Барышня

«Мне не надо спать с тобой, чтобы сниться,

мне не надо греть тебя, чтоб растаять,

мы уже не сможем освободиться — ждем,

а вдруг когда-нибудь перестанет,

вдруг отпустит, сделает, как обычно…»

Светлана Лаврентьева/ Кот Басё

Однажды время для Динки перестало делиться на три части. Такое понятие, как будущее, из него исчезло. Осталось прошлое и настоящее. Прошлого много, оно занимает огромную страницу жизни. Целых семь лет. Оно полновесно, многогранно и наполнено множеством счастливых событий. Настоящего меньше — всего четыре года. Оно тускло и уныло. А ещё голо, потому что не одето в воспоминания, чувства, запахи и вкусы. Динка закрывает глаза и представляет. Волосы мягкие, шелковистые, которые можно часами гладить, перебирать, пропуская пряди между пальцами. Они тоже воспоминания. Только и остаётся вспоминать, грезить во сне. Будущего же нет вовсе. Не видится оно Динке. Вот если бы раньше её спросили о будущем! Она бы мечтательно заулыбалась, сощурила глаза и хитро ответила: «Будущее оно будет такое… просто замечательное!» И больше не сказала бы не словечка, боясь сглазить. Часто перед сном Динка разговаривает. Тихо, шепотом, чтобы никто из соседей не услышал. «Если ты спросишь, как я живу без тебя, то я просто не знаю. Я вроде бы живу, дышу и даже иногда улыбаюсь. И в тоже время, разве это жизнь? Я механическая кукла, заведённая на определенное время. Но однажды завод кончится. Потому что без тебя его не хватит надолго. Я не могу без тебя, не могу. Пустые дни, пустая жизнь, которую я проживаю как-нибудь. Почему всё так случилось??? Почему, однажды дав мне тебя, показав, что такое любовь, он тебя отобрал??? Господи, прости меня, неблагодарную! Я очень тебя прошу, верни мне её! Разве ты не видишь, что я пропадаю?!» Динка начинает плакать, потом потихоньку успокаивается, вытирает краем рубашки мокрые от слёз глаза и щёки и, наконец, забывается беспокойным сном. Один и тот же сон преследует Динку уже несколько лет. И так же, как в жизни, она не успевает. Только во сне всё происходит в её, Динкином, присутствии. От этого во сто крат страшнее. Яркое пламя, вопли людей, мечущихся в окнах, пытающихся спастись от страшного пожара, и крик Светы: «Динечка!» Динка каждый раз просыпается в холодном поту, мокрая рубаха, закрученная вокруг тела, сковывает движения. Динка тянет за край, пытаясь выпутаться из этого кокона, раздаётся треск, и кусок стираной-перестиранной рубахи остаётся в руках. Потом Динка идёт на кухню, черпает холодной воды из ведра, выпивает залпом целую кружку. Вторая — чтобы умыться. Смыть, смахнуть весь ужас, который она снова и снова переживает во сне. До утра ворочается — не уснуть теперь, но под утро забывается и снова видит Свету, красивую, смеющуюся, примеряющую венок из ромашек. — Я красивая, Динечка? — Самая что ни на есть! — Динка трётся своим носом о Светин, потом целует его. — Ты меня любишь? — об этом Света спрашивает всегда тихим голосом, будто стесняясь и любви, и вопроса. — Сильно-сильно, — Динка стискивает Свету в объятьях, словно хочет показать, насколько сильно. Света пищит, но не отталкивает. — Все косточки сейчас сломаешь мне. И хохочет, запрокидывая назад голову, обнажая шею, подставляя ее под Динкины поцелуи. Из сна не хочется уходить, но часы за стенкой в комнате Варвары Петровны бьют шесть раз, и Динке приходится силой вытаскивать себя из-под одеяла. Шлёпает на кухню, ойкает, беспрестанно спросонья задевая все попадающиеся на пути углы. — Диночка, чайник закипел, умывайтесь, а я как раз налью вам чай, — Варвара Петровна привычно хлопочет на кухне. — Вы меня сегодня рано не ждите, у меня вечером курсы учительские, — Динка размачивает в чае сухарик и аккуратно отправляет его в рот. Вот и весь завтрак. Хорошо, если в приюте хоть ложка каши перепадёт. Повар, если бывает такая возможность, всегда оставляет Динке что-нибудь «на зубок». Жалеет эту тощую девчонку. Да только возможности такие очень редки. Провизии катастрофически не хватает. Дети, да и персонал, всё время полуголодные. — Варвара Петровна, а вы заметили, сколько в городе развелось нищих? — спрашивает Динка, посасывая сухарик. — Заметила, Диночка. И эти нищие совсем не похожи на прежних нищих. На Литейном, около Невского, на ступеньках подъезда долгое время сидела молодая красивая женщина в черном, с вытянутыми руками и глазами, устремленными вдаль с таким безнадежным ужасом, что, когда ей бросали деньги и ветер их уносил, она и тогда не шевелилась. Давно уже нет её там. — Вчера на Невском около Думы вижу, стоит высокий господин, низко опустив голову, наверное, чтобы лица не было видно, а рука протянута с форменной фуражкой. У бывшего Гостиного Двора стоит, просит милостыню старик священник, — грустно добавляет Динка. — А еще есть собаки нищие, слыхали про таких? Которые служат при проходе публики. Был такой случай в городской лавке при раздаче хлеба: пришла собака просить милостыню и нищий. Так обрезки давали больше собаке, а не нищему, так как он получает такой же паек, как и все, а собака — ничего. Он от зависти обозлился и собрался поколотить собаку, но та бросилась на него, и они сцепились. Приказчики дураки веселились, но на другой день собака была уже одна в лавке, а нищего не было, — вступает в разговор, заходя на кухню, Зинаида. — Всем тяжело, а животным тяжельче всех. Люди работают, пайки получают, для сирот вона приюты, а эти так и маются никому не нужные. Женщины тяжело вздохнули, но продолжать тему разговора не стали, что говорить, и так понятно, что всем трудно. — Нравится тебе, Дина, с детками работать? — Варвара Петровна первая нарушает молчание, переводя разговор в другое русло. — Очень нравится! Жалко их всех, мочи нет! — Ты прости уж любопытную старуху, — Варвара Петровна мнется, поглядывает в коридор, смотрит, не возвращается ли Зина, да и не знает, как продолжить, чтоб не спугнуть и не обидеть Динку, — а вот девушка, про которую ты вчера обмолвилась, она где? Динка хлопает глазами, думая, что ответить. Правду или сказать, что всё вчера придумала, но отчего-то раскрывается перед Варварой Петровной. — Мы потерялись четыре года назад, в Москве ещё тогда жили. Я в хлебной лавке работала, с тётей жила, а она с мамой недалеко, на соседней улице. У меня работы много было, три дня к ним не ходила, а когда смогла вырваться, прибежала, а на месте дома пепелище. Я к тётке ихней побежала, дом открыт, погром. Внутри всё поломано, раскидано, изгажено. Побежала дальше по улице поспрашивать, кто что видел. Пьяные матросы тогда разгулялась в городе, жгли, убивали, мародёрствовали. Так и не нашла я никого. Ходил слух, что тогда многих из бывших посадили в вагоны и увезли незнамо куда. Не знаю, живы ли они. А я со временем вот в Петроград перебралась. Тяжело мне в Москве оставаться было. Её Светой звали, — затем Динка испуганно поправляет саму себя, — зовут, Варвара Петровна. — Хорошее имя, светлое. Динка заметно загрустила и смахнула с ресниц набежавшие слезы. — Пойду я, пора мне на работу. — Иди, детка, иди. Что-то мы сегодня с самого утра об одном, о грустном. Ты заходи ко мне, Диночка, вдруг когда поговорить захочешь. Я ночами плохо сплю, бессонница замучила. Уж и на покой пора давно, да вот всё никак. К родным своим хочу, томко одной. — И мне томко, Варвара Петровна. Во дворе Динку встретила дворничиха Маруся, румяная дородная девушка, такая, про которых говорят "кровь с молоком". Она приехала в Петроград как раз накануне увольнения Динки из дворников и, повидав родню, решила остаться, когда рабочее место освободилось. — Диночка, представляете, Новгородцевы уезжают! Павла Ивановича в Москву переводят. Бегите скорее в домком, просите их комнату, хватит вам уже в чулане ютиться. Если понадобится, справку в приюте возьмите, что работаете там и что на хорошем счету. — Неудобно как-то, Маруся. — Всё удобно! Хотите, я с вами схожу? Динка смутилась ещё больше. — Да что я, маленькая, что ли? Сама не могу? Не нужно! Будете себя ещё утруждать! Я сама. Вот только храбрости наберусь. — Вы особо-то не затягивайте, люди знаете, какие ушлые, сразу как прознают, так лакомый кусок и оттяпают. Приют, как всегда, встретил суматохой, криками директора, раздающего распоряжения, плачем вновь прибывших детей и ворчанием завхоза. — Кулаченко, миленькая, как хорошо, что ты сегодня пораньше. Давай включайся в работу. Видишь, бедлам какой у нас тута с самого утра. — Откуда столько новеньких, Анна Сергеевна? — В Выборге приют сгорел, вот их и перераспределили. Дети буржуев. Родителей-то ихних, говорят, того… к стенке, а этих, значит, на перевоспитание. Советская власть, стало быть, будет из них пролетариев делать, чтоб, так сказать, стали достойными членами нового общества советских людей. — Понятно, — кивнула Динка. — Калёным железом, значит, до основания, а затем, мы наш, мы новый мир построим? — Ты потише языком-то мели, а то ишь, разговорилась, — прикрикнула завхозиха. — Иди, вона, лучше вещи забирай, переодевай их, если совсем оборванные или грязные. Мой, Настя воды нагрела уже, и по комнатам распределяй. — И головы, головы проверяй обязательно! Ещё вшей нам тута не хватало! — эти слова она уже крикнула в спину уходящей Динки. Они стояли особняком от других детей, сбившихся в кучку, и жались друг к дружке. Одинаково коротко стриженные беленькие, маленькие и ужасно худые. Динка даже сначала не поняла, что это мальчик и девочка, думала, что девочки-сестренки, только спросив имена, поняла, что брат и сестра. Они даже не плакали, смотрели серьёзно и грустно. На все вопросы отвечала девочка. А вопросы из Динки сыпались один за другим. Откуда, где родители, как зовут, сколько лет. Марта отвечала не торопясь, по порядку, скупо, без всяких подробностей. Из Выборга, раньше в Москве жили, родители умерли, родственников нет. — Понятно, — протянула Динка и кивнула головой. Взяла с собой чистые вещи, сначала отвела детей в помывочную, переодела и проводила в комнату. Специально выбрала самую лучшую, светлую и не сильно обшарпанную. Показала детям их кровати, потрепала по светлым макушкам и направилась к двери. — А ты еще к нам придёшь? — почему-то шепотом спросила Марта. — Когда обед будет, приду за вами, чтоб в столовую проводить. А распорядок дня воспитатели расскажут. Туалет налево по коридору, раздельный для девочек и мальчиков. Ясно? — и когда дети кивнули, Динка вышла в коридор, чтобы заняться другими детьми. Заглянуть к близнецам в этот день так больше и не получилось. Загрузили работой — отнеси, принеси, помой, встреть, проводи. К вечеру Динка уже и себя не помнила. Еле-еле плелась домой на негнущийся гудящих ногах. Комнату Новгородцевых Динке действительно отдали без малейших проволочек. Наконец-то в её комнате по утрам будет солнышко, и день будет отличаться от вечера и ночи. Переехала она туда в тот же день, да и что за переезд из одного конца коридора в другой. Вещей особо не было, тем более прежние хозяева оставили почти всю мебель, не тащить же её с собою в Москву. Одежду только перенесла, подушку с одеялом, да куклу, драгоценную память о прошлом. Новоселье отмечали на другой день на кухне, собрались все соседи. По сложившейся традиции каждый принес что-то из продуктов, так и накрыли нехитрый стол. Откуда-то, как из сказки, появилась коробочка Монпансье, и Динка бессовестно спрятала её в карман, решив, что завтра отдаст её близнецам (Вот обрадуются! А на столе и без этих леденцов не убудет). Посидели, посетовали на голодное житье, поздравили Динку и разошлись по своим комнатам. На утро всем рано вставать, у всех работа. А Варвара Петровна ещё подарила Динке расшитую шелком белоснежную наволочку. — Возьми, детка, это я сама вышивала, давно уже, в прошлой жизни. Для меня слишком красивая, а тебе пригодится. А ночью Динка за стенкой отчётливо услышала плач, даже не сам плач, а тщательно заглушаемые подушкой или одеялом всхлипы. Она тихонько поскреблась в стенку, всхлипы затихли, наступила тишина, и Динка сама не заметила, как уснула.