Да будут прощены грехи

      Молчали долго. Не настолько, чтобы назвать это потерей драгоценных минут, но всё же достаточно, чтобы прочувствовать всю ту степень неспокойности рядом с холодным королём холодного государства. Я невидящим взглядом смотрела в пол, замерев, как кошка в тёмном углу, и ждала. Мысли путались в голове, сменяясь одна за другой: действительно ли письмо написано Швериным? Обезопасят ли мои покои, а главное — к чему теперь со мной возиться, не проще ли казнить, избавить себя от ненужных хлопот? Но нет. И это даже не вопрос королевской чести. Быть может, я стану привязанным к дереву козлёнком, пущенным живцом на охоту на волков. Это было бы разумно. Но неприятно.       — Вас травят. Жгут. На вас клевещут, а может быть говорят правду. Вас это не забавляет? — он нарушил молчание, и голос его выдавал под маской спокойствия крайнее изнурение. Я нахмурилась, удивлённая таким вопросом.       — Это должно меня забавлять, ваше величество? — он смотрел в стену, не поворачивая в мою сторону головы.       — Вы утверждаете, что невиновны, что всему виной лишь случай, а потом становитесь целью ожесточённых убийц. Не буду скрывать, что такой расклад забавляет меня. В плохом смысле, — он поднял руку, как бы успокаивая мой пыл, но я сидела, не выказывая настроений. Король всё так же разговаривал, обращаясь к стене своего кабинета. — Подобная канитель отвлекает всех от идущей теперь войны, причём подставляет больше меня, чем вас.       Он замолчал. Я долго вдумывалась в слова его рассуждений, всё гадая, почему он позволяет мне слушать.       — Не думал я, что держать вас в светлых покоях под арестом окажется столь небезопасно для вас.       — Посадите меня в крепость? — бесстрастно уточнила я, разглядывая усталое лицо Фрица. Он вздохнул, поджимая губы, и произнёс вдруг несвойственным ему тихим голосом:       — Нет. Я позволю вам перемещаться по крылу дворца. Можете быть свободны, отправляйтесь в покои. Там наверняка успели всё прибрать и проверить, я позаботился об этом, пока вы прохлаждались на похоронах вдовы.       — Вы... — я запнулась. Так прямо? Просто «разрешаю перемещаться по дворцу, несмотря на статус пленницы». Сердце сжалось, я раскрыла рот, как рыба, попавшая вдруг на берег. Вопросы теснились, но ни один не осмелилась я задать. Король перестал изучать стену и в немом вопросе склонил голову, устремляя на меня по-безразличному ледяной взгляд.       Голова закружилась, и перед глазами ярким пламенем вспыхнула сцена: маленькую самонадеянную птичку одним лёгким махом накрывают позолоченной, но раскалённой клеткой. Поднимаясь с banquette, я оправила платье, заставляя рассудок вернуться сквозь полотно нависшего страха.       — Я не знаю, куда идти. В какой стороне мои покои? — тонкие губы короля едва заметно дрогнули в лёгкой ухмылке. Он покачал головой.       — Нет, фройляйн Синявина. На сегодня у вас больше нет права лгать. Идите, — я задержала на нём взгляд всего на секунду. Желание дать Фрицу пощëчину неприятным ударом молнии прошло по рукам, я развернулась на пятках, подходя к дверям.       — Лгу не я, ваше величество, — прошептала едва слышно, но в тихом кабинете мой голос прозвучал отчётливо. Я вышла.       Дверь захлопнулась с мягким скрипом, я остановилась всего на мгновение в ожидании, что караульные, стоящие у дверей кабинета, окажут желание сопроводить меня до места заточения — до покоев. Но те не повернули головы. Словно Атланты: шевельни они хоть пальцем, и небо упадёт.       Грудь зашлась холодом. Я сделала вдох сквозь пробирающую дрожь и прошла по коридору. Каждая секунда разговора была просчитана Фридрихом заранее. Он ожидал всего. И дал приказ караульным. И уже сейчас, когда я покинула королевский кабинет, те знали, что должны дать мне уйти, вернуться в покои самостоятельно! Значит, в этой партии победа была за Фрицем.       Гордыня уколола слишком больно, и ком жалости к себе возник в горле, призывая к слезам. Я шмыгнула носом, впиваясь зубами в губу, солёная кровь брызнула мелкими каплями, приводя меня в чувство. Что делать теперь? Подходить к каждому встречному и спрашивать дорогу? Я ведь сказала Фрицу, что не знаю пути и что не лгу. Но я лгала.       На меня словно нацепили тяжёлые оковы. Мне дали свободы, посадили в самый центр безжалостного капкана, готового сомкнуться на горле в любую секунду. Я дошла до окон и остановилась, надевая на лицо маску растерянности. Огляделась, словно в поисках путеводной звезды. Коснулась губы, проверяя рану. Пальцы стали влажными и липкими — закусила слишком сильно, и та продолжала кровить. Должна ли я свернуть не туда, чтобы доказать, будто не знаю пути? Или то будет расценено за шпионаж? Чёртовы пруссаки!       Я покосилась на окно: в нём виднелась размашистая серая площадь, густо заросшие листвой, но редкие деревья вдали. Хочется подойти ближе, но заставляю себя отвернуться и осмотреть две двери. Обе они ведут в нужное крыло, но, исходя из расположения, только одна из них — мой верный путь. Что хуже: прослыть лгуньей или шпионкой? Как ни странно, я избираю второе, и открываю другую дверь.       Чувствую сухой и душный воздух, обвожу взглядом ещё более узкий коридор, обшитый цветастым сукном. Мысли о том, что я сделала всё неверно, и мне следовало спросить дорогу у караульных, клешнями впиваются в голову. Стоит вернуться? Но я делаю шаг вперёд. Нет ничего глупее, чем отступать от собственной лжи или искать несуразные лазейки позади.       Мне нужно найти людей. Хоть кого-то. А иначе решат, будто я и впрямь пошла исследовать дворец да подслушивать военные тайны. Им всем, даже Фридриху, нужен всего один повод, чтобы казнить меня и избавиться от лишней проблемы.       К счастью, в странном аляповатом коридоре, так не подходящем к общему виду дворца, — если всю его разность можно назвать общим видом, — я заприметила слугу. Молодой юноша, не глядя на меня, нëс в грубоватых натруженных руках серебряный поднос.       — Простите, господин, — он вздрогнул, обращая на меня испуганные глаза. — Я несколько заплутала. Поможете добраться до покоев?       Я говорила громко, но не слишком, чтобы не переигрывать. Всё должно звучать убедительно.       Он молчал всего несколько секунд, но они сказали мне больше, чем его последующий ответ.       — Госпожа, мне неизвестно, где вы проживаете, — голос учтив. Слуга чуть склонил голову, отводя взгляд, как и положено его сословию. — Что видно из окна вашей спальни?       — При мне была служанка по имени София, — я сделала вид, что не услышала вопрос. — Быть может, она вам известна? Поможет мне вернуться в комнаты.       — В этом месте много Софий, госпожа, — он по-странному растягивал слова, словно те давались ему с трудом. — Если желаете, могу провести вас к страже. Быть может, скажете, с какой стороны в ваших покоях видно восход солнца?       — Окна выходят на Восток, — я мягко улыбнулась. Он отвёл глаза, устремляя в пол. Снова. — Так вам известно, кто я, раз вы спрашиваете про стражу? — вероятно, мой голос стал жёстче, потому как слуга, наконец, оторвал взгляд от потёртого паркета. Однако на молодом лице не было заметно ни тени смущения.       — Нет, госпожа, это всего-навсего связано с дисциплиной двора, — всë так же медленно и спокойно. Чарка на подносе неловко звякнула, когда слуга переступил с ноги на ногу.       Я свела брови. Очередной укол гордости захлëстывал неутомимыми волнами.       — Я хочу попасть в свои покои, — повторила я холодно.       Он не смотрел мне в глаза долго, как и положено слугам, то и дело отводя их в сторону. Всë чаще бросал взгляд под ноги, отвечая моим туфлям. Длинные ресницы подрагивали.       — Госпожа, пожалуйста, пройдите в эту залу, — он склонил голову в коротком поклоне, отступил в сторону в готовности сопроводить меня к двери. — Подождите в ней, покуда я не приведу слуг или караульных, которые смогут вам помочь.       Я кивнула, быстрым взглядом охватывая всë то, что смогла уцепить в этом слуге за столь короткое время, и прошла вслед за ним.       Зал был мёртв. Всё, от звуков до бледных стен, казалось нарисованным и ненастоящим. Я остановилась у высокого массивного girandole, завела руки за спину и склонила голову, старательно изучая каждый изгиб хрусталя — такого же неживого. Прислушалась. Самые тихие минуты всегда оборачиваются самыми сильными ударами, просто их не часто можно почувствовать. Временами синяки проявляются долго и болезненно.       Я покосилась на стену против окна, увешанную лепниной и обшитую boiserie. Конечно, никто себя не выдаст. Не совершит оплошностей, иначе не служить им при дворе великого короля. Я не увижу щелей, не услышу дыхания и неловких покашливаний, но не нужно быть королём, чтобы понимать: за мной следят. Из каждого угла. Остаётся надеяться, что я достаточно тщательно делаю заинтересованный вид, изучая «диковинный» подсвечник.       Усталость от пережитого за день разливалась по рукам и ногам, а мысли то и дело возвращались к моему проигрышу. Как глупо чувствую я себя сейчас! Слуга никак не возвращался, а стоять у подсвечника минуту за минутой так же нелепо, как отойти от него и осмотреть другое.       Изогнутые линии на girandole стали по-странному извиваться и плыть. Я моргнула, чувствуя головокружение. И когда за одной из дверей залы послышался скрип сапог, я тихо выдохнула, восполняемая надеждой на сон в покоях. Но глазам предстал не слуга и не караульный: в залу вошёл Тренк. Разочарование удалось скрыть в учтивом реверансе, устремив в пол покорный взгляд.       — Вы? Здесь, а не в покоях? — он прошёл ко мне, а я всë пыталась уличить в его ровном тоне ложь или искреннее удивление.       — Мне неведомо, как пройти от кабинета его величества до своих покоев, господин Тренк, — его губы слегка дрогнули в подобии слабой улыбки.       Я мельком окинула его сверкающий мундир, начищенные до блеска сапоги. Каждая пылинка была тщательно выскоблена. А значит, пришёл он точно не с улицы.       В груди что-то больно защемило, словно я получила невидимый удар. Дрожащие ресницы слуги возникли перед глазами.       — Я узнал, что отныне вам позволено покидать свои покои, — протянул Тренк, разглядывая моё лицо. И шрам. Снова и снова.       — Я попросила слугу провести меня к покоям, но он никак не возвращается и никого ко мне не отослал, — стоило заметить это сразу, как подошёл Тренк? Или не разыгрывать тогда спектакль, а направиться в покои? Один итог, один! Я всë равно шпионка или лгунья, и эта мысль не покидает меня ни на секунду.       Недостаточно быстро, но всë же мне удалось отбросить назойливые рассуждения и осмотреть реакцию Тренка. Он чуть свëл брови и вглядывался теперь сквозь меня, словно через мутное стекло, поджал тонкие бледные губы. Невозможно было не отметить его собранный серьёзный вид.       — Я сопровожу вас, — всë ещë задумчиво проронил он, и в его глазах я снова почувствовала себя осязаемой.       — Я благодарю вас, господин, — лёгкий книксен.       — Не судите слугу строго, фройляйн. Попадись он навстречу офицеру и получи приказ — вмиг бы позабыл о любой даме в беде. Такова уж жизнь. Слуги — не рыцари, — он словно бы замялся, взвешивая какое-то решение. Его глаза были наполнены мыслью, которую он всë не решался произнести вслух. — Ваша аудиенция с его величеством... — медленно, но уверенно начал он, обдумывая каждое слово. Покосился на двери, оценивая уединëнность. — Вы были в кабинете с королём tête-à-tête. Я полагаю, что каждый отдал бы за такое свою правую руку.       — И теперь захочет забрать мою? — я мягко улыбнулась, и Тренк облегчëнно выдохнул, улыбнувшись в ответ.       — Я рад, что вы понимаете, к чему я клоню, госпожа... Наталья, верно? — я кивнула, вспоминая, присутствовал ли он в момент, когда я называла своё имя? Присутствовал.       Продолжала держать улыбку, натянутую, но вежливую, не особенно стараясь, чтобы та выглядела искренней. Мне хотелось просто покинуть залу, а не тратить силы на бессмысленную rhétorique vide с фаворитами короля. Было бы удачным счастием заиметь знакомства с его приближëнными, если бы меня не пытались убить его же люди.       — Пройдëмте, — сказал он наконец, и мы покинули это серое давящее место.       Тренк был для меня непонятен. Как и Карла или Михаэля, я могла оценить лишь поверхностные его качества. Он был одет так же образцово, как все в армии Фрица. Безукоризненно, словно только что вышел с портрета. Шагал уверенно, молчал. И пока я не продвинулась в сближении ни с одним из minions Prussiens.       — А вы считаете себя рыцарем, господин Тренк? — тихо спросила я, сцепляя пальцы. Офицер на мгновение покосился на меня и свëл брови. Долгое время ответом мне служил лишь гулкий стук каблуков в пустынном коридоре. Я сильнее впилась ногтями в кожу, стараясь перевести волнение во что-то ощутимое.       — Почему вы решили спросить меня об этом? — его губы тронула едва уловимая вежливая улыбка.       — Вы сказали, что слуги не рыцари, — было затруднительно, но мне удалось перевести взгляд в пол и теперь основывать собственные выводы исключительно на том, что слышу. Голос Тренка был твëрд.       — Все мы слуги его величества, хоть я и не хотел бросаться громкими фразами, — он почему-то перешёл на французский, хоть я при дворе и не фрейлина для высоких бесед. — Но нет, фройляйн, я не рыцарь — я солдат.       — Но дамам в беде не откажете, — мне хотелось поднять голову, пристально и долго смотреть в глаза, смущать и испытывать, но я сцепила руки, сохраняя самообладание. Тренк был выше меня, и краем глаза трудно было отметить, взглянул ли он в мою сторону.       — Наталья, вам стоит понять: мало кто верит в вашу невиновность и удивительные совпадения, даже король, — он заострил последние слова, словно кинжалом прибивая меня к земле. Всë это я слышала уже сотни раз, но теперь выжидающе молчала, понимая: сие лишь прелюдия. Тренк замялся, в очередной раз осмотрительно взвешивая каждое слово. В какой-то степени это даже вызывало у меня уважение. — Его величество принял решение сообщить некоторым лицам о вашей с ним беседе. Я изъявил желание расследовать происходящее, потому как терпеть не могу подлости, а лишние сплетни и козни усложняют дело.       — И вы говорите мне об этом так прямо?       — Повторюсь, госпожа, я солдат. Я знаю цену словам, — он открыл дверь, кивнул, предлагая мне пройти в свою комнату. Я вошла, не ответив ничего, и дверь тихо закрылась за моей спиной.       Теперь покои казались ещё более чужими, чем прежде. Аромат гари всё ещё чувствовался слишком отчётливо: не помогали ни открытое окно, ни вымытый до блеска паркет. Я сделала несколько шагов, вставая у commode и обводя взглядом комнату. Нет, если подданные Фрица не так глупы, то боле не последуют попытки умерщвлить меня в собственной постели. Ведь теперь они наверняка перестали меня недооценивать. Комнату должны охранять тщательнее, король обещал и точно сдержит слово. С другой стороны, попыток навредить мне никто не оставит, а доверие Фридриха к своим фаворитам не вызывает доверия у меня. К тому же теперь, когда мне дали сию гротесковую надежду на свободу, наблюдение действительно усилится. За мной.       Ветер влетел в комнату, разнося оставшиеся после пожара ambre и холодя кожу. Я поëжилась, не то от ветра, не то от мыслей, поджала губы и нахмурилась, оглядывая стоящий против зеркала невысокий гамбургский шкаф на ножках в виде шаров. Он был довольно массивным, оформленным картушами и мощными карнизами. И на моё удивление, оказался не заперт. Коснулась пальцами прохладного дерева и потянула на себя дверцу. Внутри он был совершенно пуст, но чарующе пах свежим срубом. В очередной раз, медленно оглядев комнату на присутствие чьих-то любопытных глаз, я открыла по очереди каждый из трёх ящиков, таких же необитаемых, как и основное отделение шкафа. Подняла голову, осматривая вырезанную на карнизе ленту с текстом на немецком языке, гласившим: Das Sinnen des menschlichen Herzens ist böse von seiner Jugend an.       Я отвела взгляд, чувствуя, как холодит грудь мой крест, сделавшийся вдруг тяжёлым. Стиснула зубы так сильно, что свело скулы и, шумно выдохнув, прикрыла тяжёлые дверцы, оставляя их приоткрытыми едва ли больше, чем на треть вершка. Теперь посмотрим, кто это заметит.       Свежая постель была бела, устлана пуховым одеялом, но от вида её становилось страшно. Настанет час, и в этой самой комнате я усну и больше никогда не проснусь. Среди чужих людей, на чужой земле, не за честь и не за совесть.       Чувство опустошëнности позволило себе овладеть мной, разлило тяжесть по рукам и ногам. С одной стороны, это было приятно: мне не досаждали мысли о крепости и казни. Но с другой...       — Госпожа, вы вернулись! — в глубине души мне даже хотелось услышать этот звонкий живой голос.       Вечерело. И закатные лучи солнца рыжим пламенем лизали мою постель, напоминая: в дочиста вымытой комнате было как никогда грязно.       — Госпожа, как вы себя чувствуете? — София вырвала меня из размышлений резко, по-детски взволнованно. — Вы многого навидались за сегодня, вам нужно подремать. Давайте я расчешу вам волосы.       Я подняла руку, останавливая поток изречений. Сосредоточенно рассматривала беспорядочный рой пылинок в солнечном свете.       — Я очень устала, — вышло слишком тихо и несколько хрипло.       Сухие губы напомнили о том, что я не притрагивалась к воде уже весь день. В груди разрастался тяжëлый камень, сбивая дыхание. Мне не хотелось ничего. Ни думать, ни делать, ни рассуждать. Фриц, Тренк, София, Михаэль, Йоганн, Карл — я могла перечислять до бесконечности всех тех, чьи слова стоит пропускать через призму недоверия, но сил не хватало даже на ответы Софии.       Отчего-то не сразу я почувствовала, что губы мои скривились в странной усмешке. Нужно взять себя в руки, но руки не держат.       — Подать вам воды? — пить хотелось, но умру ли я, сделав глоток, в таких же муках, в каких погибла Маргарита? Или умру в этой горящей огнëм постели? Изнутри сейчас я словно уже выжжена.       — Подай мне расчëску, — опустилась на край кровати, а голова наполнилась мыслями об отравленном постельном белье. Отравляли ведь книги, перчатки, с чего бы не отравить вдруг постель?       — Госпожа, тот отвар — не моя вина, — произнесла София тихо и опечаленно. Я вздохнула. Её или нет, но без воды я и впрямь не проживу долго.       — Я не виню тебя, София, — нужно играть. Играть, покуда не упаду без чувств! — Я тебе верю. И буду рада чарке воды.       София вернулась быстро, подав мне стакан и самую простую деревянную расчëску, но напряжение, возникшее между нами, всё ещё тлело. Откланялась, отступая к двери.       — Посиди со мной, — прошептала я. Мой уставший голос звучал беззащитно, беспомощно. Таким его служанка и восприняла. В глазах блеснула жалость, София села рядом, как голодный щенок заглядывая в моё лицо.       Я медленно отвела взгляд, запуская в волосы ослабевшие пальцы и касаясь холодного металла шпилек.       Служанка в неуверенности поджала губы. По ней легко читалось желание помочь с причëской, но она не решалась предложить снова. И я была этому рада.       — Как ты думаешь, — я собрала всю волю, чтобы мягко улыбнуться и затеять этот разговор, — в такую погоду, наверное, было бы чудесно гулять по тропинкам в дворцовом саду... Или где-то за городом, в окрестностях леса, в тишине и покое...       — Да, — служанка мечтательно посмотрела на окно и сделала глубокий вдох, словно пытаясь почувствовать этот далёкий лесной аромат. — Но в лесах разбойники. Я никогда не покидала дворцовых стен, но Грета рассказывала, что на больших дорогах девушек крадут!       — Грета твоя права, шайки мужчин без чести и достоинства и впрямь заселили леса, — я запустила расчёску в спутанные сухие волосы.       — Грета умная, она и грамоте обучена. Всегда расскажет что-то интересное, — София говорила с сожалением. Видно, у Гретки жизнь была чуть более насыщенной.       — А если, положим, что нет никаких разбойников. Все перевелись! И стоишь ты, скажем, на лесной опушке, — я перехватила локон поудобнее и облокотилась на руку, отвлекаясь от расчёсывания, — а перед тобой две тропки: по одной дойдёшь ты через лес до, скажем, рыночной площади...       — До рыночной площади через лес? — София засмеялась. Смех у неё был переливчатый и озорной. Я не смогла не улыбнуться.       — Просто представь! — продолжила я. Служанка кивнула. — А другая тропинка ничем не отличается от первой, только ты не знаешь, куда по ней придёшь.       — Она тоже светлая и протоптанная? — задумалась София. Я потупила взор.       — Да. Ты видишь, что она такая же, как и та. Но не знаешь ни одну. Но обе могут вести тебя через овраги. Ты ведь ни разу ещё не была в лесу, откуда тебе знать? — рассуждать и рассказывать ей было приятно. София смотрела с интересом, округлив глаза ещё больше. — Какую тропу ты бы выбрала?       — А обязательно идти в лес? — она серьёзно задумалась, а я вздохнула. Чёрная мошка приземлилась на прикроватный столик и быстро зашагала к краю.       — Конечно же, нет. А ты бы не пошла? — мошка остановилась у затемнённой тонкой полоски, развернулась и поползла вдоль неё.       — Зачем же гулять там, где тебя ждёт неизвестно что... — проговорила она крайне тихо. София больше не смотрела на меня, теребила пальцами белый фартучек. — Но если не пойти, я всё буду размышлять, а что же там? И если тропинка протоптана, значит, ходили по ней многие, и страшиться нечего.       Рассуждала она вслух, всё быстрее перебирая пальцами грубую ткань. Я почти не дышала, разглядывая, как на лице её сменяется мысль за мыслью.       — Тогда я пошла бы по второй, ведь всегда можно свернуть назад и пойти на рынок, — мошка взмахнула крыльями и, не дойдя до края, улетела. Я села прямее, продолжив распутывать кудри.       — Как-нибудь я обязательно научу тебя читать, София. И будешь ты не хуже этой Греты, — меня забавлял её детский восторг, но я продолжила. — Это она сообщила тебе о том, чего я навидалась сегодня?       — Да, — просто ответила она. Я отвернулась, словно рассматривая прядь волос, стараясь скрыть разочарование. — Грета сказала о том столпотворении и о том, что вам пришлось с королём говорить... Наверняка он был очень зол!       — Отчего же наверняка? — мошка вернулась, намереваясь теперь уместиться на моей расчёске. Я слабо подула, и та сменила свой путь. Комната погружалась в холодный полумрак.       — Он ведь любит, чтобы всё было строго. Грета говорит, что он словно маятник в Потсдаме. Только я не слишком её понимаю. А вы понимаете?       Я, не меняя положения, искоса окинула её взором. Она ждала ответа, как дитя ожидало перед сном добрую сказку. Мысли в моей голове крутились теперь, как часовой механизм. Я изобразила на губах нежную улыбку.       — И я не слишком. Зажги-ка свечи.