен даже молчанием резать так, как многие не могут словами. Он внушал страх каждому присутствующему, превращая офицеров в безвольных мышек в его руках. Я с замиранием сердца осматривала королевский силуэт, осознавая, что в характере Фрица действительно есть что-то, чем можно восхищаться.       — Ваше величество, — вновь начал старый офицер, названный королём как некто фон Темпельгоф. Франц молчал, устремляя тревожный взгляд перед собой. Он стоял, не шевелясь, как и положено простому солдату, но глаза его иногда скользили в сторону — он слушал короля. Слушал и боялся. — Сардинская вдова ничего не сказала. Она плачет и скулит, как собачонка, вся бледная, будто призрак, и с синими губами. Но мы продолжаем допрос. Она врёт, что не знает немецкого.       — Продолжаем допрос! — с негодованием повторил Фридрих, всплёскивая руками. Его громкий голос отражался от стен даже в этой заставленной комнате, наполняя её всё более холодящим животным страхом. Фриц отвернулся от офицера и покачал головой. В его голубых глазах отчётливо виднелась мысль, что он считает фон Темпельгофа по меньшей мере идиотом. — Продолжаем допрос! Вы фельдфебель или ряженая девка?       — Ваше величество, я делаю всё возможное... — голос офицера стал тихим, но всё ещё сохранял твёрдость.       — Вы потратили сутки на разговоры с этой особой и узнали только, что она по-немецки не говорит? Так говорите с ней по-французски! Возьмите словарь и общайтесь на сардинском! Вы делаете всё возможное?! — вскричал Фридрих, с силой ударяя кулаком по столу. Я вздрогнула, осматривая проясняющимся от волнения взглядом всех присутствующих. Фон Шверин без особого интереса разглядывал тёмную штору, Франц продолжал смотреть в стену, но лицо его стало неестественно бледным, а тонкие пальцы слегка подрагивали. — Если это всё возможное, то Вам не место в унтер-офицерах! Идите драить полы в богадельнях!       — Ваше величество, мы захватили в плен соучастников тайной переписки...       — Соучастников. Тайной. Переписки, — тон Фридриха стал угрожающим, и по моей спине поползли мурашки. Я старалась дышать на счёт, чтобы не выдать своего нарастающего испуга.       Все молчали, и тиканье часов осталось единственным громким звуком в этой чёртовой комнате.       — Вы привели во дворец двух баб! — рявкнул он, на пятках поворачиваясь лицом к офицеру. Начищенные сапоги неприятно скрипнули. — Одна ревëт и не сегодня-завтра преставится, вторую лихорадит, ещё минута — и свалится без чувств! Мне за это дать вам орден?!       Офицер не ответил. Кажется, он вполне привык к ярким срывам своего короля и теперь лишь выжидал, когда этот неукротимый вулкан угаснет, в отличие от молодого солдата, который за всё время беседы успел побледнеть на несколько тонов. Я продолжала с интересом наблюдать за действиями короля, размышляя. Он устроил выговор конвоирам при мне, потому что настолько не верит в женский ум или потому, что не видит в своих словах ничего, что я могла бы выудить? А ведь и правда, есть ли во всём этом что-то, что может оказаться полезным? Пока Фридрих отчитывает офицера, стоит держать ухо востро, запоминать каждое слово, после продумать, проанализировать. Что можно понять из этой ситуации? Фридриха боятся молодые солдаты, а опытные относятся с осторожностью. Тогда как те, кто у короля в фаворе — тот же фон Шверин — не боятся королевского гнева. Этот гнев им ведом, но совершенно не страшен. Шверин скучает. Тот офицер, чью фамилию мне пока не удалось запомнить, судя по всему, частенько слышал буйства Фридриха, и те ему приелись. Он не боится, однако опасается. Какой из этого вывод? Можно сделать ставку, что так получится распознать фаворитов короля, выделить любимчиков. Что ещё? Офицер говорил про мою маленькую сардинку, что та бледна, а губы её синие. Фриц сказал, что она может преставиться. Нужно как-то разузнать, действительно ли вдова виновна и я защищала участницу заговора? С одной стороны, заговор был против Пруссии, а значит, на руку моей стране, с другой — это дело чести. Если я обманулась в собственных ожиданиях и пожертвовала жизнью моей бедной любимой нянюшки ради заговорщицы и лжеца, я никогда не смогу себя простить.       Таким образом, на досуге у меня несколько вопросов: узнать вину сардинки, определить, кем был тот мужчина, что добивается моей казни и подговаривает служанок, а также найти способ связаться с матушкой-императрицей Елизаветой Петровной. Все три вопроса требуют крайней продуманности и осторожности. Главное помнить, что в этой стране, как выразился Фриц, доверять можно только собакам.