Заперто. Никогда не открывать.

Глава 2 Наутро отец позвонил по номеру, указанному в письме. Мужчина на том конце представился юристом — говорил сухо, будто зачитывает протокол. Заказчик, сказал он, — частный инвестор. Толстый кошелёк с амбициями недавно выкупил старое имение на окраине и хочет переехать туда как можно скорее. Дом стоит без света, и нужно делать все с нуля— от щитков до внутренней разводки. Они предлагали неплохой гонорар и жильё прямо в доме на время работ. «До конца чернового этапа», — подчеркнул юрист. Мама долго молчала, слушая разговор. Когда отец положил трубку, сказала тихо: — Это шанс. Наш шанс. Он кивнул, не глядя на неё. Через неделю мы уже собирали вещи. Старые чемоданы, ящики с инструментами, пару коробок с книгами и папиной техникой. Всё остальное решили оставить — не нужно тащить прошлое туда, где всё должно начаться заново.                                              *** Мы направляемся в заброшенную часть провинции, в старинный особняк, который некогда принадлежал графу с сомнительной репутацией. Папа объяснял, что дом включён в реестр культурного наследия из-за уникальной архитектуры — это один из последних образцов позднего барокко в регионе, с оригинальной лепниной работы итальянских мастеров и парадной лестницей из каррарского мрамора. Ходили слухи, что в стенах особняка спрятаны тайные ходы и подземные галереи, где граф хранил редкие книги — первые издания французских философов и алхимические трактаты. Но я в это не верю. Наверняка место давно обшарили кладоискатели или городские легендарщики с фонариками и блогами. Будь там хоть что-то ценное, особняк уже превратили бы в музей с прожекторами и билетёрами. Так я думала. Пока не увидела его сама. Когда машина поднялась на холм, мысли о рациональном рассыпались, как пыль. Дом стоял над лесом — огромный, с выцветшими окнами, похожими на пустые глазницы. И вдруг стало ясно, почему про него столько говорят. Лес подступал к дому со всех сторон. Деревья росли густо, почти враждебно — стволы тёмные, искривлённые, обросшие мхом и лишайником. Ветви сплетались над головой в плотный свод, не пропускавший солнца. Здесь царила вечная полутьма — серая, влажная, пропитанная запахом гниющих листьев и сырой коры. Земля хлюпала под колесами. Птицы здесь не пели. Ветер не гулял. Только этот шелест. Только давящая, неправильная тишина. Подъездная дорога давно заросла сорняками, машина вздрагивает на каждой кочке, буксует, цепляясь колёсами за скользкий грунт, пока мы приближаемся к старым каменным воротам. Трещины на их створках пересекаются сетью линий, а когда поднимается ветер, гербы на металле издают глухой звук. Я выхожу из машины первой и дом встаёт передо мной. Скат крыши просел, местами выбита черепица. Я смотрю в окна  дольше, чем нужно, возможно, я просто боюсь увидеть чье то лицо в злобной гримасе. Отец выходит из машины следом за мной — хмурый, собранный, с тем выражением лица, когда он мысленно уже распаковывает инструменты и пишет список дел. Мама, наоборот, почти светится. Она сразу же поднимает воротник пальто, хотя ветра почти нет, и с интересом заглядывает ветражи, как будто уже рассуждая, подошли бы наши шторы, для таких огромных окон. Я же чувствую, как что-то холодное крадётся по коже — не ветер, а ощущение, что нас уже заметили. Позади, будто в ответ на эту мысль, ворота закрываются сами, с тяжёлым лязгом металла о камень. Я вздрагиваю. Отец бросает короткий взгляд через плечо, но не произносит ни слова. Мама, похоже, даже не слышала — она уже у крыльца, рассматривает резьбу на косяке. Нас встречает парадная дверь, массивная и тяжёлая, украшенная металлическими кольцами. Отец открывает ее с усилием, петли скрипят и дверь поддается, окутывая нас гулким эхом. На полу и мебели лежит толстый слой пыли, укрывая их сероватой пеленой. Вдалеке раздаётся приглушённый звук — то ли порыв ветра, то ли слабое эхо. Мне кажется никто кроме меня не замечает всей этой гнетущей атмосферы. Мама зачарованно осматривается, водит пальцами по резным деревянным панелям. Отец идёт впереди, проверяя половицы, его шаги осторожны. Я задерживаюсь у входа, оглядываясь вокруг. Все здесь кажется таким непривычным, слишком дорогим. Эта огромная люстра, с её потемневшими кристаллами. На стенах выцветшие гобелены, их ткани дрожат от лёгкого сквозняка.  Я чувствую запах старого дерева в перемешку с прелой бумагой, что окутывает нас, заставляя невольно задержать дыхание. Мы остаёмся в прихожей. Смахиваем пыль с ближайших стульев — не особо тщательно, просто чтобы можно было сесть. Родители обсуждают завтрашние планы: что осматривать, с чего начинать. Я слушаю вполуха. Внимание всё время ускользает — тени цепляются за взгляд, углы слишком тёмные, слишком глубокие. Мне не нравится, что я не вижу, что в них. Я вздрогнула и резко обернулась. Дверь стояла на месте — тяжёлая, деревянная, с петлями, пережившими, кажется, несколько эпох. Никаких признаков драмы. Только пыль и тишина. Наверное, опять сквозняк. После такого хлопка этот «музей» должен был осыпаться в пыль — а я вместе с ним. Я выдохнула, пытаясь рассмеяться, но звук застрял где-то в горле. Если это дом решил проверить мои нервы, то у него уже есть все шансы сорвать аплодисменты. Тем временем мама нащупала в полумраке консольный столик, подняла с него потемневший фонарь. Стекло треснуло, латунь потускнела, но внутри плескалось немного керосина. Она зажгла его, и тёплый свет разрезал тьму. Тени на стенах дрогнули, потянулись и отступили, растворяясь где-то дальше, за дверными проёмами. — Грузовик с вещами задерживается, — говорит отец, раздражённо глядя на телефон. — Должны были быть здесь час назад. Мама вздыхает, зябко кутаясь в пальто. — Нам придётся ночевать без вещей. Разберём по спальням хоть какие-то покрывала, будем спать на матрасах или на полу. Я киваю. Вроде всё разумно. Но внутри всё равно неспокойно. Этот дом — просто старая постройка,  которой много лет. Мои руки сжимаются — не специально. Просто тело реагирует. Ночевать здесь — идея, которая мне... ну, скажем, не нравится. Совсем… — Пойду, посмотрю, можно ли развести камин. Ночь будет холодной. Отец берёт спички и фонарик у мамы, затем медленно идёт в главный зал, где возвышается массивный камин. Я слышу, как он смахивает в сторону поленья, затем шуршит чем-то в глубине камина. Я машинально достаю телефон из кармана,  и гляжу на экран — зарядки мало, телефон немного глючит. Фонарик на телефоне излучает слабый свет выхватывая куски пространства. Тем временем мама исчезает в коридоре. Света в доме почти нет, а вечереет быстро. Я слышу её шаги где то, но вскоре они растворяются в тишине. Нервозность скребёт под кожей. Чтобы занять руки, я провожу ладонью по ближайшему столику. Под пальцами — шероховатая поверхность дерева, а под слоем пыли — небольшая стопка писем. Плотные конверты, аккуратный, чуть наклонённый почерк. Взгляд цепляется за линии букв — есть в них что-то… смутно знакомое. Мысль едва мелькнула и растворилась, но ощущение осталось — будто я уже видела это когда-то. Один из конвертов притягивает внимание сильнее других, и рука сама тянется, чтобы взять его. Откуда-то сверху доносится протяжный скрип половиц — словно кто-то медленно переступает с ноги на ногу, стараясь не шуметь. Я замираю с письмом в руках. Прислушиваюсь. Шаги. Сначала едва слышные, крадущиеся. Потом — решительнее. И все ближе к лестнице. Сердце колотится так громко, что, кажется, заглушает все остальные звуки. Я срываюсь с места и лечу к отцу, стараясь не думать о том, что только что слышала. Ноги скользят по полу, а в голове проносится всё сразу — крысы, сквозняки, старые дома, в которых по ночам стонут трубы. Или привидения сантехников, не закончивших работу. Тени от камина ползут по стенам, длинные, искажённые. Где-то в глубине дома трещит дерево. — Папа? — окликаю я, но голос звучит тише, чем хотелось бы. В ответ — только потрескивание. Вбегая в комнату, я замечаю отца у камина. Он сидит на корточках, аккуратно подкладывая дрова, а рядом стоит мама. — Всё в порядке? — спрашивает отец, отряхивая руки. Я запинаюсь, осматриваясь. Всё выглядит... нормально. Камин разгорается, источая тёплый свет, мама раскладывает найденные покрывала. — Просто… показалось, что наверху кто-то ходит, — неуверенно отвечаю я. Отец улыбается и кивает: — Древесина даёт усадку, старые дома всегда так себя ведут. Сквозняки, крысы на чердаке — всё это можно исправить. Я проверю, чуть позже, что бы тебе было спокойнее. Мама  начала встряхивать одно из покрывал, с него летит много пыли. — Завтра первым делом расчистим одну из спален, — говорит она. — Но на одну ночь нам хватит и этого. Я снова оглядываюсь. Спиной ощущая чей то взгляд. Мама, нахмурив брови, копается в старых шкафах, перебирая одеяла. Они выглядят потрёпанно — ткань местами поцарапана, края изношены, но в целом ещё сносные. Когда она вытаскивает одно одеяло, оно пахнет смесью пыли и слегка затхлого воздуха, но этот запах становится почти привычным в холоде главного зала. Из складок одеяла выпадает перо. Оно такое лёгкое и белое, что моментально привлекает внимание. Лишь пару секунд я удерживаю его в руках и  рассматриваю. Потом кидаю его на пол рядом с собой, не особо придавая ему значения. Перо кажется таким чуждым в этом месте, как напоминание о чем-то, что не имеет отношения к этому дому, но оно тут же исчезает в общей картине — просто лишний, незначительный предмет среди прочих. Я начинаю расправлять одно из одеял, постелив его на полу, но решаю, что нужно добавить что-то ещё, чтобы было удобнее. Отец молча осматривает зал, переводя взгляд с пола на стены, с камина на старую мебель. Затем хмурится и качает головой. — Так не пойдёт, — говорит он, словно рассуждая вслух. — На полу ночевать не будем. Холодный, да и сырой, можно до костей продрогнуть. Он бросает взгляд в сторону массивных диванов у стены. Обивка выцвела, ткань протёрлась на подлокотниках, но, на первый взгляд, они всё ещё крепкие. Отец делает несколько шагов, берётся за край одного и пробует приподнять — тяжёлый, но поддаётся. — Поможете? — он смотрит на нас. Я киваю, подхожу ближе, хватаюсь за боковую часть и помогаю толкать. Диван нехотя сдвигается, его ножки скрипят по полу, оставляя след в пыли. Он старый, но упругий — сиденье не проваливается, а значит, можно будет устроиться хоть как-то. — Чуть ближе, вот сюда, — отец жестом указывает на место перед камином. — Здесь будет теплее. Второй диван передвигаем чуть ближе к стене, создавая хоть подобие уюта. Отец находит в углу старое кресло, осматривает его, потом решает, что тоже стоит использовать. Передвигает к камину и ставит так, чтобы тепло хоть немного доходило. —Уже лучше, чем лёжа на голом полу.— Отец кивает, удовлетворённый, и плюхается в кресло. Тело наконец начало оттаивать. Тепло от камина ползло по коже, обвивая плечи и спину. Кровь вновь потекла по венам, возвращая к жизни каждую клетку. После долгого холода это ощущалось почти как опьянение — то самое мгновение, когда расслабление граничит с потерей контроля. Волна эйфории прошлась по телу, теплом пробежалась вдоль позвоночника, расправила грудь. Запахло жжёными травами — пряно, терпко, как дым костра, в который бросили сушёную полынь или что-то смолистое. Воздух стал густым, вязким. С каждым вдохом он будто растекался по телу, оставляя лёгкое жжение в груди. И всё же в этом запахе было что-то притягательное — сладковатая нота, похожая на сон, на забытое чувство покоя, от которого становится тревожно. Хотелось дышать глубже, вбирая это странное тепло . Я потянулась ближе к камину — пламя дрогнуло, и на миг показалось, будто оно отозвалось. Отразило движение, дыхание, взгляд. Сердце пропустило удар, но я не отступила. — Наверное на дерево попала смола, — устало потирая глаза, говорит отец. На какое-то время в комнате воцаряется тишина. Только потрескивание поленьев, что окружают нас. Взгляд упал на лестницу. В полутьме её верхняя площадка казалась плотной тенью. И именно оттуда донёсся скрип. Лёгкий. Осторожный. Ещё один — чуть ближе. Я застыла, прислушиваясь. Звук будто плыл по воздуху, осторожно касаясь стен, едва различимый, но слишком чёткий, чтобы списать на сквозняк. Сердце замерло, а потом ударило сильнее — коротко, болезненно. Скрип повторился — уже неосторожно, с глухим отзвуком. Кто-то, что-то наверху, двигалось. Я заставила себя вдохнуть  горло сжалось, звук собственного дыхания показался чужим. И всё же я не смогла отвести взгляда от лестницы — от этой тьмы, которая ждала, когда я моргну.  В ушах внезапно заложило, давление прыгнуло. Перед глазами вспыхнули тёмные мушки — сотни крошечных точек, плавающих в воздухе. Странно. Только что всё было нормально. Я делаю вдох, но ничего не чувствую. Лёгкие будто забыли, как работать. Вдыхать глубже становится только хуже — грудь сжимает, в голове гудит. Ладони липкие, мокрые, пальцы дрожат. Кажется, если сейчас пошевелюсь, то просто потеряю равновесие. Сердце бьётся где-то в горле — быстро, отчаянно, неровно. — Что... Перед глазами всё поплыло, границы комнаты растаяли. На миг я решила, что просто теряю сознание — пока в глубине, за пределом света от камина, не шевельнулась тень. Не шаг, не движение — просто присутствие. Силуэт стоял там, где секунду назад не было ничего. Неподвижный, без лица, без формы, но каждая клетка знала — он смотрит. Потом всё оборвалось. Тьма сомкнулась, как вода.