Этюды на двоих

Ризли покрутился на кресле, глядя в экран, где мигали строки нотного редактора. Он снова стёр последнюю запись, даже не прослушав её до конца. Пальцы неторопливо пробежались по клавишам, но звуки казались безжизненными, пустыми. Он вздохнул и откинулся на спинку кресла. Нёвиллет пробовал новые техники — мазки ложились на холст иначе, чем раньше. Он искал что-то новое, экспериментировал, но пока сам не знал, приведёт ли это к чему-то стоящему. А Ризли снова и снова удалял свои записи Раздражение жгло в груди. У него ведь был талант, он это знал. Только вот без одной руки всё стало сложнее. Как соединить красоту звучания и удобство для его положения? Взгляд скользнул к нижней полке книжного шкафа. Там лежала стопка музыкальных грамот. Он давно не добавлял в неё новых наград, новых достижений. Он вновь выпрямился, потянулся к полке. Давно он притрагивался к ним, а теперь пыль на бумаге словно кричала о том, как много времени прошло. Он осторожно взял одну из наград, провёл пальцами по рельефным буквам. Вдохновляет ли его это? Или только больше загоняет в угол? Ризли снова опустил взгляд на пустой экран. — Ну же... хоть что-то, – пробормотал он, касаясь клавиш. Небольшая мелодия начала складываться, но тут же распалась. Он раздражённо щёлкнул мышью, снова удаляя запись. Каждая попытка звучала не так, как хотелось. Он снова был недоволен собой. В какой-то момент он схватил ручку и наспех нацарапал на листе: "Хочу, чтобы мелодия звучала нежно, но с ноткой строгости. Словно показывая характер сдержанного, холодного, но в то же время нежного человека. Чувственный человек, скрывающий это за маской холода. Человек с тонким чувством правосудия, человек..." Ризли почти рассмеялся в голос и смял лист, наслеп бросил его в мусорную корзину. Точно в цель, как всегда. Он вновь сделал оборот на 360 в кресле. Ризли не так и не понял, что сподвигло его на эту минуту слабости. --- На следующий день на пианино лежал лист с наброском. Ризли сразу догадался, чьих это рук дело. Он взял бумагу, разглядывая лёгкие штрихи – линии переплетались, образуя нечто между абстракцией и мелодией. Нёвиллет явно постарался. Когда Ризли только осознал, что будет жить с соседом по квартире, он думал, что не позволит ему касаться инструмента. Это пианино было чем-то родным для него. Но на Нёвиллета он реагировал спокойно. В любой раз, когда юдекс стоял в дверном проёме, подслушивая его попытки сыграть, Ризли делал вид, что не замечал. Просто не хотел смущать и без того тихого мужчину. Он ещё раз взглянул на набросок, потом сел за инструмент. Возможно, сегодня удастся сыграть хоть что-то. --- Время перевалило за одиннадцать ночи. Ризли снова посмотрел на свой лист с нотами. И каждый раз сомневался. Всегда что-то казалось не таким, словно он мог лучше. Так и было. Он мог, пока не попал в аварию. Но в каком-то смысле Ризли благодарен соседу, ведь его простой набросок дал пианисту занятие на весь день. Ризли вышел в коридор и заметил Нёвиллета на кухне. Он остановился и указал в сторону двери соседа, безмолвно спрашивая, можно ли зайти. Нёвиллет лишь кивнул. За эти почти четыре месяца совместной жизни, пусть и молчаливые, пусть и отстранённые, они привыкли друг к другу. Обменивались жестами, взглядами, но редко говорили друг с другом. Как будто этого и не требовалось. Ризли зашёл в комнату. Пусть юдекс и был творческим человеком, по крайней мере раньше, но в его комнате не было беспорядка. Разбросанных кисточек и тому подобного. Везде чистота и педантичность. Ризли украдкой посмотрел на холст, который, к его любопытному сожалению, был закрыт тканью. Похоже, от лишних глаз. Он на мгновение задержал взгляд на этом таинственном предмете, но решил не вмешиваться. Подойдя к столу, он аккуратно оставил лист с нотами и, не задерживаясь, покинул комнату. --- Чего Ризли точно не ожидал, так это подобной просьбы Нёвиллета. Утром, когда он пил чай на кухне, сосед молча подошёл и протянул ему лист с нотами. Вернул обратно. И, немного помедлив, попросил сыграть. Ризли замер. Он привык к тому, что Нёвиллет слушает его музыку из дверного проёма, краем глаза замечал его тень, когда тот задерживался у пианино. Но чтобы сам попросил? Это было неожиданно. Он осторожно взял бумагу, пробежался взглядом по знакомым нотам. Кивнул. Нёс лист так, словно тот мог рассыпаться в руках, и сел за инструмент. Нёвиллет без слов устроился на диване, положив ладони на колени и выпрямив спину, будто был не просто слушателем, а верховным судьёй при исполнении, что собирается вынести вердикт. Возможно, так оно и было. Ризли давно так не нервничал. В юности сцена была его домом, но сейчас он сидел перед единственным зрителем, который ждал. Не шумного зала, не аплодисментов – просто ждал. Он чувствовал, что облажается. В груди сжималось от тревоги. Но он всё же играл. Неловко, осторожно, одной рукой. Ноты рождались неуверенно. Мелодия текла медленно, неторопливо, сплетаясь в узор, который не стремился впечатлить. Он просто звучал. Нёвиллет слушал молча. Вчера он просмотрел немало записей с концертов Ризли. Там его музыка была другой – бурлящей, живой, многослойной. А эта… Эта была иной. Тихая, медитативная. Будто несла в себе отголоски чего-то далёкого, почти забытого. Немного грустная, но странно цельная. Она цепляла чем-то глубинным, недосказанным. Ризли не знал, что скажет юдекс, когда последние ноты растворятся в воздухе. Но сейчас, пока его пальцы касались клавиш, он просто позволял мелодии быть. Когда последняя нота угасла, в комнате повисла тишина. Несколько секунд никто не двигался. Затем Ризли услышал за спиной тихие хлопки. Он обернулся. Нёвиллет сдержанно улыбался – почти незаметно, едва уловимо. Он плавно хлопал в ладони, не торопясь, будто размышляя над каждым хлопком. Ризли почувствовал, как учащённо бьётся сердце. Он давно не играл для кого-то. Тем более – для одного человека. Последний раз таким слушателем была Сиджвин, но если с ней он чувствовал себя, как со младшей сестрой, то с Нёвиллетом… Он ощущал себя по-другому. Совсем по-новому. — Она… ещё не закончена, — тихо сказал он, глядя в его лиловые глаза. Нёвиллет чуть кивнул, снова посмотрел на ноты. — Я знаю, — произнёс он ровно. — Здесь нет конечной тактовой черты.