Россыпь

За годы, проведенные бок о бок, жизнь щедро рассыпала перед ними ворох разноцветных привычек-стекляшек.  Какие-то из них были бутылочным кабошоном. Две чашки по утрам: большая белая с зеленым травяным чаем и черная, с двойной порцией эспрессо. Ключи от Бентли можно было найти в хрустальной вазочке с монетами, которые Азирафаэль горстями вытаскивал из карманов раз в неделю . Чашка какао всегда оказывалась на столике около кресла, когда ангел устраивался с томиком Троецарствия или «Пригоршней праха» Ивлина Во и с сожалением вспоминал, что забыл приготовить любимый напиток. Беседы с цветами каждый раз, когда Азирафаэль появлялся у Кроули в квартире: он рассказывал им о прочитанных книгах и о том, в каком удивительно красивом мире они живут, нежно гладил тянувшиеся к нему крупные зеленые листы. Лавандовый кондиционер, с которым ангел всегда стирал постельное белье, потому что демону нравился этот запах. Невесомые поцелуи перед уходом. В лоб, если целовал Кроули, или в щеку, если целовал Азирафаэль. Любимое ангелом мыло с миррой и ладаном в ванне Кроули среди батареи пластиковых бутылок гелей и шампуней из рекламы. Были привычки, похожие на кусочки витража. Обеды в Ритц каждую среду за дальним столиком у окна. Походы в Королевский театр один-два раза в месяц. Редкие концерты Queen в исполнении симфонического оркестра — компромисс, к которому они не так давно пришли, потому что Кроули действительно хотел, чтобы ангелу понравилось. Долгие пешие прогулки в Сент-Джеймс парке и наблюдение за утками. Вечера в закрытом магазине, когда в стаканах плескалось высокоградусное. Они оживленно обсуждали прошедшее выступление, парадокс корабля Тесея, божественное предназначение утконосов или ангел просто лениво устраивался в кольце рук Кроули и сцеловывал с губ капли вина. Были моменты, когда Кроули с улицы кричал: «Запрыгивай, ангел!» И Азирафаэль торопливо выгонял всех посетителей, что-то бормоча про срочную инвентаризацию, и закрывал магазин. В такие дни ангел покрепче вцеплялся в ремень безопасности, а демон ставил любимую кассету, и они мчались в Тадфилд, на день рождения Анафемы или ее сына Фергюса, чьим крестным отцом уговорили быть Азирафаэля четыре, а может уже пять лет назад. А были моменты, напоминающие игру радужного цвета в черном опале. Моменты, когда Азирафаэль тянулся к старой кремовой бумаге и углю, чтобы быстрыми штрихами набросать силуэт демона, сидящего в кресле или стоящего напротив окна. Ангел знал, что Кроули бережно хранит эти редкие приступы творчества у себя дома. Раз в год Кроули приходил с большим букетом белых пионов, и к этому моменту ангел почти заканчивал накрывать на стол. Они не ехали в Ритц, а ставили на древнем патефоне Мартина Якоби и лениво покачивались в объятьях друг друга в центре магазина, шепча на ухо друг другу то, что ангел не должен был говорить демону, а демон никогда не должен был бы говорить в принципе. Были моменты, напитанные интимностью и самой чистой близостью, ярче, чем секс, когда Кроули снимал рубашку, оставался в одних пижамных штанах и садился спиной к ангелу, показывая крылья. — Поможешь мне, ангел? — шептал Кроули тихо. И Азирафаэль принимался бережно пальцами касаться жестких крыльев, приглаживая сбившиеся перья и очищая их от редкой грязи: случайных ниток и пятен.

***

  — Что это, дорогой? — задушено шепчет Азирафаэль, притрагиваясь дрожащими пальцами к пепельно-черному крылу. — Я не знаю, ангел, не знаю… — сглатывает демон и слегка покачивает головой. Пепельно-черное оперение разрезает три платиновых мазка. Интересно, прощает ли Она своих детей?