Красный скорпион

Ночь в пустыне была не такой тихой, как можно было бы подумать. Ветер, словно скитающийся по песчаным барханам дух, выл и рассыпался в сухих стенах заброшенного дворца. Лунный свет мягко серебрил разрушенные колонны, потрескавшиеся мозаики и остатки некогда богато украшенных фонтанов. Здесь, среди руин, которые давным-давно принадлежали одной из купеческих семей, теперь обосновалась шайка самых опасных людей этих земель. Где-то в глубине покоев, за толстыми шторами и пыльными занавесями, горела одинокая лампа. Масляное пламя слегка колебалось от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на лицо мужчины, сидящего на ковре. Изана. Его белые волосы казались еще бледнее в мягком свете, а тень от острого профиля делала выражение лица ещё более отстранённым. Он не спал. Не в эту ночь. Пальцы бессознательно перебирали кромку покрывала, а в голове вновь и вновь звучал голос матери - нежный, уставший, почти виноватый: Ты тоже сын. Может, не от законной жены, но от того же мужчины. У тебя такое же право на трон, Изана. Не позволяй им стереть тебя. Он слабо усмехнулся. Право? Какое ещё право? Султана он никогда не знал. Не помнил ни взгляда, ни голоса. Всё детство узкие коридоры гарема, приглушённые разговоры наложниц, чужие взгляды, полные жалости или брезгливости. Он с самого начала был лишним. Нежеланным. Скрытым. Его мать пыталась убедить себя, что он особенный - наследник, которому просто не повезло родиться не от той женщины. Но в глазах всех остальных он был лишь ошибкой. Если ты наследник, то почему прячешься, как вор? — этот вопрос съедал его с тех пор, как он впервые задумался о своей жизни. И теперь, когда за его спиной десятки людей, когда его имя шепчут в страхе, он всё ещё чувствует себя тем мальчиком за занавесью. Тенью. Но тень умеет ждать. И умеет возвращаться. Даже если для этого придётся сжечь весь этот проклятый трон вместе с тем, кто на нём сидит. Тихий, почти вкрадчивый стук в дверь отвлёк Куракаву от мыслей. Он не обернулся сразу просто тихо выдохнул, будто заранее знал, кто стоит за дверью. — Опять один? — послышался знакомый голос Какучё. — А что такое? — не глядя, отозвался Изана. Юноша приоткрыл дверь и вошёл, немного замешкавшись на пороге. Комната была всё ещё освещена тусклым светом лампы, тени плясали по полу, а сам Изана, сидящий в полоборота к двери, напоминал изваяние, выточенное из серебра. — Они празднуют, — тихо сказал Какучё. — Делят добычу. Твоя часть тоже ведь... Глава повернул голову. Лунный свет выхватил его глаза светло-серые, с холодным блеском, будто полированные камни. Под белыми волосами взгляд становился почти нечеловеческим. Какучё чуть заметно поёжился. Он кашлянул в кулак, будто оправдываясь перед самим собой, и повторил: — Я имею в виду... твоя же добыча. — Зачем мне это? — спокойно ответил Изана, вернув взгляд обратно к полу. — Деньги, золото... всё это не цель. Это лишь ступени. Ты же знаешь. — Знаю, — кивнул Какучё, но тон был сдержанный. — Ну и к чему тогда эти раздражающие вопросы? — холодно бросил Изана, не оборачиваясь. — Нам... обязательно всё это нужно? Они нам действительно нужны? наступила тишина. — С кем-то повздорил? — тихо, почти с насмешкой спросил Изана. — Нет, — слишком быстро ответил Какучё. И тут же отвёл взгляд. Он не умел врать. Ни его голос, ни лицо, ни глаза всё в нём было слишком живым, слишком честным. Он был слишком юн, чтобы носить маску, как остальные. Его сердце отражалось в каждом движении, в каждом вздохе. Глава взглянул на него внимательнее. Юноша будто был соткан из другого мира слишком незрелым для этих песков, для этого мрака, в котором они жили. Значит, извне... Придётся надавить. Какучё не отводил глаз, даже когда удар пришёл. Точно знал, что так будет. Не первый раз. Щёка загорелась, но это не имело значения. Боль была не здесь. Глава выдохнул. Медленно, тихо, будто сам удивился, зачем сделал это. — Я устал от твоих вопросов, — сказал он. — Ты же знаешь, как это всё устроено. Он подошёл ближе. — Зачем ты со мной, если не хочешь быть рядом? Он поднял руку — не для удара. На этот раз — ладонь скользнула по коже, почти нежно, по той же щеке, что только что ударил. — Опять молчишь, — прошептал Глава, заставляя юношу смотреть прямо в себя. Серые глаза блестели в полутьме. Ни капли раскаяния. Ни капли вины. Только властная тень — тонкая, почти интимная. — Ты же знаешь, — продолжил Изана, — хуже всего на тебя действует не грубость. А когда я рядом. Когда я вот так… Он склонился ближе, губы почти касались уха: — Когда ты не знаешь, обниму я тебя или ударю Какучё сглотнул. Он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил, когда Изана был вот таким. Руки Курокавы легко, даже лениво, легли на плечи, потом скользнули вниз уводя за собой, к кровати. не давая выбора. Он сел первым, затянул в это касание слишком близко. — Ты точно ни с кем не повздорил? — почти ласково спросил он, будто заботился. Какучё не ответил. Не мог. Только глаза, в которых полыхнуло. Он не позволил себе дрожать, но внутри уже выл. Ран, — мысленно выдохнул он. Старший из этих двух ублюдков. Конечно, он. Изана прижал его к себе. Пальцы касались волос, шеи. Почти по-настоящему. Он делал это, потому что знал - вот так действует больнее. Потому что знал — Какучё всё стерпит. Всегда стерпит. Ради него. Ради тени, которая зовёт его обратно каждый раз. И это было частью власти. Такой же, как сабля. Только глубже. Тоньше. Опаснее. Изана навалился сверху, давя в грудь, словно проверяя сломается ли он сейчас или чуть позже. Какучё лёг на спину, не сопротивляясь. Всё происходило по знакомому сценарию, и он знал, что будет дальше. Руки на коже, пальцы у губ, дыхание над лицом. Он закрыл глаза, будто это могло хоть что-то изменить. Мысль мелькнула коротко, обжигающе: ещё немного и он не выдержит. Но что хуже оставаться или уйти? Обе возможности были пустыми. Изана наклонился ближе, и в какой-то момент остановился, выдохнул в лицо и сказал: — Не смотри на меня так. Какучё ничего не сказал. Он смотрел, как всегда. Но, может, теперь этот взгляд и правда изменился. Может, Изана впервые увидел в нём что-то, чего не хотел видеть. Раздражение. Отстранённость. Пустой, тихий гнев. Не привязанность. Не покорность. Не то, что раньше. Вот оно как. Значит, даже это не вечно. Изана Курокава, тебе придётся смириться: даже самые преданные когда-то начинают смотреть по-другому. Мужчина вдруг отстранился, медленно сел на край постели, опустив голову. Вздохнул коротко, тяжело, как человек, которому самому от себя тошно. Он тоже был в ловушке. В этом теле в этих чувствах, в этом человеке рядом. Потому что Какучё был ему дорог Слишком дорог. А позволять себе слабость было нельзя. Проще было бы избавиться от него. Оставить. Подарить ему свободу, другую жизнь нормальную, чистую.без цепей. Но сам Какучё не захочет. Эта собака давно выбрала себе хозяина смотрела на Изану так, будто кроме него в мире больше никого нет. Вот же чёрт. Какучё, почувствовав лёгкость в груди, медленно поднялся. Сел, проводя рукой по лицу устало. Глянул на знакомую спину тонкую, напряжённую, опасную. Ту самую спину, за которой он ходил в бой и из которой не мог уйти. Такие моменты злили Изану. Грызли изнутри, как ржавчина железо. Он должен быть твёрдым всегда. Бесчувственным, хладнокровным, безжалостным. Проявитель не может позволить себе слабости. Ни перед врагами, ни перед собой, ни перед этим человеком, который сидел за его спиной. А ведь иногда хотелось... легче. Проще. Мягче. Хоть на миг. Но нельзя. Какучё не был слабым не хныкал, не жаловался, не ломался, держался всегда, будто камень. Вот и сейчас - эти глаза. Такие же, как тогда. В детстве. Когда он смотрел на Изану, как выброшенный щенок, которого кто-то подобрал с пыльной дороги. Тогда Изана подумал: будет солдатом. Верным. Без слова лишнего. Так и случилось. Только вот беда теперь сам Изана стал зависим от этого взгляда. Курокава всё-таки обернулся. Медленно, будто раздумывал а стоит ли? На губах появилась редкая, тёплая улыбка Он кивнул, жестом подзывая Какучё ближе. Тот послушно поднялся, шагнул осторожно, Одной рукой опёрся на край кровати, другой на пол, и опустился на колени перед ним своим королём. Глава склонился ближе, взял его за щеки, заставляя поднять взгляд. Молча смотрел в глаза, хмыкнул с лёгким презрением или с насмешкой. Сам не знал. — Что, пойдём? — негромко бросил он. Какучё замер, неуверенно качнул головой. — Но ты же говорил... — Я передумал. Теперь хочу. Пошли. Они вышли в коридор шаги тихо отдавались в пустых стенах, где давно не слышалось ни голоса прислуги, ни лёгкого шелеста платьев наложниц. Всё напоминало о прошлом заброшенный дворец всё ещё хранил в себе отголоски былого величия, но теперь в нём поселились совсем другие хозяева. Из дальнего конца коридора тянулся шум: звонкий смех, грубые голоса, перекрикивания зал жил своей жизнью, полной золота, дыма и жадности. Великий зал встречал их холодной красотой. Потолки высокие, сводчатые, в изящной росписи узоры востока, потертые, но всё ещё сложные и завораживающие. В центре зала лежали сокровища хаос из монет, драгоценных тканей, шелка, персидских ковров, резных ларцов, полных колец и ожерелий. Золото рассыпалось прямо по полу, кое-где валялись полные кошели с динарами.Вокруг, мужчины уселись прямо на ковры, по-турецки, кружком. Риндо, развалившись на ковре, прижимал к себе пузатый расписной кувшин, словно самое ценное сокровище среди всех награбленных богатств. — Нет уж, этот кувшин наш, — заявил он. — Я его из деревни мяты взял. Так что никаких переговоров. Мочизуки, лениво перебирая монеты в ладони, махнул рукой. — Да забирай ты свой кувшин, Риндо, подавись им, — хмыкнул он. — Мне лично двадцать динаров, и всё остальное меня не волнует. Ран, прищурившись, наклонился вперёд, бросив взгляд на Мочизуки поверх золота. — А не многовато ли хочешь? — протянул хайтани — Золото — одно, да и прочие товары, но деньги... деньги мы делим иначе. Шион, растянув губы в кривую усмешку, уселся поудобнее, отхлебнув вина прямо от своего кувшина. — Вот-вот, — усмехнулся он, глядя на Мочизуки. — Ничего себе, двадцать динаров на тебя одного? Наглость день ото дня крепнет... Мочизуки нахмурился, крепче сжав монеты в ладони. — Нет уж, мне двадцать динаров, — процедил он. — Кто постоянно делает самую грязную работу? Я. Так что мне и положено больше остальных. Шион хмыкнул, вытянув ноги вперёд. — Ты про то, что убираешь навоз у коней? — протянул он. — Так это же прихоть Изаны. Нам-то до этого дела нет. Риндо не сдержал громкий смех, запрокинув голову назад, весело хлопнув ладонью по колену. Ран тоже ухмыльнулся, прикрыв рот лёгкой вуалью на шее, из-под которой вырвался приглушённый смешок. Щёки Мочизуки покрылись легким румянцем то ли от злости, то ли от стыда. Он нервно положил ладонь на рукоять сабли, висевшей на ремне. Ран бросил на него косой взгляд, в котором скользнуло весёлое предупреждение. — Может, ещё поторгуемся? — с усмешкой заметил он. — Мы же тут не на базаре, в конце концов. Да и глава... он ещё ничего не сказал. Риндо согласно кивнул, прищурившись. — Верно. Вдруг ему что-то из этого было нужно, а кто-то из нас уже заграбастал... Из тени, что падала от стены, наконец раздался спокойный голос Изаны, и зал сразу притих. — Как и всегда... — заговорил он, выходя из полумрака, — только Хайтани умеют думать головой. — Его взгляд скользнул по Рану и Риндо с почти одобрительным блеском. — А этим двоим, — он кивнул в сторону Шиона и Мочизуки, — лишь бы деньги. Шион, вздрогнув, замер с натянутой улыбкой, поспешно отвёл взгляд, будто старался стать незаметным. Мочизуки же затаил дыхание, не опуская руки с рукояти сабли, но напряжение в его плечах выдало нервозность.Глава остановился, прищурившись, наслаждаясь внезапной тишиной, что повисла в зале словно сам воздух ждал его следующего слова. Шион, сбивчиво заикаясь, поспешно заговорил, сбиваясь на каждом слове: — Мы… мы, глава… мы просто делили… твоя добыча ещё здесь… мы бы не посмели… мы… Изана медленно поднял руку, мягко, почти лениво, приложил палец к губам, заставляя замолчать: — Тш-ш-ш… Подойдя ближе, он неторопливо провёл пальцами по светлым растрёпанным волосам Мадараме жест лёгкий, почти заботливый, но оттого ещё более тревожный. Будто успокаивал испуганного зверька: «Успокойся... Я ведь не собираюсь тебя съесть... ну, наверное». Курокава медленно обвёл зал взглядом, задержавшись на грудах золота, кошелях с динарами, сверкающих тканях и тяжёлых кувшинах. Всё это богатство след их пути, их побед. Он мельком хмыкнул, вернув взгляд на подчинённых. Шион, напрягшись, застыл на месте, боясь пошевелиться даже дыхание будто стал сдерживать. Риндо смотрел с явным интересом, будто ждал, что ещё скажет глава. Мочизуки отвёл глаза, прятал испуг, прятал слабость. А вот Ран… Изана прищурился. Ран смотрел в сторону — куда именно? Ран усмехнулся, заметив взгляд главы, и, повернув голову, бросил: — А что это наш малыш прячется? Выходи, Какучё, — в голосе звучала насмешка. — Все свои. Юноша шагнул в зал, не торопясь, взгляд сразу зацепился за Рана. В глазах читалось раздражение -ну вот, снова начинается. Старший Хайтани как всегда язвил первым, но Какучё не ответил, промолчал, даже бровью не повёл. Остальные, будто по команде, перевели взгляды с Изаны на младшего, наблюдая за его реакцией. В зале повисла короткая, натянутая пауза. Изана сам по-своему разделил сокровища медленно, не торопясь, оглядывая каждый предмет, каждую монету. Никто не посмел вмешаться, никто даже не шелохнулся духу бы не хватило. Но как ни странно, глава, как всегда, делил справедливо -никому не оставлял лишнего хлама или ненужных мелочей, себе тоже брал ровно столько, сколько полагалось. Доля Риндо. Доля Мочизуки. Своя доля. Доля Шиона. Какучё он даже не предложил - знал, что тот всё равно не возьмёт. Бессмысленно. Наконец очередь дошла до Рана. Изана: твоя дол... Не успел глава закончить, как Ран его перебил. — Мне не нужно. В этот раз нет диковинок, которые бы мне понравились, — спокойно, сообщил Хайтани, поправляя шарф на шее. — С ума СОШЁЛ? — чуть повысил голос удивительный Риндо. — Риндо, дай мне закончить, — отмахнулся Ран, не меняя тона. — Разве что... та тика из твоих сокровищ. Хочу её. Всё остальное можешь забрать себе или отдать им. Все взгляды вновь обратились к Изане. Тот медленно наклонился к своей доле. Среди монет, золотых украшений действительно лежала вещица старая "тика", серебряная подвеска, тонкой и изящной работы, будто сделанная для танцовщицы из дальнего юга. Лёгкое сверкание под светом зала будто манило взгляд. Изана взял украшение в пальцы, разглядывая её на свету. Лёгкая, звонкая, прохладная на ощупь. — Значит, это? — тихо сказал он, глядя на Рана с прищуром. Тот кивнул, по-прежнему равнодушный на вид. Но внимательный глаз мог заметить лёгкую тень в его взгляде нечто большее, чем просто интерес к безделушке. — Что ж... бери, если хочешь, — произнёс Изана негромко, кидая подвеску прямо в руки Хайтани. — Мне она без надобности. Ран молча смотрел на украшение в своих руках, перебирая пальцами тику с подвеской. Белые, длинные, почти женственные пальцы казались слишком изящными для бандита контраст с тяжёлым серебром и блеском луны, отражённым в гранях украшения, был завораживающим. Фиолетовые глаза Хайтани внимательно рассматривали подвеску, словно он пытался разгадать в ней тайну. В их глубине мерцал холодный свет, схожий с отблеском ночного неба за окнами зала. Он медленно поднял голову движение было плавным, опасным, как у змеи в горячем песке пустыни. Их взгляды с Изаной встретились. Сначала в глазах главы блеснул живой интерес...что задумал его подчинённый? но тут же этот интерес сменился раздражением.А тот лишь усмехнулся уголком губ- спокойно. — Какучё, — вдруг подал он голос, обращаясь к молчаливому юноше, — я хочу подарить эту тику тебе. Шион нервно сглотнул. Мочизуки нахмурился, краем глаза косясь то на главу, то на Хайтани. Риндо и сам не знал, что думать. Всё вокруг намекало Ран снова ходит по раскалённым углям, играя с огнём, как всегда. Чёрт побери, братец-глупец… Не удержался. Риндо бросил косой взгляд на Изану глаза главы казались всё такими же спокойными, ленивыми... но атмосфера в зале изменилась. Стало тяжелее дышать. Младший Хайтани чувствовал это кожей, каждой клеткой опасность, напряжение, что разлилось по залу, как ртуть. Никто из подчинённых не осмелился пошевелиться, не то чтобы сказать хоть слово все ждали, когда это закончится… Какучё стоял, удивлённый, растерянный он просто не понимал, что происходит. Ведь вся банда знала: он никогда, никогда не брал с награбленного ни монеты, ни украшения. Ему было противно даже прикасаться к этим вещам чужим, грязным, пропитанным страхом и кровью. Чёрные волосы слиплись на лбу, пряди падали в глаза, горло будто пересохло, пот медленно скатился по виску вниз. И всё же самое странное это взгляд Изаны. Даже он, казалось, замер в ожидании. Главе было любопытно, как отреагирует его "особенный" слуга на столь интересное предложение. Интерес в глазах, скрытый ухмылкой. Юноша молча стоял, не поднимая глаз, тень от чёлки скрывала взгляд. — Мне ничего не нужно, — глухо произнёс он, почти шёпотом. Старший хайтани этому лишь улыбнулся, лёгким движением поднял тику к глазам, ловко накинул цепочку на лицо, чтобы серебряные подвески легли на лоб, а тонкие детали мягко свисали у висков. Украшение заиграло в свете луны холодным блеском, оттеняя его бледную кожу и подчёркивая глубокие фиолетовые глаза, что сверкнули из-за тонкого серебра, как у ящерицы в полумраке. — Смотри, какая красота, — продолжил он спокойно, склонив голову набок, будто примеряя украшение перед зеркалом. — Не хуже, чем у красавицы наложницы правда? Даже мне идёт… а ты всё равно не хочешь? — Ран ухмыльнулся, покосившись на Какучё из-под тяжёлых серебряных завес. Риндо, нахмурившись, отвёл взгляд слишком странная игра началась на глазах у всех. Какучё сжал пальцы в кулаки, стараясь держать себя в руках, чувствуя, как вспыхивают уши от слов старшего Хайтани. — Я сказал, мне не нуж… — Да что ж ты заладил— перебил его Ран — Ну вы-то скажите, — бросил он взгляд на остальных, — у нашего милого сокомандника глаза неописываемой красоты... Кому, как не ему, носить такую безделушку, м? Он, видимо, не дождавшись реакции, громче, почти вызывающе обратился ко всем в зале. Те вздрогнули, наконец отвлекаясь от Изаны и переводя взгляды на Рана. — Взгляните! Красный и белый... Я бы сказал — похоть и невинность в одном лице. Такое олицетворение блаженства, не так ли? «Похоть… что?..» Какучё почувствовал, как земля будто ушла из-под ног. «В каком смысле?.. Как…» Но Ран не дал ему ни слова вставить, продолжая свою игру: — Да и этот разрез глаз… такие чёткие линии… Прекраснее я не видел. А прекрасных юношей и девиц мне довелось видеть немало… но твои… Ещё одно слово и, казалось, все в зале рухнут замертво от смущения. Хватит.. — Ран, хватит, оставь уже! — наконец не выдержал Риндо, бросив на брата недовольный взгляд. — Ну… с чем-то я согласен, — вдруг спокойно подал голос Шион. — Что? — опешил Риндо. — До этого я не особо приглядывался... но он прав. Глаза красивые. После этих слов Шион замолчал, словно сам удивившись, что сказал вслух. Мочи нечего было добавить он, казалось, вообще выпал из разговора ещё после спора о динарах. «Боже… что тут происходит… и почему Изана всё ещё молчит?..» пронеслось у него в голове. Ран вытянул руку, поигрывая тонкими пальцами с серебряной тикой, и медленно двинулся к Какучё. Его лёгкие шаги гулко отдавались по залу заставляя головы всех присутствующих синхронно повернуться за ним. Взгляд каждого цеплялся за его фигуру за длинные складки одежды, тянущиеся за ним следом, словно хвост павлина, гордой и великолепной птицы, прогуливающейся по райскому саду. А Какучё… он стоял на месте, не двинувшись ни на шаг, глядя на него своими странными глазами - именно теми, что Ран только что с таким наслаждением описывал вслух. Красные и белые. Порок и невинность. Взгляд зверя, прижатого к стене, который не бросается в бой а ждет, сдерживает себя. Ран чуть склонил голову, снова глядя на тику в руках и поднял украшение, намереваясь примерить его на лицо юноши, как вдруг…Рука Какучё резко перехватила его запястье. Схватка была быстрой, словно у кобры, выжидающей и наносящей точный удар. Пальцы сжались крепко, пронзительно, и в тишине раздалось глухое, тяжёлое: — Не трогай меня. Ран замер, чуть склонив голову в притворном интересе, но не сопротивляясь. А в этот момент в зал тихо, вплёлся голос Изаны: — Да пусть. Словно заклинание. Все взгляды разом метнулись к главе, даже Ран задержал дыхание. Это уже была не простая забава старшего Хайтани это становилось игрой с разрешения самого главы. Хватка на запястье Рана ослабла, пальцы Какучё дрогнули и нехотя отпустили чужую руку. Юноша опустил взгляд, но тут же снова встретился глазами со старшим Хайтани тот, напротив, только сильнее заулыбался, уголки губ поползли вверх, как у плотоядного зверя, что дождался, когда добыча сделает неверный шаг. Будто невидимая паутина сомкнулась. Если бы вся эта сцена была насекомыми Какучё, несомненно, был бы беспомощной букашкой, а Ран пауком, плетущим нити, в которые тот попался. Но раз уж Изана согласился... Раз уж сам глава не возражал... Ран медленно поднёс тику к лицу Какучё, движение было плавным, размеренным, Следом он сам приблизился вплотную, будто собирался действительно застегнуть украшение, но на самом деле его дыхание уже касалось губ юноши, тёплое, нарочито медленное. Глаза Рана сверлили, смотрели прямо в красные и белые зрачки Какучё нахально, вызывающе, слишком близко. Будь воля Какучё он бы выцарапал эти проклятые фиолетовые глаза прямо сейчас. Такое бесстыдство бесило до дрожи в пальцах. Он клялся однажды это зайдёт слишком далеко, и тогда он сам придушит хайтани за эти наглые выходки. Чёрт бы его побрал... — Вот видишь, — протянул Ран, еле заметно склонившись ещё ближе, почти касаясь губами кожи, — нет смысла сопротивляться. Так что цени мой подарок. Я же не просто так его дарю. Какучё процедил сквозь зубы: — Чего ты добиваешься? взгляд рана скользнул к Изане, который всё так же молчал, но в глазах главы мелькнуло нечто тяжёлое раздражение, нетерпение... может, злость? — Хочу вывести главу, — негромко сказал Ран, лениво улыбаясь. — Твой брат прав. Ты сошёл с ума. — Да что ты говоришь... — фальшиво удивился Ран. — мне нравится видеть, как меняется взгляд главы, когда его вещи вдруг оказываются в чужих руках. Люблю, когда он теряет хладнокровие... хоть на миг. Какучё щурился, в глазах вспыхнуло холодное предупреждение. — И ради этого ты готов попрощаться со своей головой? Ран хмыкнул, словно обсуждали верблюдов, и прошептал почти ласково: — Не будем об этом. Ещё раз скажу — тебе очень идёт. Его голос звучал легко, но пальцы на тике задержались будто ему не хотелось отпускать ни украшение, ни этого странного, холодного взгляда. Какучё опустил руку, убрал чужие пальцы от своего лица медленно, спокойно, но с таким выражением, готовый прожечь плоть. Украшение лёгким движением скользнуло к виску Какучё, цепляясь за тёмные пряди, тонкая серебряная тика мерцала в тусклом свете зала. Казалось, что её блеск нарочно подчёркивал контраст.Красный и серебристый, словно огонь и лёд, -в них было что-то тревожное, неправдоподобно живое. Разрез глаз острый, восточный, с длинными чёрными ресницами, которые отбрасывали лёгкие тени на скулы. Взгляд прямой, тяжёлый, слишком внимательный, слишком цепкий, как будто видел тебя насквозь, вытаскивал изнутри то, что хотелось бы спрятать. Теперь этот взгляд стал ещё выразительнее. Тика не смягчала его наоборот, делала опаснее, отчуждённее. Ран смотрел на парня молча. Что-то медленно сворачивалось внутри неприятное..Хотелось усмехнуться, как всегда, бросить колкость но язык предательски прикусил сам себя. Он вдруг понял: если сейчас сказать хоть слово лишнее, прозвучит не шутка. Прозвучит правда. Глупая, неуместная, которую не должен слышать никто. Затем взял Какучё за плечи и развернул его к остальным. Движение было неторопливым, но уверенным, будто он показывал вещь редкую и дорогую. — Ну, смотрите, — проговорил он негромко, — я ведь говорил. Ему идёт. Все взгляды в зале обратились на юношу. Глаза разного цвета. — Правда, Изана? Очаровательно? — с наигранной лёгкостью бросил он в сторону главы. Ран медленно коснулся украшения на виске Какучё, словно поправляя его, но пальцы скользнули ниже по щеке. Юноша дёрнулся, но промолчал. Изана смотрел молча. Да… Ран Хайтани был гадом пустыни. Хитрым, упрямым, порочным до кончиков пальцев. И сейчас он получал от этой игры удовольствие. Изана медленно поднял руку, жестом подзывая Какучё. Тот сразу подчинился, двинулся к нему без лишних слов. Ран, будто ни при чём, с безразличием опустился обратно на своё место, словно всё это не его рук дело. — Сядь на колени, — спокойно приказал глава. Юноша опустился на одно колено перед ним. Из-под серебряной тики виднелись лишь его глаза. Изана слегка улыбнулся. — Красиво. Ничего не скажешь. В зале на мгновение стало тише. Риндо наклонился к брату и тихо зашептал, уговаривая больше не нарываться, не доводить до худшего. Шион сдержанно кивнул в знак согласия. Мочизуки молчал, наблюдая за этой сценой с осторожностью. Всё было зыбко. И напряжённо. Под лёгкими складками шёлка пальцы Рана дрожали то ли от напряжения под тяжёлым взглядом главы, то ли от блеска чужих глаз, таких странных и притягательных, то ли от ощущения под ладонями чужих плеч. Он ожидал твёрдости, силы - будто прикоснётся к камню, к закалённой стали, - но ошибся. Плечи Юноши оказались мягче, податливее, расслабленнее, чем казалось на первый взгляд. Вот как… Ран спрятал дрожь, заставил пальцы замереть, а на лицо надел свою обычную ухмылку хитрую, лукавую, как у довольного кота, что только что добрался до миски со сливками. Изана: — Хочешь оставить украшение? Какучё замер, словно не сразу понял, о чём речь. Тика поблёскивала в тусклом свете, будто напоминая: её место в сокровищах, а не на нём. — Что? — тихо переспросил он. Изана хмыкнул, не отводя взгляда: — Спрашиваю, хочешь ли ты оставить тику себе? Всё же это твой первый подарок, верно? Если да — оставь. Если нет — положи в общую казну. Тишина будто сгустилась вокруг. Какучё не ответил сразу. Внутри всё спорило. Зачем? Зачем ему это? Он никогда не носил украшений, не хотел, чтобы на нём висело что-то, к чему прикасались чужие руки. Он не грабитель, не купец, не танцовщик. Это не его. Но… это был первый подарок за долгие годы. Не случайная вещь, брошенная на стол, не подачка а вещь, которую вручили ему. Пусть и в странной форме, пусть и со смехом, пусть ради чужих игр… но для него. Только для него. Его пальцы коснулись холодного металла. Почему он колеблется? всё же -это был первый раз, когда кто-то вспомнил о нём не как о тени за спиной Изаны, не как о молчаливом слуге… а как о человеке. «Глупо», -подумал он с раздражением. «Зачем мне это? Он поднял глаза на Рана. Хайтани смотрел на него... и в этом взгляде было нечто, чего Какучё не ожидал растерянность. Словно сам Ран вдруг понял: всё зашло дальше шутки. Он ведь хотел лишь раззадорить главу, вызвать реакцию, поиграть... Но теперь понял юноша воспринял всерьёз.. Даже Хайтани не ожидал, что это станет для него выбором. Какучё выпрямился, пальцы всё ещё сжимали тонкую цепочку. — Я... — голос сорвался, хриплый от редких слов. Он ненавидел это. Ненавидел говорить вслух о том, что чувствовал. — Не знаю, стоит ли оставлять. Риндо заворочался на месте, бросил косой взгляд на брата. Шион опустил глаза, будто эта сцена была лишней даже для него. Мочизуки и вовсе отвернулся. Но не Изана. Изана смотрел прямо в душу спокойно, как всегда. Без лишних эмоций, как будто заранее знал его сомнения. — Решай сам, — коротко бросил глава, ни тени приказа в голосе. Только ожидание. Какучё почувствовал холод под ложечкой. Что это проверка? Игра? Или действительно ему позволено выбрать? Он смотрел на тику в своей руке. И никак не мог понять почему она тяжела, как камень. — Я... оставлю, — наконец произнёс он негромко. Изана склонил голову набок, рассматривая Слугу как новую странную фигуру на своей шахматной доске. — Вот и хорошо, — произнёс он тихо. — Пусть будет твоей. Глава наконец нарушил молчание, лениво обвёл взглядом зал и проговорил ровно, без эмоций: — Если у вас больше нет вопросов — можете идти отдыхать. А ты останься. Последние слова он бросил Какучё, даже не взглянув в его сторону. Все присутствующие, слегка опешив, уже начали вставать со своих мест, собираясь разойтись по покоям. Но тут в тишину вплыл ленивый, тягучий голос Рана: — А как же план нападения на базар? Мы ведь его так и не обсудили. Изана приподнял бровь, глядя на Хайтани поверх пальцев: — Сейчас хочешь об этом поговорить? — А почему бы и нет? — Ран пожал плечами, на губах его заиграла невинная улыбка, слишком уж притворная, чтобы ей поверить. На деле ему было плевать на этот базар. Просто упрямился. И… хотел остаться. Хотел услышать, что за секретные разговоры будут между Господином и слугой.. Заберёт украшение? Начнёт расспрашивать Какучё? Сомнительно… но уйти сейчас значит остаться без ответа. Мочи с Шионом переглянулись. Да, если задуматься, им самим тоже было интересно - когда же наконец состоится набег на рынок? Изана откладывал этот разговор уже слишком долго. — Я сказал — мы закончили, — голос Изаны стал холодным и бесспорным. — Завтра. Всё обсудим завтра. На этом — всё. Больше никто не возразил. В зале повисла тяжелая пауза перед тем, как остальные наконец поклонились и двинулись к выходу один за другим, медленно, неохотно. Только Какучё остался стоять на месте, чувствуя на себе тяжёлый взгляд главы. Изана поднялся, медленно обошёл Какучё, Остановился напротив, пальцами легко коснулся тики на его лице, скользнул по холодному металлу, зацепил цепочку, затем коснулся подбородка заставляя парня поднять глаза. Глаза. Разные, чужие, нечеловечески притягательные. Такие не носят слуги. Такие прячут под вуалью или продают на торгах, чтобы радовать царских жен или сыновей купцов. «Странно, что я тогда этого не сделал…» мелькнула тяжёлая, почти забытая мысль. «Стоил бы целое состояние… и остался бы жив. Красивый, послушный, без воли. Но я оставил его здесь. Курокава замер, разглядывая молча. Наверное, потому что мне нравилось смотреть, как он сражается даже молчанием. Как терпит, но не сдаётся. Такой взгляд гасить жалко. Таких ломают не для продажи… для другого. Его пальцы всё ещё держали подбородок Какучё. Изана усмехнулся одними глазами. Нет… я никому тебя не отдам. Никогда.