Вопрос интересов

Дзынь. Дзынь-дзынь. Дзы-ы-ы-ынь. — Черт. — Собираешься ли ты открывать, театрал несостоявшийся? Последнее, очевидно, сработало. За дверью послышались быстрые тяжелые шаги. Дверь открылась, и моему взору предстало недовольное лицо братца, возвышающееся над моим на полторы добрых головы. Почему я раньше не замечала, какой он высокий? По сравнению с миниатюрной Асторией вообще великан. На этом лице явно виднелись признаки беспокойства и бессонной ночи, а по обстановке комнаты я поняла, что уснул он сидя на диване, с магловским телефоном в руке. Первой его фразой было: — О господи, неужели я уснул? А второй: — Что тебе надо, Джин? Я вошла, бесцеремонно пропихнув внутрь хозяина квартиры, деликатно прикрыла дверь, не желая предоставлять соседям-маглам соблазнительную возможность подслушать наши семейные разборки, и разразилась гневной тирадой: — Нет, вы только посмотрите на него! Десять часов утра, вчера от него в слезах сбежала девушка, наконец, раз в кои-то веки к нему домой явилась любимая сестра — а он спит! Рон… разве можно так реагировать? Твой «здоровый пофигизм» не доведет тебя ни до чего хорошего! Рон нахмурился. Взгляд его потемнел. — Ты знаешь про Асторию? — Да, знаю. А вот знаешь ли ты, дорогой мой, где твоя ненаглядная? Рон пару раз моргнул. Потом распахнул глаза шире. И прямо как был, не отрывая взгляда, опустился на красный диван в крохотной гостиной. — Нет, Джин. Совершенно не имею понятия. Но ты же знаешь? Раз спрашиваешь… Получив мой осуждающий взгляд, он продолжил: — Но… я вчера так глупо повел себя, да? С этим театром… надо было согласиться, да? А ведь знаешь, она… была так зла и расстроена одновременно. Рон сидел, сгорбившись, будто его палочку сломали во второй раз. Я присела напротив, на краешек журнального столика — мда, мебель в его квартире явно выбиралась по принципу «дешево и сердито». Интересно, что думала об этом Астория. Наверное, предпочитала не обращать внимания. — Ты правда не понял, почему она так разозлилась? — спросила я, наблюдая, как он теребит рукав свитера. Все тот же ужасный оранжевый, подаренный мамой на прошлое Рождество. — Ну… театр, бильярд… — он провел рукой по лицу. — Я думал, ей понравится. Она же обожает бильярд! В прошлый раз сама предложила… — Потому что ты в тот день ныл, что заждался её в «Дырявом котле»! Хотя опаздывать на свидания на пятнадцать минут — да хоть на тридцать! — это нормально для девушки. Особенно для такой девушки, как Астория! В ее кругу это почти что правило хорошего тона, необразованный ты пикси! — Не выдержала я. — А с бильярдом… Она пыталась подстроиться под тебя, Рон. А ты даже не спросил, чего хочет она. Он замер, будто впервые осознав это. Его пальцы сжали подлокотник дивана так, что костяшки побелели. — Я… я не хотел её обидеть. Просто… — он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы. — Она всегда такая… изящная. Как фарфоровая кукла. Боюсь сломать. Голос его дрогнул, и я вдруг поняла: он не просто влюбился в образ. Он боялся его разрушить. Астория, с её аристократическими манерами и хрупкостью, стала для него живым символом всего, чего он никогда не мог достичь по самой своей природе — утонченности, лоска, «правильности». Но в погоне за этим он не заметил, как сам загнал её в роль, из которой ей пришлось бежать — прямо ко мне. — По твоему, все фарфоровые куклы любят бильярд? — насмешливо спросила я. Ответа не последовало. — Ты знаешь, что она неделю училась варить кофе по-магловски — как твоя бывшая девушка, подумать только, кто в своем уме вообще будет об этом упоминать! — и все только ради того, чтобы удивить тебя! — бросила я, снова раскаляясь, вспомнив подсмотренный эпизод из жизни этой сомнительной парочки. — Как ты только додумался так отвечать ей! Гоблинский пот! Проявляй свое остроумие в других вещах, а ещё запомни: если девушка что-то делает для тебя — делает с любовью, старается, заботится, думает о тебе — ты не имеешь права говорить ей ничего, кроме комплиментов, похвалы, восхищения и искреннего выражения своей любви! Даже если это невозможно есть, пить, даже если этот галстук выглядит ужасно — ты просто не можешь сказать правду. Это — правила хорошего тона, залог счастливых отношений, и если наши родители не научили тебя этому — буду учить я. Даже Гарри… всегда соблюдал это правило. Хотя его некому было научить! Просто у него есть мозги! Рон ещё больше стушевался и заметно побледнел. Он явно не задумывался об этом раньше, и теперь его настигало осознание вместе со стыдом. В его глазах мелькнуло что-то, напомнившее мне того мальчишку, что разбил мамин торт на двенадцатилетие и три дня прятался в сарае. По-моему, он ни капли не изменился. Это сравнение заставило меня сбавить обороты. Я порывисто вздохнула. — Почему она мне ничего не говорит? — прошептал он. — Потому что боится разочаровать. Ты сам превратил её в эту… идеальную картинку. Он резко встал, задев вазу с летучими конфетами, которые тут же устроили разноцветный дождь над нашими головами, выпрыгивая из оберток и падая на диван. Видимо, тестировочная продукция из магазина. — Что мне делать, Джин? — в его голосе звучала отчаянная мольба. — Я не могу её потерять. Она… — он замялся, подбирая слова, — она как солнечный зайчик. Даже когда грустит. Я снова вздохнула. Где-то под слоем сарказма и праведного гнева зашевелилось что-то теплое. — Начни с малого. Узнай, какая она на самом деле.

***

Астория встретила меня на кухне, заполненной ароматом чего-то горелого — очевидно, её новый эксперимент. На ней болтался мой старый свитер с вышитой буквой «G» — это показалось мне символичной деталью, ведь только что я наблюдала подобный на моем брате, — а идеальные обычно жемчужные волосы были заделаны в нелепый пучок, собранный махровым полотенцем. Почему-то я подумала, что у нее дома наверняка есть только шелковые. — Я решила освоить твою плиту, — объявила она, улыбаясь и демонстрируя подгоревшие кексы. — Рон говорит, ты делаешь лучшие маффины в Англии. Я скептически приподняла бровь. — Он это сказал? — не смогла удержаться от улыбки. — Знаешь, в детстве я скормила ему кекс с сушёными улитками после того, как он сказал, что я не умею готовить. Он неделю плевался. Наверняка решил больше не провоцировать. Астория рассмеялась — звонко, без прикрытия изысканных манер. И вдруг спросила, глядя на своё творение: — Ты ведь считаешь меня дурой? — Что? — Прихожу к тебе с глупостями про оперу, а сама… — она махнула рукой на кексы, — не могу даже с духовкой справиться. И кофеваркой. Я села напротив, отодвигая тарелку с угольками. В последнее время жизнь, кажется, пытается навязать мне роль утешительницы. — Знаешь, после войны я год не могла зажечь огонь. Даже магический. — признание вырвалось неожиданно даже для меня самой. — Каждый раз, когда пламя вспыхивало, я видела… ну, ты понимаешь. Она кивнула, и в её глазах не было привычного мне страха или жалости — только молчаливое понимание. — А Рон… он до сих пор вздрагивает, когда слышит громкие хлопки. Даже от фейерверков Джорджа. А он вообще хотел убрать их из продажи, но… оставил как память. Мы молча смотрели друг на друга, и в этом молчании рухнула последняя стена. Она первая заговорила: — Я понимаю, что то, что вы пережили — ужасно и это оставило отпечатки на каждом из вас. Возможно, поэтому Рон ищет во мне идеал и островок спокойствия в этом ненадежном мире. Но я хочу быть для него не фарфоровой куклой. Хочу… — она покраснела, — научиться варить тот проклятый кофе. И понять, почему бильярд может быть лучше оперы.

***

Рон прислал Астории огромный букет из 1001 белой розы с билетами в оперу. Она радовалась как ребенок, хотя я не преминула заметить, что такой яркий жест уже переходит в пошлость. Она лишь пожала плечами, улыбаясь. Но в следующий раз они встретились не в театре и не в бильярдной. Астория пригласила Рона посетить парк Гринграсс-холла — места, где прошло ее детство и юношество, сначала в ожидании светских раутов, а потом в побеге от них. Место, где ей знакомо было каждое деревце и где она могла наконец-то быть собой. Она расстелила плед прямо на снегу и достала из сумки термос с ужасным кофе. Рон молча совершил несколько взмахов палочкой, сооружая теплый купол над ними. Астория тем временем вновь залезла в сумку и достала миниатюрный бильярдный шар, протянув его Рону. — Открой! Повертев шар в руке и пару раз обернув над головой в поисках замка, чем вызвал звонкий смех Астории, Рон наконец сумел открыть его. На двух створках шара были картинки, нарисованные самой Асторией: на одной она стояла, улыбаясь, в красивом розово-перламутровом платье на пороге The Main Magical Theatre, а на другой Рон стоял, склонившись над бильярдным столом с кием в руках и готовясь к удару. — Это не просто картинки. Это сквозные зеркала. Мы должны поменяться ими и… будем на связи в любой момент. Чтобы больше не ссориться и уважать интересы друг друга. Она застенчиво улыбнулась. — Астория… Милая, это прекрасно! Прости меня… ещё раз… за все. И не сомневайся, мне очень хочется узнать тебя настоящую. Рон склонился к ней и поцеловал. А я… чуть не разревелась при виде такой нежности. Не поймите неправильно, но я же должна была проследить, чтобы все прошло гладко. Хотя оба меня отговаривали. Однако мало ли… в какую сторону их занесет. Но теперь мне точно пора. Я неспеша пошла к границе трансгрессионного купола Гринграсс-холла, думая о том, чему помогла свершиться за эти несколько дней. Да, возможно, они никогда не станут идеальной парой. Он всё так же будет путать Бизе с Бетховеном, а она — разбивать чашки, пытаясь затем починить их заклинанием. Но в этом несовершенстве было что-то… настоящее. Нет, быть только свахой в двадцать два — это не выход. Поэтому, стоит ли комментировать моё внезапное желание позвонить Гарри? Попробовать вновь. Ведь если даже Астория может быть с Роном, что мешает нам? В конце концов, мы никогда не будем спорить о бильярде и театре, а пойдем на квиддичный матч. А начать, может быть, действительно стоит с чашки кофе. Я-то умею его варить.