Да будут прощены грехи

      Было холодно. Словно кто-то перенёс меня и положил на колючий снег. Я съёжилась, поджимая колени и пряча ладони под жёсткую подушку. Открыла глаза: сквозь нервную дрёму скинула одеяло на пол. Сорочка вымокла и теперь неприятно липла к телу, от чего знобило сильнее. Поднимаю голову и сквозь мутные отблески свечей всматриваюсь в окна: закрыты.       Заставляю себя подняться и затащить на постель одеяло. Всё ещё холодно. Укутавшись, замечаю Софию. Она не спит. Сидит в кресле у commode и что-то вяжет. Спицы бьются друг о друга, как острое лезвие гильотины о горло. Моё?       — Уберите её. Пусть гниёт в земле, — чьё-то расплывчатое лицо оказывается совсем близко ко мне. Я вижу только большие тёмные глаза с желтоватыми белками. Укрываюсь одеялом с головой — не помогает. Спицы продолжают неистово звенеть, заглушая голос. Кто-нибудь, остановите это.       — Et ouvrez les fenêtres, jetez-y une камень, c'est une лгунья , — тёмные глаза сменяются светло-голубыми, холодный голос разъедает череп. Хочется спать. Каждой частью тела я чувствую влажную от пота кровать. Дверь всё время стучит, вытесняя затихающие звуки угроз, кто-то, не переставая, входит в комнату. Открываю глаза, сердце стучит, словно я едва перестала бежать.       Кажется, будто моя дрёма длилась всего несколько минут: покои также тихи и безлюдны, София старательно выводит что-то спицами. Насколько они острые? Взгляд упал на тонкие руки служанки. Если проткнуть висок или горло, хватит и малой силы. Кто успеет убить: она или я? Сколько секунд потребуется, чтобы дотянуться до её хрупких ручек раньше, чем она дотянется до меня?       Гудели часы. Откуда они здесь? Отсчитывают моё время. Всё равно. Лишь бы это закончилось.       — Господи, когда это закончится? — хриплый шёпот срывается с иссохшихся губ.       — Госпожа, вы что-то сказали? — шуршание платья, лёгкая поступь ног. Я снова открыла глаза: комнату освещали яркие лучи летнего солнца. Лёгкий ветер донёс до меня приятный аромат травы. — Госпожа?!       София резко припала на колени, и её лицо оказалось так близко, что я почувствовала тёплое дыхание на коже и медленно перевела на неё пустой взгляд.       — Я думала, с вами что-то случилось. Вы замерли, смотрели в одну точку, — она едва слышно вздохнула и отстранилась.       Я моргнула, прислушиваясь к ощущениям в теле. После тяжёлой ночи чувствовала себя, на удивление, хорошо. Разговаривать не хотелось. Провела ладонью по холодному лбу и повернулась на спину, всматриваясь в расписанный потолок. Ангелы хитро улыбались, глядя на меня сверху сомневающимся взглядом. Я с шумом выдохнула, отмахиваясь от нелепых домыслов и горького осадка ночной горячки, и, потянувшись, села, прислушиваясь. Но кроме весёлого щебетания птиц за окном и осторожного сопения Софии, застывшей у своего кресла, ничто не нарушало покой.       — Сколько сейчас времени? — я не узнала свой осипший голос. Откашлялась и зажмурилась, избавляясь от остаточной дрёмы.       — Около восьми утра, госпожа, — служанка, услышав мою осознанную речь, чуть успокоилась и снова села, принявшись за вязание.       — Ты не ложилась?       — Мне не спалось, — ответила она просто, пожав плечами. Следила? — Подать вам мокрое полотенце?       — Может, пленнице дозволено хоть раз перед смертью принять ванну? — спросила я, конечно, не ожидая положительного ответа.       Гудели часы. Откуда они здесь? Отсчитывают моё время. Всё равно. Лишь бы это закончилось.       — Господи, когда это закончится? — хриплый шёпот срывается с иссохшихся губ.       — Госпожа, вы что-то сказали? — шуршание платья, лёгкая поступь ног. Я снова открыла глаза: комнату освещали яркие лучи летнего солнца. Лёгкий ветер донёс до меня приятный аромат травы. — Госпожа?!       София резко припала на колени, и её лицо оказалось так близко, что я почувствовала тёплое дыхание на коже и медленно перевела на неё пустой взгляд.       — Я думала, с вами что-то случилось. Вы замерли, смотрели в одну точку, — она едва слышно вздохнула и отстранилась.       Я моргнула, прислушиваясь к ощущениям в теле. После тяжёлой ночи чувствовала себя, на удивление, хорошо. Разговаривать не хотелось. Провела ладонью по холодному лбу и повернулась на спину, всматриваясь в расписанный потолок. Ангелы хитро улыбались, глядя на меня сверху сомневающимся взглядом. Я с шумом выдохнула, отмахиваясь от нелепых домыслов и горького осадка ночной горячки, и, потянувшись, села, прислушиваясь. Но кроме весёлого щебетания птиц за окном и осторожного сопения Софии, застывшей у своего кресла, ничто не нарушало покой.       — Сколько сейчас времени? — я не узнала свой осипший голос. Откашлялась и зажмурилась, избавляясь от остаточной дрёмы.       — Около восьми утра, госпожа, — служанка, услышав мою осознанную речь, чуть успокоилась и снова села, принявшись за вязание.       — Ты не ложилась?       — Мне не спалось, — ответила она просто, пожав плечами. Следила? — Подать вам мокрое полотенце?       — Может, пленнице дозволено хоть раз перед смертью принять ванну? — спросила я, конечно, не ожидая положительного ответа.       Я снова мельком взглянула на дверь, скидывая с плеч одеяло. Служанка, проследив, поняла всё крайне быстро и, в несколько шагов преодолев расстояние, встала у входа, отвернувшись от меня. Я помедлила, разглядывая её стройный стан и узкие плечи. Она напоминала мне... меня. Только безграмотная. Что-то тяжёлое медленно заполняло грудь, подползая комом к горлу. Злость, смешанная с обидой, не давала мыслить разумно. Подтянув ближе таз, осмотрела в лёгкой ряби округлое лицо, на котором выделялись только полумесяц шрама и залёгшие под глазами тёмные круги. Спадавшие светлые волосы коснулись воды, и я медленно отвернулась, беря в руки тряпку и дотрагиваясь до кожи. Прохладные капли быстрыми дорожками потекли по груди, ветер из окна теперь сковывал летним холодом. С каждым дуновением голова всё сильнее прояснялась.       Нужно что-то делать. Покосилась на глиняную миску с чем-то мясным, осознавая, что мысли мои то и дело возвращаются к еде. Буду голодать — умру. Не буду голодать — умру. Как глупо. Я взяла рукой тёплый ещё кусок и, оценив слабый аромат, попробовала. По всей видимости, мне подали индюшатину, до того скверную, что казалось, будто я ем разваренный кусок пергамента.       Самое верное — связаться с её величеством. Узнай она, что со мной стряслось, не оставила бы в беде. Отписал ли ей Фриц о моём пленении? Уж наверняка не стал бы. В политических отношениях этот шаг вызвал бы нежелательные для него последствия. Да и какая может быть дипломатия с женщиной. К тому же, нет уверенного ответа, не шпионка ли я. Оставим это.       Мурашки пробежали по животу, плечи напряглись, но я не спешила одеваться. Не отжимая тряпку, проводила по рукам, по шее, удерживая обретённый контроль. Разрешение покидать покои. Чего ждёт от меня король сегодня? А его прихвостни?       — Госпожа, подам вам платье? — пальцы непроизвольно сжались, но я успела совладать с собой раньше, чем мой взгляд отразился раздражением. Улыбка. Я должна её держать.       — Да, София, благодарю тебя, — голос звучал нежно, и Софии было невдомёк, что я до боли впивалась в тряпку, крайне грубо царапая ей кожу.       — А... — она повернулась, указывая рукой на дверь, я снова не дала ей договорить, терзаемая желанием поскорее вернуться к рассуждениям.       — Ничего, я уже закончила, — не глядя на неё, разжала пальцы, и тряпка упала в воду. Брызги окропили край кровати. Я повернулась спиной к дверям, не желая укутываться. Перед глазами, напоминая о себе, предстал шкаф. Склонив голову, сощурилась: двери были приоткрыты ровно на то расстояние, что оставила я вчера.       Мне следует покинуть покои сегодня? Или покорно ждать своей участи здесь. Ежели так, что подумает Фридрих? Что я пренебрегла его «даром» — позволением выходить из комнаты. Что я труслива, как заяц. Или я сама буду так думать? Какая тонкая грань — различить догадки от собственной гордыни.       Дверь для прислуги отворилась резко, я дёрнулась, приходя в себя. София держала в руках светлое платье из дешёвых грубых тканей, кои при дворе считались всегда дурным тоном.       Наверное, сейчас, снедаемая злобой и решительностью, я могла походить со стороны на ядовитую змею, но моя служанка была слишком рада добытой обноске, чтобы заметить. Это радовало.       Ничего. Зато чистое.       Я поднялась с постели, поворачиваясь спиной к служанке и поднимая руки. На мгновение перед глазами снова мелькнули очертания острых спиц, я сделала медленный вдох, отбрасывая назойливые страхи, и почувствовала, как нежно София надевает на меня сорочку. А затем как туго она мне застёгивается корсет. Несколько шпилек, неприятно кольнув голову, уместились в длинных волосах. Без шиньонов и пудры, завитых локонов мне предстояло выйти в свет при дворе короля. До невозможного неуютно чувствовала я себя без парика, который привыкла носить ещё с самой зимы. Хоть волосы за время проклятого voyage и отросли, теперь я вовсе выглядела словно крестьянка, нелепо пытающаяся подражать высоким господам. Совершенно не хотелось сейчас смотреть на своё отражение, но я всё же подошла к зеркалу. Огромных усилий стоило скрыть собственное разочарование, проявляющееся всё чаще в этой чёртовой комнате.       — Благодарю тебя, София, — служанка, совершенно не понимая моих теперешних чувств, жадно разглядывала моё новое платье, которое я с большим удовольствием бросила бы в огонь вместе со всем, что принадлежит этому дворцу и этому королю.       На кресле поблёскивали в солнечном свете спицы. Мимолётная мысль украсть одну утонула в осознании всех последствий кражи. Щёки болели от натянутой улыбки, я прошла к двери, схватилась за ручку и остановилась. Тело налилось свинцом, и рука отказывалась слушаться. Я не чувствовала ни прохлады гладкого дерева, ни порывов свистящего ветра, ни сдавливающего корсета. Лишь то, как внутри меня всё переворачивается, противясь предстоящему выходу. Трусость заполнила весь рассудок, и даже презрение к собственному страху не могло её отогнать. Как мне выйти отсюда? Постучать, чтобы гвардейцы отворили двери?       Позади что-то звякнуло, едва не заставив меня подскочить на месте — София уронила ложечку. Я не жертва. Не жертва! Нет. Я наблюдатель. Злость смогла перечеркнуть испуг и словно опустила меня на землю. Вернулись звуки и ощущения. Вернулись ветер и прохлада, и неудобно стянувшие мои волосы шпильки.       Дверь открылась, представляя моим глазам свободный проход и стоявших смирно гвардейцев, даже не взглянувших на меня. Секунда промедления. Нет, этим бравым солдатам не всё равно на меня. Нетрудно было услышать, как в нетерпении шаркнул ногой один из них, заметить, как настороженно и едва уловимо второй чуть склонил голову. Если кто-то из них подкуплен — очень легко будет ударить меня по голове, сделай я ещё хоть один шаг. Но я его делаю, и руки покрываются мурашками.       — Доброго дня, судари. Куда мне дозволено идти? — оборачиваюсь, но пруссаки не удостаивают меня ни взглядом, ни ответом. Я здесь не человек и не имею права задавать вопросов. Их молчание было ударом под дых, и я наверняка бы согнулась, если бы не тугой корсет, заставлявший спину держаться прямо. Словно в доспехах, не позволяющих раненой мне упасть на поле боя. Я сделала глубокий вдох, поднимая голову и заглядывая в бесчувственные глаза одного из них. Коротко кивнула.       — Как будет угодно, — развернувшись на пятках, устремилась вдоль бледных стен.       Какова цель моего скитания? Я обратилась в чистый слух, шаг замедлился сам собой, но единственное, что я слышала — глухое шуршание собственного платья, словно весь дворец вдруг вымер. На сборы ушли часы. Встала поздно — король с прихвостнями уже, наверное, обсуждает войну. А значит, я не защищена никем, окромя слуг за стенами. Которых, возможно, я просто выдумала в своей горячке. Сердце сжалось, защипало глаза. Зачем я вышла?       Затем, что лучше погибнуть в бою, чем дрожать под кроватью от страха.       Я провела рукой по лицу, чувствуя, как горят щёки. Свернула к пустой анфиладе. На миг мной овладело ощущение, что я всё ещё сплю или играю какой-то нелепейший спектакль, в котором я актриса, а вокруг — смеющиеся надо мной зрители. Шекспировская комедия. Только вперёд, как глупый мотылёк, летящий к костру.       И у глупого мотылька совершенно не возникает вопросов, куда идти, потому как он видит открытые двери...       Остановилась, поражённая и напуганная собственной догадкой. Я иду туда, куда мне позволяют идти, куда отворили дворцовые двери. И что меня ждёт в конце? Встреча со смертью? Стоило всё-таки взять спицу и спрятать под платьем, и пусть бы заметили?       Что-то скребло и по-диковинному шуршало, как птица, залетевшая по случайности в окно и не способная вылететь обратно на волю. Я обернулась на шум: в покрытой алым сукном стене дубовая дверь была приоткрыта. Что же это? Неосторожный слуга или люди Лютке? Он сам?       Мгновение поколебавшись, медленно подступаю ближе. Когда-нибудь меня погубит собственное любопытство, как погубило оно тех, кто был мне дорог. Быть может, сегодня я с ними повстречаюсь. Дверь скрипнула, и я ступила в комнату.       Она оказалась совсем небольшой, едва ли больше моих покоев. Лучи яркого солнца из отшторенных окон падали на белые стены, оставляя на тёмной мебели неровные блики, мерно тикали высокие часы. У одного из широких commodes в яростной игре со своим хвостом крутилась собачка — одна из серых фрицевских левреток, совсем молоденькая. Та, высунув розовый язык, старательно извивалась змеёй, выгибая лоснящуюся спинку и совершенно не обращая на меня внимания. Что-то тяжёлое рухнуло с плеч, и я приблизилась, наблюдая, как в порыве забавы когтистые длинные лапы скребут деревянную ножку. На углу довольно неловко стоит фарфоровая фигурка пруссака в синем мундире. Он восседает на плотном чёрном скакуне, подняв вверх правую руку со шпагой.       Левретка в пылу игры перекувырнулась, ударяя серым боком по деревянной ножке. Commode отозвался глухим стуком, а фигурка, пошатнувшись, издала тихий звон. Я сделала несколько быстрых шагов: ещё один удар, и статуэтка упадёт на собачьи лапы, а то и на крохотную голову. Левретка продолжала, выставив напоказ гладкий живот, изгибаться. Заметила меня, вильнула хвостом и возобновила свою игру.       Если статуэтка упадёт на собаку, я смогу бережно отнести её к королю, выставив всё как заботу о бедном животном.       Эта мысль пронеслась в голове острой стрелой, заставив помедлить всего секунду. Затем накатил страх, а за ним... Пруссак на коне звякнул и упал на паркет, разлетаясь на несколько сверкающих осколков. Левретка испуганно навострила уши, сделала неловкий кувырок, вытягиваясь в тонкую струну, отскочила в сторону и взвизгнула. Под её лапой блестел мелкий белый фарфор, окропившийся теперь алыми каплями.       — Прости меня! — я бросилась к собаке, не зная, у кого скорее прошу прощения за гнусные мысли — у неё или у высших сил. Цепочка на шее снова стянула горло, словно удавка, пророчимая мне в этом аду. Я поправила крестик и, тяжело опустившись на колени из-за широкой юбки, медленно протянула руку к скулящей левретке. Её худое тельце дрожало не то от боли, не то от страха, но она не убегала: поджав раненую лапу, стояла на месте и внимательно смотрела на меня чёрными глазами-бусинами. Я подсела ближе, аккуратно хватая дрожащую собаку и, развернув спиной, прижала к себе. Она оказалась ещё более хрупкой и тоненькой, словно гибкая осиновая веточка, я чувствовала пальцами её рёбра. Осмотрела кровоточащую лапу: осколков не было.       Зато теперь можно отнести её к королю. Показать благородство, заботу. Ведь всё случилось так удачно... Печальные чёрные глазки шныряли по комнате. Левретка то и дело поднимала голову на меня. Видят ли нас сейчас королевские слуги? Какой наивный вопрос.       Никогда до сего момента ещё не приходилось мне рвать руками лëн. Это не было удобно: приподнимая юбку, я обнажала ноги, а поскуливающая левретка никак не сидела ровно, всё переминаясь на коленях. Я расправила сорочку и потянула край, слушая, как громко ткань рвётся в пустой комнате, превращаясь в тонкую белую ленту.       И что теперь? Пальцы плохо слушались, когда я медленно перевязывала рану. Сердце в груди пропускало удары, и вдохи вдруг стали прерывистыми, словно из комнаты улетучивался воздух. Думай, думай!       Пойти к стражникам? Глупо. Найти слуг? Это всё не даст никакого проку. Дьявольщина! Если уж всё случилось, нужно извлечь выгоду. Руки дрожали всё сильнее, и дыхание никак не хотело усмиряться, будто я и впрямь была виновата пред бедной собакой. Прикрыв веки, шумно выдыхаю, прислушиваясь. С глухим шуршанием пытается усесться на моих коленях левретка. Часы отбивают мои секунды: тик-так, тик-так.       Мне нужен король! И даже его фавориты не принесут пользы, покуда мне неизвестна чистота их намерений. Но где же Фриц сейчас? Я открыла глаза, следя за плавным движением маятника. Время уверенным шагом стремилось к одиннадцати утра. В голове прозвучал окутанный детской наивностью звонкий голос: «Король каждое утро в одиннадцать проходит через Рыцарский зал». Губы сами собой исказились в горькой усмешке. Везение или невезение? Какой восхитительный момент рискнуть и льстиво предстать перед королём спасительницей его маленькой подружки. Но где же он прячется... этот зал... София говорила про застеклённую галерею, ароматы кухни.       Я поднялась с колен, чувствуя, как переносится на руки тяжесть собаки. Перехватила тельце, оберегая обожжённые ядом места, и застыла, нервозно закусывая щёку. Я выйду к анфиладе: череда дверных проёмов проведёт вперёд. Дворцы Петербурга, устроенные по подобию европейских, вели анфиладу к самым главным залам. Служанка уточнила, что Риттерзал находится в южном крыле, что странно, ведь именно там расположились мои покои. Ох, безграмотная девчонка, напутала стороны света!       Я дёрнула головой, но заставила себя не поддаваться эмоциям. Покосилась на левретку, тяжесть которой уже ощущалась заметнее. Та, отдать ей должное, сидела на руках вполне спокойно, вертя ушами на каждый мой резкий вздох. С другой же стороны, если подумать, всё выходит не слишком и сложным: окна моей комнаты южного крыла выходили на восток в сад, и, чтобы пройти в северное, наверняка путь пролегает через двор или галерею. Иной вопрос: а открыты ли для меня двери, ведущие в Риттерзал? Король мог бы позволить такое, наблюдай он за моими повадками. Или не король, а кто-то из его фаворитов.       — Что думаешь, королевская зазноба? Стоит оно того? — прошептала я так тихо, что вряд ли меня услышала даже сама собака, наречённая мной королевской зазнобой. Она высунула розовый язык и часто задышала, навевая на меня волнение. Не может же собака умереть от столь маленькой раны?       Почти наверняка маленькой левретке попросту было жарко от моих вспотевших рук, но что-то внутри кололо и резало, подначивая посчитать это за знак. Ведь что я теряю, кроме собственной жизни? Я покинула комнату, но налившиеся тяжестью ноги отказывались слушаться. А если меня сразу схватят, как шпионку? Можно оправдаться левреткой. Дыхание сбилось. А если они решат, что собаку изранила я? И никто не скажет об обратном. Я замерла. Но если скажет — значит, за мной и впрямь идёт слежка. Но нужно ли мне подтверждение очевидному?       Тонкая лапа лягнула меня в живот, я очнулась от мыслей, только сейчас заметив, как бронзовые лучи солнца бьют в окно, отражаясь пламенем на светлых стенах, как ласкают собачью шерсть и играют узорами на паркете. Жить-то как хочется...       Дверь за дверью я покинула анфиладу, не встретив ни солдатов, ни слуг, словно в кошмарном сне, где твой единственный спутник — смерть, тенью следующая по пятам. Тепло левретки возвращало к жизни, и я мягко поглаживала её пальцем, слушая, как глухо отзывается паркет при каждом уверенном шаге. Что за глупая игра? Чего они хотят добиться, пуская меня бродить по дворцу? Не могу быть уверенной, и это снова ударяет по гордости. Минула строгую пустынную галерею с холодными мраморными пилястрами, разглядывающими нас пустым мёртвым взглядом. Живыми здесь были лишь по-особенному яркие солнечные блики на светлом мраморе пола. Наивная мысль о побеге затронула мысли, но с трудом я сумела отогнать досужие глупости, однако что-то заставило остановиться. Здесь, в этой галерее, словно и вовсе не существовало времени. Только я и комната.       Впервые за несколько недель вдруг почувствовала себя спокойно, и напряжение, как тяжёлые цепи, слетело с рук, растворяясь в стёклах. Лишь горячее тело дрожащей левретки заставило сделать шаг.       Караульные встретили меня на выходе из галереи: они стояли, устремив взгляд на богато украшенные резьбой с военными мотивами двустворчатые двери. Брошенного взгляда на солдат хватило, чтобы с удовольствием отметить: они не удивлены, но насторожены. Руки начали неметь, и вернувшийся страх кружил голову. Я остановилась, всматриваясь в витиеватый золотой рисунок, не в силах унять колотящееся сердце. Солдаты не двинулись с места: быть может, от того, что руки мои заняты были левреткой, а может, таков был приказ, но тишину коридора нарушали лишь негромкие голоса, доносящиеся из залы.       Двери были заперты. Неужели глупому мотыльку из унылой пьесы не дозволено увидеться с его величеством? Я перехватила левретку удобнее, прижала сильнее тяжёлое тельце, постучала. Голоса стали тише, но большего за этим не последовало. Караульные позади меня сделали шаг ближе. Собака, почуяв хозяина, вытянулась струной и неистово забила тонким коротким хвостом, намереваясь вырваться из хватки. Я вновь обхватила её второй рукой. Левретка высунула розовый язык и часто задышала. Горячее тельце, прижатое ко мне, учащённо вздымалось и опадало. Попытка постучать ещё обернулась новым яростным порывом левретки, и я почувствовала, как мои руки опасно скользят по гладкой шерсти.       — Вам не дозволено, — высокий, но грубый голос совсем рядом со мной. Тон, который должен был напугать. Сломать. Но новой волной подкатила к горлу лишь злоба. Я скривила губы, ударяя ногой в украшенную золотыми изогнутыми ветвями белую дверь. Глухой звук пронёсся по проходу, угрожающе разлетаясь эхом.       Злость помогала не бояться, но и вела к самым опрометчивым поступкам, и я прикрыла веки, крепче обхватывая левретку, тщетно стараясь зарыться пальцами в короткую гладкую шерсть.       Грубая ладонь больно схватила меня под локоть и потянула, я вновь заставила себя открыть глаза. Всё внутри застыло, рука конвоира крепко, но не слишком уверенно, сдавила мою кожу, заставив зашипеть от боли. Что я творю? Огромные двери шумно распахнулись, открывшаяся взгляду зала смешалась красками от головокружения. Я с силой рванула руку, левретка засопела, царапаясь когтями, тихо заскулила, неловко оперевшись о меня раненой лапой.       — Вы... — король стоял в центре залы, широко распахнув глаза, поражённый моей дерзостью. Меня трясло, словно в лихорадке, и я напряглась, чтобы не выдать свой ужас. Зала так и кружилась, но я смогла заметить, как побледнело от злости лицо Фрица.       — Ваше величество, я пытаюсь её убрать, но эта строптивая дура... — солдат умолк под змеиным взглядом Фридриха, и я почувствовала, как его пальцы разжались. Голова прояснялась, но от этого не становилось легче, ведь теперь я видела, насколько велик был гнев короля. Мои губы пересохли, я тяжело хватала ртом воздух, не в силах даже пожалеть о содеянном.       — Ваше величество, — сама удивляюсь тому, как ровно и обыденно звучит голос. Руки перестают неметь, меня охватывает чувство непреодолимой уверенности, будто я снова перестала быть игральной фигурой. Будто они все, присутствующие в Рыцарском зале, стоят на моей шахматной доске. Я сделала шаг, глядя в ледяные глаза короля.       Снова оглушительная тишина. Взгляд короля, упав на забинтованную лапу, всего за несколько секунд сменился с брезгливого удивления на испуг. В несколько шагов он преодолел залу, не отрывая глаз от левретки, и походил теперь на раздосадованного ребёнка, чья любимая кукла нашлась изломанной.       — Бише... — тихо и несколько растерянно прошептал он, протягивая к собаке длинные пальцы. Коснулся шерсти так нежно и бережно, словно мог навредить ещё сильнее. Хвост Бише, напоминающий теперь мельницу, со стуком бился о корсет, сильные задние лапы, уперевшись в мой живот, больно толкали, и теперь я прилагала огромные усилия, чтобы удержать рвущуюся к хозяину питомицу.       Фриц перехватил её тельце, и левретка, пискнув, снова вытянулась, силясь дотянуться языком до королевского лица. Я отвела за спину исцарапанные руки, непрошедший ожог теперь горел и зудел. Я сглотнула подступивший к горлу ком, подняв голову и холодно глядя в глаза Фридриха. Растерянность в его взгляде исчезла, сменяясь плотным, разливающимся по всей зале гневом. Король молчал, обнимая собаку, словно сам теперь был её щитом. Его пальцы слегка подрагивали — не то от беспокойства за Бише, не то от ярости, которая даже в королевском молчании острой стрелой поразила каждого, кто стоял в Риттерзале. В который раз за эти дни. Фрица стоило бояться.       — Фройляйн, — одно слово, брошенное сквозь зубы, доводило до дрожи и сбивало дыхание. Я сцепила пальцы, чувствуя, как привычно уже ногти впиваются в тонкую кожу, возвращая ясность мысли.       — Я нашла госпожу Бише без присмотра в одной из комнат, ваше величество. Она наступила лапой на осколок разбившейся статуэтки, — я опустила глаза, словно в смирении, стараясь искоса оглядеть королевскую свиту.       — Неужели? — голос, пронизанный презрительной стужей, говорил слишком медленно. Я устремила взор на говорящего. Михаэль, слегка склонив голову и сведя брови, рассматривал моё платье так пристально, что и сама я едва не принялась за то же дело. Фриц побелел, сливаясь со своим cravate , завязанным на шее. Ничего не произнося, смотрел мёртвым взглядом на Бише, лицо его подрагивало.       — Вы явились сюда, грубо ударяя в двери. Строите из себя невинную девчонку, будто спасли бедную собаку, оставленную без присмотра, — Михаэль делал неестественные паузы, как если бы сей разговор вдруг застал его за какой-то более важной работой. Он продолжал изучать каждую деталь моей одежды, и на мгновение я почувствовала себя совершенно нагой. Сердце то и дело пропускало удары, но лицо оставалось каменным.       Нет, ты не увидишь моего страха, прусский пёс. Мы смотрели друг на друга совсем недолго, утопая в очередном молчаливом мгновении, но глаза солдата говорили больше, чем любое слово. Так и не нарушив тишину, отвернулась, как бы невзначай пробегая взглядом по остальным участникам спектакля. Чуть поодаль Фрица стояли Карл, Тренк, Франц, двое безымянных офицеров и трое слуг, совсем ещё мальчишек. Очередной приступ страха нахлынул, когда взгляд мой коснулся фон Шверина, разглядывающего меня со странным огорчением.       — Молчите? — продолжал Михаэль.       — Вы разве что-то спросили, господин? — слишком твёрдо и холодно. Ногти, жаля, глубже врезались в ладони. Офицер скривился.       — Фройляйн, не сочтите досаду фон Киттеля за грубость, — Фон Шверин держал мягкий и уставший тон, но нежелание обсуждать столь мелкие для генерала темы сочилось из каждого слова. Он смотрел на меня, и его глаза полнились печалью и тяжестью. — Вы слишком часто оказываетесь там, где что-то происходит. Мы бы послушали вас.       — А мы слишком часто слушаем вас в последнее время, фройляйн, — по-французски прошипел Фриц, продолжая смотреть на левретку. Та, успокоившись, развалилась на руках хозяина и теперь щурила чёрные глазки, борясь с одолевающей дрёмой.       — Вы дали мне дозволение выходить из покоев, ваше величество. Я прошлась вдоль анфилады...       — С целью? — перебил Фриц.       — С целью не погибнуть в собственных покоях, ваше величество. Мне думалось, что в коридорах дворца будет больше слуг. У одной из комнат мне послышался шорох...       — И вы самоотверженно на него пошли. А что так? Ваш страх за жизнь остался в ваших покоях? — серьёзно спросил Шверин, но я, будто не слыша, продолжила.       — ...и я заглянула в комнату. Госпожа Бише, — я мельком оценила лицо Фридриха, но тот, сумев совладать с собой, теперь оставался непроницаем, — резвилась у commode, ударила его лапами, свалив статуэтку, поранилась. Я перевязала её лапу лоскутом сорочки.       — Как вы узнали, куда нужно идти? — голос Фрица стал ровным, но всё ещё переполнялся злостью.       — Моя служанка сообщила об этом, — я надеялась, что король не спросит её имени. Так и оказалось. Быть может, скажи я про слугу, дело бы приняло иной оборот.       — Или вы попросту решили выслужиться, ранив собаку и так благородно принеся её сюда? — я болезненно дёрнулась, представляя, как вцепляюсь пальцами в королевскую шевелюру.       — Вы полагаете, я на такое способна? — печально прошептала я, всматриваясь в Фрица, но тот молчал. Меня охватывала тревога. Я слишком понадеялась на его ум?       — Вы утверждаете без оснований, фройляйн, — отозвался Михаэль. Я снова оценила присутствующих. Тренк тяжело вздохнул, будто призывая в свидетели небеса, и на мгновение прикрыл глаза. Его губы тронула едва заметная горькая усмешка, и он медленно, почти сокрушённо покачал головой.       Но король не смотрел на Тренка. И не слушал рассуждения Михаэля. Он бросил всего один короткий взгляд на мальчишку-слугу, тот медленно моргнул, и Фриц скривился, словно от боли. Или глубокого разочарования.       — Фройляйн Синявина, благодарю за лоскут и донесение. А ты, Тренк... — он говорил тяжело, словно пробираясь через самые суровые тернии. — Узнай, кто из слуг не уследил за Бише.       Я не смела взглянуть на слугу снова, по памяти рисуя в своей голове всё, что успела запомнить о нём за то мгновение. Мне было страшно. С удовлетворением отметила, что лицо удаётся сохранять каменным. Нужно отвлечься... Михаэль, почему он стал клеветать на меня так же, как делал фельдфебель? Это какой-то план? Устроить всё так, чтобы я не понимала, кому можно верить — но в таком случае они уже проиграли, потому как я не верю никому. И так ли ведёт себя Тренк? Его красивое лицо с по-детски округлыми щёками располагало к себе и напоминало лицо Софии. Думает ли он то же, что делает?       Я задумалась, вспоминая, поступал ли Тренк так же, как и остальные: то грубо, то радушно. Он не был мягким тогда на кладбище. Именно Тренк велел мне взглянуть на осунувшееся тело вдовы. К горлу подкатила тошнота от воспоминания о перетянутом кожей черепе. Я могла бы лежать там же. Пальцы сами собой сжались в кулаки.       Нет, не лягу.       — Фройляйн, вы плохо расслышали? Я поблагодарил вас и велел уйти, но вы всё ещё среди нас, — раздражение короля ударило по мне тяжёлыми цепями, заставляя руки неметь.       — Простите, ваше величество, я беспокоюсь за собаку, — король всё так же прижимал к груди маленькую Бише, окончательно утихнувшую в его руках и прикрывшую глаза. Его губы скривились, и он смерил меня взглядом.       — До комнат дойдёте сами или, может быть, вы снова заблудились и не ведаете, куда идти? — прошептал он ледяным тоном, от которого хотелось забиться в угол. В нём не было разочарования — напротив. Я будто оправдала его дурные ожидания одной своей репликой. Мне стало по-странному обидно, я сделала быстрый книксен и направилась к дверям залы.       Сердце колотилось, я в который раз впилась ногтями в кожу, вытесняя одну боль другой. Совершила глупость? Но глупость продуманную, я ведь угадала во всём. Отчего же так страшно? Хочется спрятаться. Лишь бы не увидел никто моей паники. Только бы... Что-то шаркнуло, и я обернулась.       Генерал бездвижно стоял позади меня у окна светлой галереи и всматривался вдаль. Оранжевые лучи солнца падали на бледное лицо, делая его бронзовым, и на мгновение мне почудилось, что предо мной расположилась статуя. Я поборола желание нервно перебирать подол платья и заставила себя думать. Вероятно, Шверин вышел сразу за мной, а я потонула в потоке детских страхов и не услышала шагов. Генерал заметил, что я остановилась.       — Замечательная сегодня погода, не так ли? — казалось, он и впрямь наслаждается утренней картиной, вслушиваясь в щебетание птиц, поселившихся в зелëном саду. Морщины на лице разгладились всего на мгновение, и в эту секунду можно было разглядеть в нëм не солдата, а человека. Но мальчишеский свет в глазах, наблюдавших за рассветом лета, погас так же быстро, как и появился, напоминая о том, кто передо мной.       — Вы хотите поговорить со мной о природе, генерал? — Он по-странному усмехнулся. Больше своим мыслям, чем мне.       — Я хочу, чтобы вы понимали, что делаете, — Шверин сощурился, провожая взглядом ворону, прыгающую в пыли садового гравия. Сердце забилось чаще, но я выдавила улыбку, хоть собеседник мой вряд ли это заметил. После недолгой паузы он продолжил. — Вспомнились мне тут строки, решил я поделиться с вами:

«Одна из обезьян не в меру льстивым тоном Все принялась хвалить: берлогу, когти Льва, И этот дух, который был пахучей, Чем амбра и цветы... Но глупые слова Её беде подвергли неминучей».

             Я выдохнула медленно и тихо, и искусственная улыбка моя сделалась ещё более искусственной. Генерал вдруг повернулся ко мне, глядя в глаза, как ленивый кот глядит на мышь.       — А ещё я хочу, чтобы вы впредь сдерживали свои эмоции более тщательно, — он бросил мимолётный взгляд на мои ладони, испещрëнные раскрасневшимися полумесяцами.       — Это ведь не упрëк, верно? — спросила я прямо. Глаза Шверина снова по-мальчишески загорелись. Он усмехнулся, отступая к дверям.       — Вы умная женщина, фройляйн Синявина. Вы поймëте.