Барышня

"… Мне бы кричать тебе, но не хватает слов,

мне бы тебя искать, но не откроешь дверь…

Как ты была близка. Как далеко теперь…

Время на вкус горчит, ветер играет джаз.

Сколько у нас причин? Сколько причин — для нас?

Воздух во мне дрожит — с сердцем моим един.

Где ты сейчас, скажи? Где мне тебя найти?.."

Кот Басё/Светлана Лаврентьева.

Можно спорить с истиной, как многие делали, и не раз. Белое становилось чёрным, а черное объявляли белым. Или оно становилось таким само в представлении человека. С памятью не поспоришь. Она порой подкидывает такие воспоминания, которые, казалось, давно запрятаны в самые укромные уголки души. Иногда для этого достаточно пустякового повода. Поездка на трамвае один из таких. Мерный стук колёс на стыках рельс… И если закрыть глаза, то можно представить и даже вполне реально ощутить её ладошку в своей руке. Вечно холодную, даже самым жарким летом. Ну а если уж совсем впасть в беспамятство на грани сна и яви, то почувствовать касание горячими, в противовес рукам губами уха и услышать шёпот: «Я люблю тебя, Динечка». Трамвай можно было прождать очень долго и нередко приходилось тащиться через полгорода пешком. Сегодня повезло и его долго ждать не пришлось. Даже нашлось свободное местечко в самом конце вагона. Динка, выдохнув, с удовольствием опустила на него своё ватное тело. Слишком устала сегодня, ноги гудели. Незаметно для себя закрыла глаза, и память тут же услужливо начала рисовать картинки из прошлого. Той другой, не смотря ни на что, счастливой жизни. Динка часто погружалась в эти воспоминания. Иногда специально, а иногда они приходили сами, последние были самыми болючими и почти всегда вызывали слезы. Динка тряхнула головой, прогоняя наваждение, и стала наблюдать из окна трамвая за происходящим на улице. Как здесь было раньше, до кровавых событий трёх революции, она не знала. Дальше Москвы и деревни в Подмосковье, где жили бабка с дедом, она нигде не была. В Санкт-Петербурге и подавно. Сюда попала после того, как Москва стала столицей нового советского государства. Но причина больше была в другом. Не было сил находиться в городе, где каждый уголок парка, каждая улица, каждая ветка черёмухи и сирени, распустившаяся по весне, напоминали о ней. О самой лучшей, единственной и неповторимой. Зачем нужен город, когда в нем нет главного человека? Твоего человека. Сейчас, наблюдая в окно за творившимся на улицах некогда величественного царского города, Динка тяжело вздыхала. Грязь, разруха, останки орудий, броневиков и баррикады из мешков с песком — картина послереволюционного Петербурга. Ах, пардоньте! Петрограда. Именно в трамвае часто вспоминалась прошлогодняя картина, увиденная на одной из улиц. Как назло трамваю тогда пришлось долго стоять, пока вагоновожатый очистит от снега занесенные рельсы, и Динка помнит всё до мельчайших подробностей. Полуразрушенные разорённые дома, проваленная мостовая и павшая лошадь, возле которой копошатся женщины и собаки, делят добычу, каждый норовит отрезать, оторвать кусок мякоти от бедного животного. Упавший человек столько народа вокруг себя не собирает, помочь нечем, а вот лошадь — другое дело. Динка снова мотает головой из стороны в сторону, чтобы развидеть эту страшную картинку. Копается рукой в кармане и, не доставая, разворачивает платок, в котором ломоть хлеба и кусочки колотого сахара, выданные по пайку, как служащей на Советской службе. Хрустит сахаром и буквально по крошке отправляет в рот мякиш невкусного, кислого хлеба. То ли булки и пышки из булошной Филиппова! Эх, когда это было! Иногда кажется, что во сне, или тыщу лет назад. Голова становится тяжелой и абсолютно пустой, лишённой мыслей. Это хорошо, хотя бы иногда от них нужно отдыхать, провалившись в сон. Иначе можно сойти с ума. — Эй, барышня, приехали! Освобождаем транспортное средство! Динка вздрагивает и просыпается от зычного голоса вагоновожатого. Чёрт, опять проспала! Хорошо, что от конечной остановки до её местообитания в маленькой безоконной комнатушке на улице Красной конницы, совсем недалеко. И не важно совсем, что душно, что окошка, даже самого маленького, нет, главное, что это вполне законное Динкино жильё, полученное от домкома в первый же день её устройства на работу дворником. Хорошо хоть так пристроиться получилось. Совершенно одна в незнакомом городе и так свезло. Конечно, очень хотелось бы работать в какой-нибудь булошной или хотя бы хлебопекарне, но там и своих работников хватало, а вот с дворниками было туго. Да и проработала Динка дворником год всего, пока не увидела написанную от руки вывеску на одном из бывших городских особняков — «Детский приют». Помнит, как отчего-то гулко заколотилось сердце, когда она открыла массивную дубовую дверь и зашла внутрь. Хотелось просто хоть одним глазком глянуть, как поживали князья-дворяне, но от былой роскоши мало что осталось. Паркет растащили еще в лютую зиму восемнадцатого, надо было хоть как-то обогревать детишек, которые попали в это заведение совсем не от хорошей жизни. Пока Динка разговаривала с заведующим приюта, её обступили дети разных возрастов, по большей части малыши, дёргали за руки, юбку и галдели, перебивая друг друга: «Тётя, вы за мной? Тётя, вы за мной?» Целый месяц в Динкиных ушах стоял этот гул детских голосов. Так и осталась Динка в приюте. До воспитателя образования не хватило, а вот нянькой — пожалуйста! Рук не хватало, чтобы всех обиходить, накормить, одеть, уложить спать. Да что говорить! Всего не хватало — еды, одежды, постельного белья. Зимой на прогулку приходилось выводить малышей по очереди, потому что одна пара обуви была на трёх человек. С едой стало полегче через год, когда Динка, с разрешения заведующего, на довольно большой территории, прилегающей к дому, разбила огород. Сроду ничего не сажавшая, она рьяно принялась за дело и осенью получила приличный урожай лука, моркови, чеснока, картошки и капусты. Динка часто оставалась в приюте допоздна, дома всё равно, кроме старушки-соседки никто не ждал. Вот и сейчас она ждала Динку. — Здравствуйте, Варвара Петровна! — Динка заглянула на кухню. — Здравствуйте, Диночка! Что ж вы всухомятку хлеб жуете, давайте чайку! Только вскипел, Настасья липы принесла, я заварила, — Варвара Петровна привычно засуетилась, разжигая примус. Маленькая, сморщенная старушка, но с осанкой королевы, двигалась довольно шустро и, поставив чайник кипятиться, уже доставала из массивного буфета две чашки и блюдца. — У меня пара пряников есть, в буфете нашла. Видать спрятала сама от себя, да позабыла. Медленная я стала и забывчивая. Неделю прибиралась в комнате. — Варвара Петровна, ну, что вы не попросили-то, я б и окошки помыла, и паркет бы надраила вам, как положено, — Динка зачерпнула воды из ведра, умыла лицо, разморенное от жары и сна, и уселась за стол напротив старушки. — Варвара Петровна, а можно я спрошу? — Спрашивайте, конечно, Диночка, мне приятно будет с вами поболтать, — старушка поправила волосы, собранные в аккуратный пучок, кружевной белоснежный воротничок, украшавший строгое платье, разгладила на рукавах только ей видимые складочки, приосанилась и приготовилась слушать Динкин вопрос. — А, правда, что до революции весь этот дом вам принадлежал? — Да, Диночка, нашей семье. Мы занимали первый этаж, а дальше шли меблированные комнаты, которые мы сдавали в наем. — А как же… — Национализировали, провели уплотнение, другие дома отобрали вовсе. Ну а мне вот две комнаты оставили и на том спасибо, на что мне одной хоромы? — А родных у вас совсем никого не осталось? — Нет, одна я. Кто-то после революции в Европу уехал, ну это двоюродные, родителей давно уже нет в мире живых. Сын с внуком ещё в четырнадцатом погибли, почти в первые дни войны, а невестка в восемнадцатом от испанки умерла, царствие им небесное. Так что одна я, как перст, осталась. А твои родные? — У меня тоже никого не осталось. Родители давно умерли, тётка три года назад померла и бабушка с дедом вскорости вслед за ней, тоже испанка, будь она неладна. Так что я тоже одна одинёшенька. — Вам бы замуж, Диночка, детишек нарожать. Много детишек! Так славно, когда в доме звучит детский смех, пахнет яблоками, пирогами. Ой, что-то я совсем заговорилась, вы берите, прянички, Диночка, берите. — Скажите тоже, Варвара Петровна, замуж! Глупости всё это! Это раньше женщина за мужем жила, а сейчас время другое. Сейчас женщина сама себя прокормить сможет. А детишек у меня в приюте целая сотня. И всем ласки и тепла хочется, только успевай поворачиваться! Ничего не хватает! Ни обуви, ни одежды. Зато с приборов господ Нарышкиных едим! — Диночка, разве же дело в том, что прокормиться женщина не сможет? — старушка удивлённо посмотрела на девушку. Входная дверь в квартиру громко хлопнула и в кухню вбежала розовощекая круглолицая девица лет семнадцати. — Дело, Динечка, не в том, чтобы женщине выжить одной, дело в любви. — Опять вы о своём, Варвара Петровна! Всё о любви. Вам, простите, о вечном уже думать надобно, а вы заладили — любовь, любовь. Любовь — это естесственные физиологические потребности, и удовлетворять их нужно по потребностям, без всяких обязательств и женитьб ваших! Вы слыхали что-нибудь о теории «стакана воды»? — девушка не без удовольствия проговорила явно заученные слова. — Зиночка, да Бог с вами! Разве ж можно так! Только глупые люди могли такое придумать, — Варвара Петровна в возмущении всплеснула руками. — И вовсе не глупые, а умнейшая женщина Александра Колонтай! — Зиночка фыркнула и что-то бубня себе под нос, удалилась в свою комнату. — Вот говорят, что можно полюбить с первого взгляда. Вы верите в это, Варвара Петровна? — Динка совершенно не обратила никакого внимания на слова Зиночки, даже будто бы вовсе их не слышала, спокойно продолжая так бесцеремонно прерванную беседу. — Можно и с первого, и со второго, а можно прожить много лет и только тогда понять, что любишь человека. По-разному в жизни бывает! Заговорила я вас сегодня, идите, отдыхайте. Не слушайте старуху, поступайте, как знаете, вы умная девушка, — Варвара Петровна убрала со стола чашки, чайник, вытерла насухо столешницу. Динка всё не уходила, явно что-то хотела сказать, но раздумывала, стоит ли. — А мне кажется, что это абсолютная чепуха, любовь с первого взгляда. Можно другое… Знаете… Можно потерять себя. Вот скажем, ты жил, маленький ещё совсем человек, дышал, занимался своими делами, и вдруг тебя будто схватили за руку. Стой и смотри. А всё остальное не важно. Понимаете, в тот момент всё остальное становится неважным или совсем перестаёт существовать. И я стояла и смотрела. На неё…