завтра не умрёт сегодня

      Они съезжаются за четыре месяца до окончания её последнего года старшей школы. За два месяца до того, как кровь на асфальте сложится в название новой группировки «Поднебесье». За месяц до нового 2006 года, который не принесёт ничего, кроме пустоты в карманах и сигаретного пепла на языке.       Шион бросает школу, как бросают окурок в лужу — без сожаления, но с противным чавкающим звуком. Устраивается на подработки, где не спрашивают дипломную корочку. В драки — он тоже больше не ввязывается, ему незачем. Просьбу, или всё же приказ, о том, что им нужно становиться всё более бесчеловечными, аморальными, пропитанными на сквозь злобой и обидой, Шион не то, чтобы забывает, просто не видит смысла придерживаться, когда сам Изана прогнулся, как пустая бутылка под ботинком, под болью от утраты настолько, что не в состоянии даже чисто по-человечески жить.       Он его не понимает.       Когда Шион съезжается с ней, когда делает какой-никакой шаг во взрослую самостоятельную жизнь, внутри что-то болезненно сжимается — как протест против ответственности, скуки и долга перед обществом.       Их сложно назвать даже знакомыми, просто сложившиеся обстоятельства столкнули под одной крышей.       Они почти не разговаривают. Она целыми днями зубрит учебники, он пропадает где-то, и когда их пути редко пересекаются, оба делают вид, что не замечают синяков под глазами друг друга.       Новогодняя ночь застаёт их в этих стенах — не потому что хотели, а потому что идти больше некуда. И даже этот жалкий предлог — «праздник» — не делает их присутствие здесь осмысленным, но зачем-то решают устроить скромный пир.       На столе — две лапши быстрого приготовления, четыре банки холодного пива да крошечная плитка шоколада, купленная для антуража. Они едят молча, избегая взглядов. Пиво горчит. Она морщится после первого глотка, Шион — нет. Он уже давно не замечает вкуса.       Новогодним чудом оказывается их первый разговор по душам, наполненный сожалениями, болью и слабой надеждой.       Её надежда кроется в мечте о высшем образовании, которое ей дарует возможность сбежать из бедности. Говорит о билете в другую жизнь, который, кажется, уже вырван у судьбы, но ещё не передан в руки.       — А о чём мечтаешь ты? — она наклоняется вперёд, и он ловит её взгляд — усталый, но живой. Не как у него.       Шион не знает, что ответить. Пиво щиплет язык, и он почему-то расплывается в ухмылке — кривой, но самой настоящей за последние месяцы.       — Мечтаю о том, что ты начнёшь мыть посуду за собой. А то наготовишь еды, а посуда хламится в раковине.       — Да что ты? — бросает в него скомканной салфеткой, — Ты так-то вечно подъедаешь у меня, получается, я готовлю за двоих! Вот ты и мой посуду.       Она фыркает, отпивает ещё глоток, и её лицо вновь искажается от горечи — теперь уже не только от алкоголя.       — Поэтому я и пользуюсь одноразовой посудой, мне мыть нечего!       Их смех — неожиданный, ребячливый, почти настоящий — заполняет тесную кухоньку. Отклеившиеся обои, прогнувшийся диван, доставшийся от прошлых жильцов, разбитая розетка — всё это напоминает, что радость здесь — случайный гость.       Но сегодня можно не думать об этом. Сегодня есть тёплая лапша, плоские шутки и её присутствие неудобное, но... нужное. Он допивает пиво и впервые за долгое время чувствует — не счастье, нет. Просто чуть меньше сожалений.       Странное, противоречивое ощущение расползается внутри, когда Изана неожиданно даёт о себе знать, словно все эти годы тоски, все эти месяцы, когда он сам не понимал, зачем просыпается по утрам — вдруг оказались ненужной драмой.       Кисаки Тетта.       При одном этом имени зубы сами сжимаются. Шион не верит, что это вообще человек — бездушный кукловод с пустыми глазами и слишком правильными словами. Но страннее всего, как легко Изана ведётся на эту фальшь. Его боль — больше и не боль вовсе, а просто инструмент в чужих руках.       Кисаки не нравится никому из поколения, но смелости возразить хватает только Какучё: протестует громко и яростно.       Впрочем, Изана его не слушает. Он никого больше не слушает — сломался и собрался заново в какую-то чужую форму.       Шион наблюдает за этим и понимает: боль не ушла. Она просто нашла новый выход — в слепой ярости, в готовности сжечь всё, включая себя.       И самое странное — он всё равно идёт за ним.       Потому что, когда они все вместе, хотя бы на время, он может притвориться, что ничего не изменилось. Что они всё ещё те самые мальчишки, которые верили, что их знакомство значит что-то большее. Вместе — как договаривались, как обещали когда-то.       Он даже начинает с периодичностью мыть посуду.       Смешно, но эти грязные тарелки в их съёмной квартире вдруг кажутся ему важными. Словно если поддерживать здесь порядок — может, и в жизни что-то сложится (и у неё, в том числе).       Пока, в конце января, она не приходит со школы в слезах — стоит в прихожей, не снимая ботинок. Снег с подошв тает и оставляет мокрые следы.       — Моя… — голос срывается, пальцы впиваются в ручку сумки, — Моя сестра…умерла.       Точно, у неё есть была сестра, старше её лет на десять — какие-то смутные воспоминания всплывают после её слов. Зато Шион отчётливо помнит, что их ссора послужила толчком того, что сейчас она живёт вместе с ним в этой конуре с протекающим краном.       Но сейчас это неважно.       Важно то, как её колени подкашиваются, как она оседает на пол, словно кто-то сейчас перерезал невидимые нити, что держали её.       Шион молча натягивает куртку.       Улица встречает его колючим ветром. Магазин на углу — тот самый, где продавщица даже не смотрит на него, просто берёт деньги и протягивает пакет с четырьмя банками самого дешёвого пива.       Возвращается ровно через двадцать три минуты — он почему-то следил за временем. Она не сдвинулась с места: сидит, обхватив колени, лоб прижат к ним.       — Пей, — открывает банку, влага тут же стекает по пальцам.       Она берёт, не глядя, делает три больших глотка подряд.       — Мы... — слёзы смешиваются с пивом на губах, — Мы не помирились...       Он не знает, как поддержать, лишь знает, что это чувство создаст чудовищный мир, что будет теснится в её голове всю оставшуюся жизнь.       В этот вечер Шион слушает и почти ничего не говорит — так не похоже на него. Его собственная банка уже пуста. В горле горько, но это ровно то, что нужно сейчас.       Потом будут слёзы — настоящие, неудержимые, те, что вырываются, когда алкоголь разъедает плотину. Он перехватит её, когда колени вновь подкосятся, прижмёт к себе нежно, но крепко, ведь живут вместе — вроде как нечужие люди друг другу.       И будет сидеть так, пока её рыдания не превратятся в прерывистые всхлипы.       Пока ночь не поглотит всё в квартире, где смерть вдруг стала ещё одним жильцом.              Солнце уже высоко, когда Шион приходит в себя. Голова гудит от очередной пьянки, язык прилип к нёбу. Диван и кровать стоят вдоль одной стены — два острова в этом затхлом море пустых бутылок и немытой посуды. Он приподнимается на локте, пружины скрипят под ним, — и замечает её.       Лежит неподвижно. Глаза — красные от бессонницы и слёз — буравят потолок, словно пытаются просверлить в нём дыру в другой мир.       — Хули ты не в школе? — срывается с его губ куда грубее, чем планировалось. — У тебя вступительные же на носу, ты же хотела в уник поступить.       Она медленно поворачивает голову. Взгляд пустой, но в уголках глаз — предательская влага. И вновь отворачивается.       — Я уже ничего не хочу, — шёпот, который режет хуже крика, доносится из-под одеяла.       Он оставляет её слова без ответа — ему всё равно, у него сегодня есть дела в Шибуи от лица одного из королей «Поднебесья».       Уже вечером Шион возвращается в синяках, но с тупым удовлетворением — сегодняшняя разборка с Токийской свастикой хоть немного отвлекла. Хотя бы позволила почувствовать что-то, кроме этой тягучей тоски, что поселилась в квартире.       Дверь скрипит.       Она стоит на пороге, бледная, с пакетами из супермаркета. Замечает его ссадины — глаза сужаются. Ищет то, чем можно обработать их — как мило — он кривит губы в усмешке.       Но когда её холодные пальцы касаются его скулы, Шион не отстраняется.       — Я купила несколько бутылок, — сухо сообщает она, прикладывая ватку к ране. Спирт жжёт, но он даже не морщится. — Ты будешь джин или… джин?       Может, потому что её руки дрожат.       — А пиво есть?       Может, потому что им больше не на кого опереться.       — Пива нет. Но я взяла сок какой-то, чтоб запить было чем.       — Я не запиваю — это для слабаков.       Она откладывает ватку, Шион встречается с ней взглядом — её два тёмных омута, где утонуло всё, что когда-то было светлым, теперь лишь отражают его собственное опустошение.       Через пару часов он ловит себя на мысли, что в ней прячется какой-то недоделанный философ. Она переплетает явления и законы из естественных наук с изречениями каких-то там важных дяденек, что жили много лет назад до них — Шион не запоминает их фамилии, но зачем-то внимательно слушает её.       — Ты знаешь, вселенная расширяется. С каждой секундой галактики разлетаются всё дальше друг от друга, — её пальцы сжимают бутылку так, словно хотят раздавить, — Учёные говорят, что когда-нибудь не останется ничего — только холод и тьма.       Он хочет засмеяться, сказать что-то вроде «Хватит нести хуйню», но... молча забирает у неё бутылку. Горит не только горло — горит всё внутри.       — Мы не должны были существовать. И всё, что мы делаем — просто попытка заглушить ужас от этого осознания.       Шион стискивает зубы, но вслух не возражает — продолжает сосредоточенно слушать её.       — Ты сегодня дрался, — она смотрит на его ссадины, выхватывая бутылку из чужих рук, и следом делает щедрый глоток, морщась. — Надеялся почувствовать себя живым? Это не работает.       — Заткнись, — ему не нравится, когда кто-то лезет в его душу, в его мысли, пытаясь проанализировать.       — Почему? — в её глазах вспыхивает что-то дикое. — Правда больна? Мы все играем по этим глупым правилам: банды, университеты, работа... Лишь бы не смотреть в лицо пустоте.       Наступает тишина, и только тикают дешёвые часы на стене, отмеряя секунды к неизбежному концу.       Шион встаёт, подходит к окну. За стеклом — ночь, бесконечная и равнодушная. За его спиной слышится шарканье босых ног по линолеуму — она следует за ним.       — Ты права, — неожиданно говорит он, дым сигареты призраком расплывается по тёмному отражению. — Но если всё бессмысленно...       Поворачивается к ней и берёт её за подбородок — заставляет посмотреть на себя.       — ...тогда и страдать бессмысленно тоже.       Её губы дрожат.       Он отпускает.       — Налей ещё, — бросает Шион, падая на диван.       И они пьют — два атома, намертво спаянные в молекулу общего горя, обречённые кружить в одной орбите, пока не распадутся в ничто. Не могут разделиться, не способны оттолкнуться — только сталкиваться снова и снова, пока алкоголь не сотрёт границы между «я» и «ты» в этом жалком подобии дома.       В туалете пахнет рвотой и дешёвым освежителем воздуха.       Шион понимает, что она ничего не ела несколько дней, обходясь сигаретами и водой, смешанной с алкоголем.       Когда он держит её густые чёрные волосы, чтобы те не мешались, она всхлипывает — слюна тянется ниткой от опухших губ к чаше унитаза. Её сумбурные фразы ускользают от него.       — У меня никого нет! — надрывается, кричит; её голос рвётся, как плохая магнитофонная лента.       Она пытается успокоиться, умывается — плещет холодной водой в лицо, капли стекают по шее, как несостоявшиеся слёзы.       Стоя в дверном проёме, Шион наблюдает за ней. Он действительно не понимает — его потери всегда были абстрактными.       — У тебя есть я, — напоминает нарочито небрежно, словно предлагает не жизнь, а сигарету. — Мы ведь соседи, а я съезжать в ближайшее время не планирую.       — Как любезно с твоей стороны, — её смех звучит, как скрип мела по доске, — но я о более глубоком чувстве говорю! О любви, понимаешь?! О том, что держит людей на краю и не даёт сигануть с размаху в бездну!       — А если я скажу, что люблю тебя?       — Слова — это ветер. Сказать можно и то, что Земля — плоская. Нужны доказательства, — набирает воды в рот и сплёвывает в раковину, — Докажи. Как доказывают теоремы. Как доказывают лемму Ито — разложи мою жизнь на детерминированную тоску и стохастические всплески твоего внимания.       Шион цокает языком — звук глухой, как хлопок пробки, вылетающей из горлышка. Показательно закатывает глаза, но делает шаг вперёд слишком резко, тело ведёт в сторону от перегара и усталости. Одной рукой тяжело опрокидывается на раковину, а другой — хватает её за подбородок, не приподнимает, а оттягивает кожу, проверяя, не манекен ли перед ним.       Его губы находят её рот с третьей попытки — сначала сталкиваются с носом, потом скользят по мягкой щеке, и только потом врезаются в её губы, слишком жёстко, слишком сухо. Она не целует в ответ — кусает, пытается перелить в него всю горечь, что скопилась за эти дни.       Слюна, джин, кровь из его треснувшей губы — всё смешивается в противный металлический сироп.       Он тянет её за волосы — пальцы путаются в всклокоченных чёрных прядях, она царапает ему шею, и это больше похоже на драку, чем на поцелуй. Нет нежности — только ярость, нет страсти — только отчаянная попытка доказать, что они ещё могут чувствовать хоть что-то.       Но не любовь. Это — акт самоуничтожения: два тела, пытающиеся заполнить пустоту там, где должны быть души.       Когда они расходятся, на губах остаётся вкус крови и соли.       — Довольно доказательств? — выдавливает из себя Шион, притворяясь, что не замечает, как её пальцы впиваются в его спину, словно хотят нащупать под кожей хоть что-то настоящее.       Она не отвечает. Просто вваливается в него всем весом, её лоб — горячий, липкий — касается его ключицы.       И он вдруг осознаёт, что её слёзы пахнут дешёвым алкоголем, что его рука уже сама обвилась вокруг её рёбер — слишком плотно, боится, что она рассыплется, если отпустит.       Шион не готов к таким мыслям.       «Просто алкоголь, — убеждает себя. — Просто два одиноких тела. Просто ещё одна ошибка в длинной череде ошибок».       Но когда её дрожь передаётся ему, он не может отделаться от ощущения, что держит в руках что-то хрупкое и бесконечно важное. Что-то, о чём уже завтра они оба будут старательно делать вид, что не помнят.       Двадцать второе февраля — значимая дата для всех: у неё день рождения, у Поднебесья решающая битва с Токийской свастикой, а ещё годовщина со дня основания Чёрных драконов.       Шион зачем-то — может, по глупости — обещает ей вернуться до полуночи, чтобы успеть отпраздновать её девятнадцатилетние.       Он не приходит, а утро встречает её телевизионными новостями: «Инцидент в Канто: трое погибших, пятеро задержанных». Камера мельком показывает знакомую красную форму в толпе. Она выключает телевизор ровно через три секунды.       Полгода спустя Шион появляется в дверях — на два размера уже в плечах, на тонну тяжелее во взгляде. Звон разбитой кружки разрезает тишину — та самая, с трещиной у ручки, из которой они попеременно пили, смешивая слюну с дешёвым вином.       На кухонном столе — раскрытый конспект по биохимии. На дверце холодильника — график смен из круглосуточного магазина. Квартира неестественно чиста, словно кто-то отчаянно пытался замыть следы чужого присутствия.       Для него остаётся загадкой, как она смогла прожить полгода в одиночку — но, если честно, ему это даже неинтересно.       Его глаза — не пустые. Они наполнены чем-то новым, чего раньше в них не было. Не злостью, не агрессией — чем-то более страшным, потому что нечитаемо.       — И всё же ты вернулся, — говорит она, и голос не дрожит, но что-то в нём ломается.       Он не отвечает. Просто проходит мимо, оставляя за собой шлейф тишины.       И она остаётся.       Не потому что некуда идти. Не потому что боится.       А потому что кто-то же должен помнить, каким он был до того, как всё пошло под откос.       В их крошечном шкафу форма Поднебесья давно смята в углу, зато теперь висит фиолетовый комбинезон с вышитой печатью «Рокухара Тандай» — новая жизнь, новые правила.       Вместе с этим появляются и деньги. Впервые за всё время в кошельке не шелестят одни тысячные, а в холодильнике стоит нормальное пиво, а не тот дешёвый суррогат, от которого болит голова по утру. Но квартиру они не меняют — много следов их общей истории въелось в эти облезлые обои.       Шион почти всегда возвращается поздно ночью, будит её — неважно, что завтра у неё пары или утренняя смена — она сама выбрала остаться здесь.       — Просыпайся, — его голос скрипит, как дверь в заброшенном доме.       Рука шлёпается ей на плечо — слишком тяжёлая, чтобы просто разбудить, слишком лёгкая, чтобы быть угрозой.       Иногда он вваливается в квартиру с хриплым смехом, пахнущим порохом и выпивкой. Разваливается на диване, заливая в себя всё, что горит, сжигая изнутри то, что не решается назвать — болью или тоской; и чем-то третьим назвать не может — в его лексиконе просто нет такого слова.       В другие ночи — молча тянется к ней в темноте, руки находят её безошибочно, с пугающей точностью, словно за эти годы они выучили карту её тела лучше, чем собственное имя.       Пальцы скользят по рёбрам, останавливаются на бёдрах — впиваются, оставляя синеватые отпечатки, которые к утру пожелтеют, но не исчезнут. Она собирает эти метки как доказательства — сегодня на внутренней стороне бедра, завтра на запястье, послезавтра на шее.       Её ответ — не сопротивление, а соучастие. Ногти впиваются в его спину, оставляя дорожки, которые завтра обязательно будут жечь. Она чувствует, как его мышцы дёргаются под её пальцами, слышит сдавленный стон у своего уха — и тепло разливается по низу живота, грязное, стыдное, непреодолимое.       Она наслаждается.       Наслаждается тем, как он входит в неё без предупреждения, соприкасается с ним животом, прогибая спину. Тем, как его ладонь охватывает её горло, не сжимая — просто ощущая пульс, который бешено стучит под тонкой кожей. Тем, что завтра, когда он будет менять рубашку, вздрогнет от прикосновения ткани к ранам — и вспомнит её.       Пальцы скользят по пирсингу в его ухе, цепляются за металл, притягивая его лицо ближе — достаточно, чтобы увидеть, как шрам у рта напрягается, когда он стискивает зубы.       — Больно? — шепчет она ему в губы, зная ответ.       Её голос дрожит не от страха — от возбуждения, от отвращения к самой себе, от жуткого восторга, что хотя бы так они принадлежат друг другу.       Его ладонь — шершавая от бинтов и драк — закрывает ей рот, когда стоны становятся слишком громкими, пальцы вдавливаются в щёки. Она кусает его ладонь, и по ней стекает слюна, но он не убирает руку — только прижимает сильнее, пока её дыхание не становится частым и поверхностным.       Не близость, а наказание.       Но когда встречается с ним взглядом, замечает, что там нет ненависти — только ядовитое понимание, зеркальное отражение её собственного извращённого наслаждения. Она обхватывает руками его шею, притягивая ближе, глубже, больнее — и в этом движении больше правды, чем во всех их молчаливых утрах.       Его поцелуи горькие от табака, резкие от злости, жадные от страха, что она тоже исчезнет. Её зубы смыкаются на его нижней губе — не кусают, а медленно сжимают, пока во рту не почувствуется вкус железа. И Шион замирает. На секунду — позволяет.       Тогда она сама запрокидывает голову, обнажая горло — сознательно, неуёмно, потому что эти синяки — единственные вещи, которые он дарит ей без условий. И его губы касаются тонкой кожи — сначала просто горячее дыхание, потом зубы, и мир сужается до этого пятна жгучей влаги на её шее. Неестественно чёткий укус, словно Шион выводит контур своей ненависти прямо на её теле, желая протереть кожу до крови, до чего-то настоящего.       Его дыхание сбивается, когда он прижимается лбом к её груди, ища спасения в ритме её сердца. В эти мгновения он кажется почти уязвимым, почти человечным — пока не хватает её за подбородок и не заставляет смотреть в глаза, где по-прежнему бурлит что-то тёмное и неукротимое.       Он засыпает лицом в её волосах, дыхание ещё прерывистое от адреналина. Она лежит без сна, считая удары его сердца — слишком быстрые, слишком громкие, слишком живые для человека, который ведёт себя как призрак.       Завтра она снова будет стирать его кровь с простыней, а он — целовать её синяки, притворяясь, что не помнит, кто их оставил.       Потому что эта боль — единственный язык, на котором они способны признаться, что боятся исчезнуть, если перестанут оставлять следы друг на друге.       А иногда... иногда он просто приползает с разбитым лицом и сломанными рёбрами.       — Новый босс — псих, — хрипит он, выплёвывая кровь в раковину, пока она разматывает бинты.       И притворяется, что не замечает, как её пальцы задерживаются на его коже дольше, чем нужно.       Ей нравится. По крайней мере, хочет верить, что Шион ей нравится. Они ведь столько пережили вместе под одной крышей. Поэтому всё правильно, так и должно быть.       Порой он не приходит вовсе. Квартира застывает в ожидании — неубранная постель, недопитый кофе, пепельница, где его последний окурок так и не был выброшен.       Каждый раз она делает вид, что не замечает этого исчезновения, но ночами прислушивается к любому шороху на лестнице.       А потом он является — пьяный до беспамятства, с разбитыми костяшками и рубашкой, пропахшей кладбищенской землёй и спиртом.       — Ты где пропадаешь? — не выдерживает она.       Шион заваливается на диван, роняя бутылку. Глаза мутные, несфокусированные.       — У Изаны, — бубнит он, путая слова, — сижу у его… могилы... пока сторож не прогонит, — губы растягиваются в кривой ухмылке. — Говорю ему... говорю: «Смотри, падла... а я ещё жив... хоть и хуже, чем труп».       Она замирает. Никогда он не говорил об этом вслух.       — А он... — Шион вдруг сжимает её запястье, глаза наконец-то находят фокус. — Он не отвечает...       Тишина.       Потом — ржавый смешок, переходящий в кашель.       — Ну конечно... мёртвые не говорят... а я... я просто...       Не договаривает. Засыпает лицом в её колени, оставляя на джинсах следы от слюны и слёз.       Она никогда не знала Изану. Видела только фотографии в новостях — худое лицо, пустые глаза, ухмылку, в которой смешана бесчеловечность и обида. Для неё — монстр, убивший свою сестру (хотя оказалось, что и не сестра вовсе, если верить предсмертному бреду).       Но для Шиона он всё ещё Бог. Бог, который так несправедливо их покинул. Их — то самое жестокое поколение, о котором также наслышана только с его слов.       Она одержима Шионом, наверное.       Но он — одержим призраком.       Бывают моменты — не часто, но случаются — когда его жестокость вдруг даёт трещину.       Не потому что стал мягче. Не потому что забыл.       А потому что её плоть оказывается прочнее, чем все его попытки разрушить.       Его дыхание — горячее на её коже — становится ровнее, глубже, когда он прячет лицо в изгибе её шеи.       Его руки — крепкие, шершавые — ищут не память о мёртвых, а тепло живого тела.       Его шёпот — обычно хриплый от криков и алкоголя — ломается на её имени, произнося слишком по-человечески для такого, как он.       Она чувствует это — момент, когда Шион перестаёт быть рабом своей тоски.       Когда взгляд его проясняется, и он видит — действительно видит — её: растрёпанные чёрные волосы на подушке, следы своих зубов на её ключице, глаза, в которых нет осуждения, только понимание.       И тогда, только тогда — Шион целует её нежно, боясь разбить. Прижимает ближе, ведь она — его якорь в этом шторме. Бормочет что-то несвязное — не Изане, не мёртвым, а ей — и это важнее всех клятв.       Потому что где-то между пьяными ночами и молчаливыми утрами, между его слезами на её груди и его зубами на её плечах — он стал нужен ей сам.       С его выцветшей татуировкой льва.       С его проклятыми днями у могилы.       С его руками, которые калечат, но никогда не отпускают.       И эта мысль — «ты хочешь именно его» — гораздо страшнее, чем всё, что было до.       Но утро всё равно наступит.       Смерть — самая абстрактная вещь в мире. Кажется такой далёкой, когда не видишь, как угасают глаза человека, не чувствуешь, как тепло покидает тело под твоими пальцами. Она — всего лишь тень на периферии сознания, размытый силуэт за стеклом чужого горя.       Но Шион знает её по-другому.       Он помнит точный звук — тот самый, с которым последний выдох Изаны обрывистым именем «Эм-ма» разорвал тишину. Помнит, как глаза — полные знакомым безумием — стекленеют, превращаясь просто в мокрые шарики.       Наверное, поэтому он так отчаянно цепляется за звание главы девятого поколения Чёрных драконов, хотя оба знали — это подачка. Ждёт — безумный, жалкий, человечный — что из-под земли раздастся: «Ты был достоин, Шион».       Но мёртвые не хвалят, а Изана... Изана умер задолго до того, как перестал дышать.       Всё происходит по одному и тому же сценарию — после этих слов ему прилетает кулак в лицо. Словно весь мир кричит: «Замолчи! Не напоминай!» И она кричит вместе со всеми, но голос её тонет в этом хаосе. Хоть раз — хоть одним словом на трезвую — о ней. Не о нём. Не о горстке праха. Но Шион не слышит. Никогда не слышит.       А потом Рокухара Тандай и Брахман проигрывают. Канто Манджи принимает Шиона как своего — без вопросов, без сожалений — вместе с теми, с кем он делил тесную камеру, передавал зажигалку через решётку, глотал кровь после надзирательских «уроков».       Денег становится ещё больше, а вот души — той самой, что когда-то смеялась в их маленькой кухне, целовала её в темноте, шептала что-то нежное между пьяными драками — будто и не было никогда. Теперь Шион — призрак, который сам не помнит, кого должен преследовать.       И даже старые друзья: они носят те же лица, но говорят другими голосами.       В один день дождь барабанит по жестяной крыше, заполняя тягучее молчание между ними. Она протягивает дешёвый сётю, тот самый, что всегда хранился на самой высокой полке, покрываясь пылью, оставленный на крайний случай. Его пальцы, исчерченные свежими шрамами от последней драки, цепенеют на бутылке, прежде чем принять дар.       Первая рюмка пролетает в горло безвкусно.       Третья — оставляет после себя ожог.       К пятой — что-то в нём ломается.       Шион просто сидит, уставившись в трещину на столе, которую они оставили в далёкую новогоднюю ночь, когда всё ещё казалось поправимым. Впервые за все эти годы позволяет себе остановиться и подумать.       С тех пор, как Изана умер, он жил на автопилоте. Просто шёл, как слепой, по краю пропасти, не замечая, как камни крошатся у него под ногами.       В день, когда она возвращается с церемонии вручения дипломов (он не пришёл, но на столе стоит коробка с дорогими кондитерскими изделиями из того магазина, мимо которого они никогда не проходили без насмешек), Шион уходит из Канто Манджи — сам.       Не потому что исцелился.       Просто ему надоело видеть, как Майки превращает их общую историю в дешёвый спектакль — подделки ему не нужны.       Она не кричит от радости, когда замечает, что его пистолет исчез из ящика с вещами. Не признаётся даже самой себе, что впервые за годы дышит полной грудью.       Просто наливает ему ещё одну рюмку.       И на этот раз — их пальцы смыкаются на столе раньше, чем губы находят друг друга.              Шион сидит на холодной земле перед могилой, пальцы впиваются в колени, оставляя грязные полумесяцы на джинсах.       — Ты доволен, сука? — выплёвывает он внезапно, голос рвётся от ярости. — Смотришь сверху и смеёшься, да? Над тем, как я всё пропил, как убили Мучо. Как Майки, притворяясь тобой, ведёт остальных в могилу.       Ветер свистит между камней, смешиваясь с хриплым смешком Шиона.       — Хотя... В другой жизни, наверное... — вдруг смягчается он, вытирая рукавом сопли и слёзы, — Ты бы тащил нас за собой по-настоящему. Не в этот дерьмовый криминал, а...       Молчание. Глаза загораются на секунду чем-то похожим на надежду:       — Могли бы создать благотворительный фонд, чёрт побери. Какучё, Мучо, Моччи, Риндо и Ран, мы бы шли за тобой… помогали бы этим приютским задохликам, как ты хотел.       Внезапно усмехается:       — Хотя Хайтани... Эти два идиота точно бы устроили какой-нибудь подпольный клуб. Риндо ж обожает эту движуху...       Смешок застревает в горле, превращаясь в рычание:       — А вместо этого Майки... Этот убогий клоун плюёт на всё, что ты строил! Говорит твои слова, но перевирает каждый смысл!       Вскакивает, пинает пустую банку пива — та со звоном улетает в тьму.       — Как так-то, а? Ты же обещал... Обещал, что...       Голос срывается. Опускается на колени, лбом упираясь в холодный камень.       — Что мне делать, Изана? А? Я ведь до сих пор стою здесь... Как дурак... Жду, когда ты придёшь и скажешь: «Пошли, болван, дело ждёт».       Тишина. Только сопение и стук зубов от холода или от слёз — непонятно.       А потом — встаёт, отряхивается, достаёт из кармана новую банку пива (всегда берёт две — одну для себя, одну для него) и ставит её на могилу.       — Завтра опять приду. Как обычно. Ты уж потерпи, сволочь.       Разворачивается — и застывает.       В трёх шагах стоит Какучё. Волосы, когда-то коротко выбритые под ёжик, теперь спадают на глаза. В руках — пакет с консервами и дешёвым пивом. Для мёртвых лучшее не берут.       — Ты здесь каждый день, — хрипит он, — Я видел.       Шион молчит. Но его взгляд — как удар в живот: «Ты здесь не имеешь права стоять».       Какучё понимает. На его шее жёлтый синяк — след пальцев. Кто-то душил его.       — Я не могу уйти, — говорит он, не оправдываясь, просто констатируя. — Знаешь почему? Потому что если я уйду… Кто-то другой займёт моё место. Кто-то хуже. А ты… — обрывает себя, впервые за всё время улыбается, — ты ушёл. Сам. Не дожидаясь, пока всё окончательно сгниёт.       Не желая дальше слушать, Шион резко отворачивается и проходит мимо.       — Я всегда думал… что я его самый верный пёс. А оказалось… — Какучё смотрит на могилу, глаза его предательски блестят, — Это ты.       Останавливается, вдруг чувствует ком в горле. Не злость — что-то другое.       — Заткнись, — бормочет Шион, но без ненависти.       Смех Какучё — надорванный, болезненный. Он не зовёт его назад. Стоит, провожает взглядом, пока чужие шаги не растворяются в кладбищенской тишине.       Она не спит. Сидит на продавленном диване, обхватив колени, табачный дым клубится над ней, как туман над болотом.       Ключ скрипит в замке.       — Опять там был?       Шион не отвечает. Скидывает куртку, падает рядом, лицом — в её шею.       Вздрагивает, но не отталкивает. Сигарета в её пальцах дрожит, и он перехватывает её из рук, пепел осыпается на колени. Затягивается глубоко, до хрипа, глаза закрываются на секунду.       Дым выдыхает ей в лицо.       Она не отворачивается — смотрит на него красными от бессонницы глазами.       — Всё ещё пахнешь кладбищем, — шепчет, но руки её уже обвивают его шею, пальцы впиваются в волосы.       Сигарета догорает между ними, пепел падает на диван. Никто не тушит.       Иногда он всё ещё просыпается ночью, думая, что слышит голос Изаны — но это всего лишь скрип старых труб в стенах.       И всё равно каждое утро Шион открывает глаза рядом с ней.