синаптический сбой

Санеми был не просто зол — его ярость кипела, бурлила в венах, сотрясала кости, раздирала изнутри, подобно урагану, жаждущему вырваться наружу и смести всё на своём пути. От его взгляда — тяжёлого, наполненного глухой, грызущей злобой — невольно отводили глаза даже самые закалённые сотрудники. А те, кому не повезло оказаться у него на пути, поспешно отходили в сторону, боясь попасть под удар. Дверь распахнулась с грохотом — будто ударила буря. В помещении, на миг притихшем от этого взрыва энергии, взгляд Санеми мгновенно выцепил нужные фигуры. Тенген и Обанай — а рядом с ними группа переодетых агентов, наряженных под женщин: юбки, размазанный по скулам грим, исказивший черты, губы, сжатые в напряжённые линии. И среди них — Генья. Внутри Санеми мгновенно вспыхнуло что-то беспощадное. Остальные? Да похуй. Ему было глубоко плевать, кто что нацепил и зачем здесь стоит. Но его брат? В этом балагане? В юбке, с размазанным макияжем, с потёкшими тенями, с тонкой полоской ткани, туго затянутой у шеи — он выглядел так, будто его вытащили не с полевого задания, а из какого-то грязного ночного клуба. Санеми сделал шаг. Второй. В следующее мгновение он уже вцепился в шиворот Тенгена, рывком притянув того к себе. Тот едва успел сглотнуть, чувствуя, что шутки сейчас точно неуместны. Обанай даже не дёрнулся — наоборот, чуть отступил в сторону, прекрасно зная: спорить с Санеми в таком состоянии — безумие.       — Какого хуя, — его голос был не просто низким — он вибрировал от сдерживаемой ярости, заставляя воздух в помещении густеть, — Нахуя ты заставил моего младшего брата устраивать этот цирк с переодеванием? Он не сказал это — он выплюнул слова, срываясь почти на крик. От него даже Иноске невольно сжал кулаки, а Зеницу тихо выругался, стараясь не смотреть в его сторону. Генья пошатнулся, словно собирался что-то сказать, но взгляд Санеми метнулся к нему так стремительно, что воздух между ними на мгновение сгустился до вязкости.       — Ты в своём уме? — теперь голос стал ниже, опаснее. Наполненный тяжёлым, необратимым намерением. Даже Тенген, который никогда ничего не воспринимал всерьёз, медленно поднял руки в примирительном жесте. Несмотря на железную хватку Санеми — ухитрился ухмыльнуться: дерзко, нагло, с тем самым фирменным самодовольством, что обычно доводило окружающих до белого каления, особенно этого блондина. Его голос прозвучал спокойно, как будто происходящее не стоило ни его, ни чужих нервов:       — Ну вообще-то, с заданием мы справились блестяще. Генья — молодец, отлично вошёл в роль. Так что… какие проблемы, а, Шинадзугава? Санеми не шелохнулся. Только пальцы сжались крепче, и Тенген ощутил, как натянулась ткань — ещё немного, и она треснет. Челюсть Санеми свело, скулы заострились, а взгляд — сокрушительный, холодный, прожигающий — вонзился в младшего брата. Генья не смотрел на него. Не поднимал головы, не оправдывался. Ни одного движения, которое могло бы спровоцировать бурю. Сутулые плечи, напряжённая шея, губы, сжатые в тонкую белую линию. Он чувствовал на себе этот взгляд — и пытался не реагировать.       — Санеми-сан! — вдруг раздался голос Танджиро, и он шагнул вперёд, разрезая тягостную тишину. В его голосе звучало искреннее беспокойство. — Всё хорошо, правда! Генью никто не трогал, никто не заставлял! Он сам согласился! Мы все понимали, на что шли, и… Санеми глубоко вдохнул, давая себе время осмыслить услышанное, и медленно повернул голову к Танджиро. Тот осёкся, но — несмотря на страх — не отступил. Он всегда был таким — несгибаемым, с этой своей идиотской решимостью защищать всех подряд.       — Никто, блять, не трогал? — процедил Санеми, склоняя голову набок, будто изучая нечто крайне любопытное. — Никто не заставлял? Мне теперь радоваться, что мой младший брат вернулся не выебанным где-то в подворотне? Танджиро неловко кивнул, но облегчения старшему это не принесло. Наоборот — воздух в комнате стал ещё плотнее. Как перед разрядом молнии, когда тишина перед бурей кажется вечностью. Генья сжал кулаки, так и не подняв взгляда. Его дыхание было ровным, но плечи дёрнулись едва заметно. Он ждал. Санеми — тоже. Но ждал уже не слов, а расплаты. Старший не сказал ни слова. Только стиснул зубы, развернулся и неожиданно спокойно шагнул к двери, уже зная, что брат всё равно пойдёт за ним, несмотря ни на какие протесты. Вслед ему посыпались реплики — не громкие, но ощутимые.       — Эй, Шинадзугава, ты куда? — крикнул Тенген. Танджиро, чуть замедлив шаг, явно пытаясь подобрать слова, пробормотал что-то непонятное — полное недовольства и тревоги, но всё это было тщетной попыткой. Санеми уже не обращал внимания на этих двоих. В их лицах он давно не ждал ничего стоящего. Тем временем Незуко и Зеницу, стоявшие немного в стороне, переглянулись. Вслух говорить они не осмеливались, но шёпотом — вполне.       — Ты как думаешь? Он ведь реально с ума сходит от такого, — Зеницу потёр затылок. — А если он такими темпами Генью того… прикончит?       — Нет. Он его любит и заботится! Просто… своеобразно, — с лёгкой улыбкой ответила девушка.

***

Санеми не обернулся ни разу. Ни тогда, когда за его спиной раздались размеренные шаги, ни когда разносившееся за плечами глухое шептание рассыпалось на слова, ни когда кто-то позади окликнул его — тихо, будто боясь разрушить хрупкую тишину между ними. Он просто шёл — упрямо, прямолинейно, точно, как выстрел. Его шаги отдавались по асфальту твёрдым, несомненным ритмом, не терпящим колебаний и не оставляющим ни капли сомнений: он не остановится. Санеми… не мог позволить себе обернуться. Потому что там, позади, шёл не просто Генья — не младший брат, не его кровь и плоть, а нечто иное: искажённое чужой инициативой, чужой волей, чужими решениями, принятыми без его участия. Сейчас он был не братом — а образом из чужого спектакля, не им написанного. Он искренне старался не вспоминать, не воспроизводить в памяти этот кадр: короткая юбка, смятая ткань, оголённые бёдра, размазанный макияж, слишком яркий для его черт... И глаза — глаза, в которых было либо слишком много покорности, либо то самое непокорство, от которого у Санеми перехватывало дыхание. Не сейчас. Не об этом. Не так. Он — старший брат. А значит, обязан. Обязан научить. Отчитать. Поставить на колени… то есть, на место. Остановить (от чего?) — пока не поздно. Позади шаги стали ближе. И вот — робкое прикосновение к его руке. Лёгкое, почти невесомое. Пальцы коснулись его запястья, будто спрашивая: «Можно?» — и тут же отпрянули, потому что ответа не последовало. Санеми шёл дальше, как будто даже не почувствовал.       — Неми-нии, — младший пробормотал это едва слышно, и голос его срывался, тянулся, упрямо цеплялся за воздух. — Я… прости. Я думал, что…я не знал, что ты будешь против. Он сбивался, путаясь в словах, в мыслях, в вине, которую сам себе назначил. Генья не знал, что сказать, но говорил — потому что невыносимо было идти в этой тишине, в этом отчуждении, словно между ними опять выросла непреодолимая стена. Но Санеми молчал. Он просто шагал к их дому — тот маячил впереди, на расстоянии вытянутой руки, освещённый тусклым уличным светом. Он был рядом, слишком близко, но сейчас казался другим миром. Сперва он войдёт и закроет дверь. Вот только тогда — только тогда — позволит себе заговорить с младшим. Но не раньше. Санеми распахнул дверь так, что она ударилась о стену с оглушительным грохотом — даже дом, знавший силу его характера, не был готов к той ярости, что в нём бушевала. Он вошёл первым, не сбавляя шага, не бросая взгляда через плечо, и лишь когда воздух остыл, осел в груди свинцовым грузом, резко развернулся и тяжело опустился на диван — словно весь мир рухнул ему на плечи. Тишина. Лишь дыхание — его собственное: резкое, хриплое, отрывистое. Да скрип половиц — под нерешительными шагами позади.       — Закрой дверь, — голос прозвучал низко, с нажимом, срываясь на рычание. Щелчок замка, потом — тишина. И шаги. Осторожные, потому что Генья проверял, не сорвётся ли его озлобленный брат с места.       — Ты хоть понимаешь, во что ты, блять, влез? — старший поднял голову, и взгляд его впился в брата, как лезвие. Он смотрел снизу вверх, но от этого взгляд не становился менее опасным, менее прицельным. — В чём ты вообще был, Генья? Это... это даже не форма нахуй. Кого ты изображал? Куклу? Потаскуху?! Генья переминался с ноги на ногу, сжав кулаки до побелевших костяшек. Он не знал, куда девать взгляд, но всё равно медленно подошёл ближе — точно выполняя приказ, которого не было, но который читался в каждом движении старшего брата.       — Так было нужно, — голос его дрогнул, но он заставил себя смотреть в глаза Санеми, — Я… знал, на что иду. Мы всё просчитали. Никто не тронул меня.       — Просчитали? — Санеми хрипло усмехнулся, наклоняя голову набок. — Ты?! Ты, мать твою, даже не думал! А если бы один из этих ублюдков решил, что можно… — он резко замолчал, губы сжались в тонкую белую линию. — Это был не план. Это была твоя глупость. Генья опустил голову. Его пальцы подрагивали.       — Я справился. Это всё, что важно.       — Нет, — отрезал Санеми, рывком подавшись вперёд. Локти на коленях, кулаки сжаты. — Важно, что ты позволил себе быть дофига уязвимым. Ты — мой младший брат. Мой. Какого вообще хуя ты будешь плясать в юбке перед мужиками? Старший говорил с нажимом, с отчаянием, с болью, что сквозила в каждом слове, но не получала выхода. Его взгляд был жесток, но под ним дрожало то, что не выговаривалось — страх, ярость, бессилие.       — Подойди ближе. Генья вздрогнул, но подчинился. Осторожно шагнул вперёд, остановившись прямо перед диваном — в полушаге, настолько близко, что мог бы дотянуться до брата, наклонись чуть вперёд. Санеми поднял на него глаза — снизу вверх. Взгляд по-прежнему жёсткий, колючий, но уже не раскалённый, а ледяной, тяжёлый от слов, которые он не мог сказать.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Генья поднял глаза — и на мгновение между ними повисло напряжение. Санеми не отводил взгляда — не моргал, не дышал в полную силу, будто боялся: стоит позволить себе хоть крупицу слабости — и всё развалится к чертям. Его младший брат стоял перед ним — растерянный, с виноватым взглядом, с дрожью в пальцах, с комом в горле, который он, казалось, уже не мог проглотить. Но Санеми всё ещё кипел внутри — медленно, ядовито, без выхода. И вдруг — для самого себя неожиданно — он протянул руку и резко, без предупреждения, сжал пальцами обнажённое бедро Геньи, оставив на коже яркий отпечаток напряжения и власти. Потянул ближе, почти рывком, и Генья, срываясь на дыхании, не удержался — выдохнул резко, нервно, как от удара.       — Неужели ты даже не понимаешь, насколько это всё было тупо? — хрипло прошептал Санеми, не поднимая головы. Он не отпускал, наоборот — сжимал бедро сильнее, пытаясь доказать что-то не только ему, но и себе. — Ты идёшь туда, где я не могу быть рядом. И даже не боишься. Младший дрогнул и попытался что-то сказать, но голос предал его. Вместо слов — неуверенное движение, инстинктивное, как попытка найти опору: его ладонь легла на плечо Санеми. Неосознанно. Почти прося прощения. Санеми вскинул голову. Взгляд — тяжёлый, болезненно ясный. В следующий миг он перехватил руку Геньи, закинул обе ладони себе на плечи — требовательно, жёстко, но не грубо. Притянул младшего к себе всем телом, прижимаясь, срывая все барьеры напрочь. И обнял. Сначала одной рукой, а потом и второй. Крепко, будто хотел вобрать в себя, слиться, раствориться. Лицо уткнулось в открытый живот Геньи, горячее дыхание расползалось по коже, а губы касались ткани. Он вдыхал запах — не краски, не пудры, не всего этого чужого, а настоящий, родной. Тот, что успокаивал лучше любых слов.       — Никогда больше так не делай, — выдохнул старший тихо, почти беззвучно. — Я не переживу этого второй раз, понял? Никаких выкрутасов в таком ебучем наряде перед другими мужиками. Генья не ответил. Он лишь опустил голову, крепче сжав плечи брата, наконец осознавая: всё это — не про злобу и не про гнев, а про страх потерять. И про ту редкую уязвимость, которую Санеми позволял себе только перед ним.       — Да, нии-сан. Рука старшего неторопливо скользнула под лёгкую ткань короткой юбки, ловко пробираясь в запретную близость, пока Генья, внезапно залившись румянцем, что-то невнятно пробормотал, не в силах выдать ни твёрдого «нет», ни осмысленного согласия. Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра — медленно, с очевидной уверенностью, оставляя за собой горячий след. Движения становились настойчивей: хватка крепче, прикосновения грубее, кожа под ними едва не трепетала. Младший сорвался на прерывистое:       — Подожди, я… Но слова растворились в воздухе, оставшись ничем, когда Санеми опустил ладонь ниже, накрыл её всей плотностью своего намерения, и резко, но точно подхватил младшего за бёдра, усаживая его на свои колени. Всё происходило в один плавный рывок, как будто именно там — на Санеми — было истинное место Геньи. Лицо старшего нависло над Геньей так близко, что горячее дыхание обожгло щёку — как ласковое прикосновение огня. Младший уже замер, заворожённый, инстинктивно приоткрыв губы в предвкушении поцелуя, которого, казалось, жаждала сама атмосфера вокруг. Но Санеми нарочно не коснулся. Вместо этого склонился ниже, обдавая ухо брата хриплым выдохом, в котором таилось с трудом сдерживаемое раздражение, и прошептал — нарочито медленно, растягивая каждое слово, проведя ими по коже:       — Ты же знаешь, что я не целую тех, кто выебывается. Ты меня ослушался, Генья. И нарушил самое главное наше правило. Его руки вновь скользнули под юбку — с вызывающей медлительностью, исследуя каждый дюйм обнажённой кожи, словно хотели убедиться: ослушание было не случайностью, а осознанным выбором. Пальцы вдруг замерли. Он ощутил то, чего не ожидал: ни преграды, ни нити ткани, ни намека на белье… только открытая, тёплая кожа… Охуенно! Его младший брат пошел на задание без трусов. Санеми приподнял бровь, и в его взгляде, скользнувшем по лицу младшего, вспыхнуло нечто между изумлением и раздражённым подозрением. Генья, точно уличённый в чём-то запретном, снова покраснел, опустил взгляд и едва слышно, почти извиняясь, пробормотал:       — Это… всё было не так, неми-нии! Правда! Мне нужно было так сделать… На лице старшего проступила резкая тень — как внезапный порыв ветра, срывающий последние листья с дерева. Он зло прищурился, и голос его, глухой и тяжёлый, прорезал воздух:       — Кому это, блять, ещё нужно? Тем ублюдкам? Генья закусил губу и замер, будто слова застряли где-то в горле, отказываясь быть произнесёнными. И этого хватило. Брат не стал ждать ответа. Он резко притянул младшего к себе ещё ближе, будто хотел вжать его в себя, растворить в ярости, в требовательной обиде, в болезненной непроговорённости. Хотя казалось, ближе уже некуда — он всё равно притянул. Потому что иначе — никак.       — В тумбочке справа смазка, подай мне её, — как можно спокойнее выдал старший, — Если ты ещё и чист внутри, я разнесу к хуям тех тварей.       — Я чист...но это не относится к заданию, правда, — тихо, но уверенно ответил Генья, — Я хотел потом к тебе… домой.       — Ты меня провоцируешь сейчас? Как мне успокоиться, если ты, растянутый и без трусов, провел не один час в окружении тех мудаков? Генья не ответил сразу. Лишь крепче сжал плечи брата. Он ощущал, как грудная клетка Санеми ходит вверх-вниз в тяжёлых, рваных вдохах; как всё его тело дрожит — не от холода, а от напряжения, от желания вырвать из себя этот страх, эту злость и даже не дать ему имени.       — Неми-нии, — прошептал младший почти беззвучно, прерывисто, будто каждое слово рвалось из горла, как признание, от которого нет пути назад. — Пожалуйста… не ревнуй. Я… я принадлежу тебе. Только тебе. Ты же знаешь, что я бы не стал. Его голос был хриплым и искренним, — не требующим доказательств, не выстроенным из красивых формул, а рождённым из самой сути. Он прижался ближе, обвивая шею старшего брата руками и поднял лицо.       — Пожалуйста, — прошептал Генья, почти касаясь губами кожи. — М-можешь проверить, меня правда никто не трогал. И тогда — в этом едва зримом пространстве между дыханием и прикосновением — младший коснулся губами его скулы. Осторожно, как впервые. Затем — щеки, подбородка, линии челюсти. Каждая из них вспыхивала под его поцелуями, будто он хотел выжечь на этой коже своё присутствие, оставить след, вечный и неоспоримый. Он не торопился и не стремился к страсти — только к принадлежности, к подтверждению, к чуть ли священной, невыразимой связи между ними, неподвластной ни времени, ни чужим взглядам, ни запретам. Санеми не шелохнулся, только вцепился в его бока сильнее. А Генья всё целовал — подбородок, адамово яблоко, лицо, такое родное, напряжённое, стиснутое в привычной суровости, — вытягивая из него всю боль, всю обиду, всю ревность. Его руки дрожали на шее брата, но не отпускали. И Генья прижимался всем телом — с отчаянной, почти молитвенной жаждой быть рядом, быть принятым, быть услышанным.       — Не сердись на меня, — выдохнул младший, касаясь лбом лба. — Пожалуйста… Я уже не маленький, чтобы ты так переживал.       — Тогда больше не смей ходить на такие задания, понял? — руки старшего настойчиво скользнули ниже, — Только я могу видеть тебя в такой блядской одежде, — он опускается ниже — вдоль позвоночника. Подушечки пальцев прошлись по каждому позвонку, задерживаясь там, где кожа горячее, где напряжение тянет мышцы. Потом — к пояснице. Там он остановился. Ладонь легла плотно, немного сжалась, будто стремясь зафиксировать: «ты здесь, ты со мной, ты — мой». И дальше — к талии. К месту, которое не видно глазу, но чувствуется до дрожи. Там, где тело брата легко поддаётся.       — Да, — выдохнул Генья, активно кивая головой. Санеми держал младшего крепко, намеренно, всем телом, будто не просто обнимал, а заявлял право, закреплял принадлежность, вживлял в кожу то, чего не мог выразить словами. Его пальцы — горячие, жёсткие, привычные к грубости — скользили по пояснице, прочерчивая вдоль неё слабо ощутимые дуги, следили за чужим ритмом дыхания, считывали каждый нерв, каждый судорожный вдох. Вторая рука, тяжёлая и теплая, легла ниже — на внутреннюю сторону бедра. Санеми задирает юбку выше и его пальцы движутся в опасной близости с дырочкой младшего, которую он отчаянно игнорирует и ведёт по упругим ягодицам. Генья оказался устроен на крепких бедрах брата, будто вернулся туда, где был всегда, где ему и полагалось быть — между его рук, в его пространстве, в зоне, в которой он был защищён, понят, и, как бы это ни звучало — прощён. Санеми не говорил. Он только дышал — глубоко, почти болезненно. И в этих вдохах читалась странная смесь: подавленная нежность, остатки ярости и очевидное возбуждение, которое тот и не думает скрывать. Генья, слегка поворачиваясь, не разрывая этой близости, потянулся вправо — движение было неуверенное, не по привычке. Его пальцы нащупали край тумбочки, скользнули по поверхности и наткнулись на тюбик со смазкой. Он схватил её, не отрываясь от брата, не покидая его рук, не нарушая ритм.       — В-вот, — мелко дрожа от ненавязчивых прикосновений, негромко выдал младший, стараясь не сорваться на стон. Это кажется пыткой, особенно когда руки брата настойчиво ведут по ложбинке между ягодиц, слишком нежно и невесомо касаясь.       — Сейчас, — зачем-то добавляет старший и тянется к протянутому тюбику. Он судорожно сжимает его, выдавливая густой лубрикант на пальцы, и, удерживая бёдра Геньи одной рукой — крепко, но бережно, — медленно погружает два пальца в его тёплое, расслабленное нутро. Шершавые фаланги легко и свободно скользят внутри, словно тело младшего было создано для этого. Генья неосознанно двигает бёдрами плавно, почти красиво, самозабвенно насаживаясь, будто жаждет большего — глубже, сильнее, до дрожи. Санеми хмыкнул — низко, почти с насмешкой, ведь он знает: у него вся власть и возможность дать брату то, чего он так жаждет. Пальцы, смазанные щедро и без спешки, легко скользнули глубже, один за другим, пока второй не прижался к первому, распирая изнутри упругое, послушное тепло. Он двигался уверенно, с выверенной жесткостью, потому что знал тело брата наизусть — его изгибы, уязвимости, желания, — и теперь нажимал на них с наслаждением. Запястье провернулось чуть сильнее, намеренно, с нарочитой точностью, и подушечки пальцев грубо вжались в тот самый участок, который заставил Генью выдохнуть резко, рвано, будто воздух вырвало из лёгких. Тело его дернулось, выгнулось, но не прочь — напротив, с такой яростной отдачей, что в этом было больше просьбы, чем протеста. Генья не произнёс ни слова, только сильнее сжал плечи старшего и застонал. Его бедра дёрнулись в ответ сами собой, движения стали неаккуратными и хаотичными, словно он танцует под музыку, слышную только ему, и всё его тело теперь пело только для старшего брата.       — Там, да? — прошептал Санеми, почти ухмыляясь, не дожидаясь ответа, потому что тело младшего уже всё сказало за него. — Пиздец ты постарался с растяжкой. Он снова толкнул пальцы внутрь, чуть глубже, сильнее, и надавил — грубо, с силой, от которой даже у него перехватило дыхание. А Генья, весь дрожащий и горящий, открыл глаза на миг, мутные от желания, и прошептал:       — Д-да… только не останавливайся, пожалуйста. Санеми неожиданно нежно, едва касаясь, оглаживает округлые ягодицы пальцами свободной руки, ведет ниже, к плотным бедрам, подрагивающим от такой невесомой ласки, и вновь возвращается к заднице, не спеша приближаться к горячей расселине. Третий палец, что давно норовил погрузиться в эту узость, следует сразу же вслед за указательным и средним. Старший чувствовал, как над ним извивается это прекрасное, покорное тело, и в нём самом что-то рвалось, клокотало, стучало в груди и внизу живота, выбивая из него остатки сдержанности. Он должен был сохранять контроль. Он всегда сохранял контроль. Но Генья… Генья задыхался над ним, прикусывал губу, выгибался так, будто хотел раствориться в его руках, — и Санеми уже не знал, кто из них на самом деле ведёт. Он резко выдернул пальцы, чтобы тут же, без паузы, вновь ввести их глубоко, рывком, жёстко — и Генья вскрикнул, не от боли, а от восторга, от того сладкого взрыва, что рванул внизу живота. Его мышцы сжались, почти умоляя, и старший выдохнул сдавленно, глухо, будто тоже уже не мог держать себя в руках. Он наклонился ближе, не вынимая пальцев, а только усиливая трение. И прошептал в самое ухо:       — Стоит только подумать о том, что кто-то мог видеть тебя таким, меня пиздец как разъебывает. Младший, дрожа, сжал его за запястье вместо ответа, пытаясь удержать или, наоборот, углубить, и Санеми позволил себе вжать губы в смуглую шею, прикусил кожу, втянул воздух — он хотел почувствовать всё: вкус, тепло, запах, сдаться на один миг и утонуть в этом теле, которое принадлежало только ему. Пальцы его продолжали двигаться — медленнее, но глубже, точнее, словно он вырезал изнутри музыку, и только он знал её ритм. В голове билось лишь одно: «ещё. ещё. ещё».       — Т-только ты… неми-нии. Только перед тобой, только с тобой… — выстанывает младший, насаживаясь навстречу рельефным пальцам, что вбивались в него по самые костяшки с хлюпаньем. Он не сдерживался — стонал во весь голос без стеснения, шептал бессвязные фразы, выгибался всем телом, впиваясь ногтями в широкие плечи старшего, в бёдра, в воздух, лишь бы не сгореть от этого натиска. Пальцы Санеми двигались ритмично, настойчиво, без пощады, заведомо зная: ещё чуть-чуть — и тело над ним распадётся на куски, растворится в крике, превратится в чистую, пульсирующую волю чувствовать. Старший смотрел на брата снизу вверх — на пот, блестящий на выступающих ключицах, на сведённые брови, на губы, полуоткрытые в мольбе, и жажда вырвалась наружу. Он резко приподнялся, перехватив Генью за бёдра, и посадил его глубже на свою ладонь, вновь заставляя насесть до конца, до последнего миллиметра. Тот вскрикнул от неожиданности и голова его откинулась назад.       — Вот так, — чуть ли не прошипел Санеми. — Чувствуешь? Каждый раз, когда ты говоришь, что принадлежишь мне — это должно быть вот так. Он прижался лбом к груди Геньи, вжимаясь, чувствуя, как тело младшего стучит, трясётся, трепещет, как будто каждый нерв внутри звенит в унисон с его собственными. Ещё пара движений, сильнее, глубже — и Генья вздрогнул всем телом, напрягся, как струна, вцепился в него с силой, будто утонул, и с хриплым, надорванным стоном сорвался — горячо, без остатка, всем телом, всем собой, как будто только для этого был создан. Санеми держал его до конца, не останавливаясь, продолжая ласкать изнутри, пока дрожь не сошла на нет, пока его дыхание не выровнялось, пока тело не обмякло у него в руках, — истощённое, тёплое, обнажённо живое. Он притянул Генью ближе, к себе, к груди, одной рукой поглаживая по спине, другой — всё ещё держась за бедро, как якорь, как напоминание, как утверждение права.       — Ты так быстро кончил, — прошептал он, почти ласково, почти с изумлением. — Надо было помучить тебя ещё.       — Неми-нии, — едва слышно бормочет младший, — Ты войдёшь в меня? П-пожалуйста. Санеми замирает. Его пальцы, всё ещё лежащие на бедре, слегка напрягаются, будто ему потребовалось усилие, чтобы не сорваться сразу. Он опускает взгляд на Генью — влажные ресницы, раскрасневшиеся щёки, приоткрытые губы. Такой послушный. Такой горячий. Такой податливый.       — Ты просишь? — его голос низкий, почти бархатный, но под ним — сталь, сжатая в голосовых связках. — Ты даже не представляешь, что значит — просить меня. Он с характерным звуком вынимает пальцы, медленно, с нажимом, будто с упрёком, будто наказывает за слишком раннюю мольбу. Дырочка младшего, что успела привыкнуть к пальцам и пропитаться смазкой, тут же конвульсивно сжимается, ощущая пустоту и прохладу. Санеми ловит этот миг и наклоняется ближе, почти касается губами его уха.       — Я войду, — шепчет он, — Но не потому что ты просишь. А чтобы снова дать тебе понять, что лучше меня никто не трахнет твою развратную дырку. С этими словами он отстраняется лишь затем, чтобы расстегнуть ширинку. Генья приподнимается с места, задирая сползающую юбку выше. Когда кончики пальцев снова ложатся на талию младшего, крепко и основательно, Санеми добавляет — уже не шепотом, а громче:       — Приподними бедра. Генья дрожит как струна, с трудом сдерживая жалобный стон, когда оказывается совершенно открытым, уязвимым, идеально выложенным перед братом. Руки Санеми обхватывают его бёдра, подталкивают, выстраивают — и Генья поддаётся, как кукла, как послушный сосуд, не смея даже вздохнуть громко.       — Такой послушный, — тихо выдыхает Санеми, подставляя головку, на которой уже выступал предэякулят. И в этот момент — без предупреждения, без лишних слов, — он входит. Медленно, тяжело, с выверенной жесткостью, раздвигая упругие стенки, пока весь не погружается до конца. До упора. До дрожи. Младший практически всхлипывает, выгибается, но не убегает. Он остаётся. Потому что именно этого и просил.       — Дыши, — приказывает Санеми, сжимая его талию, вжимаясь глубже. — Расслабься. Прими меня целиком, будь хорошим мальчиком.       — Да… — бессильно лепечет младший, толком не отошедший от недавнего оргазма. Но брат тут же начинает двигаться. К счастью, медленно, хоть и глубоко. Каждый толчок для Геньи отпечатывается внутри, головка растягивает его стенки дальше, достигая тех мест, до которых пальцы не могли. Движения резкие, ритмичные, с очевидным нажимом на простату, от которых у Геньи перехватывает горло. Одна рука старшего ложится на спину, скользит вниз, между лопаток, будто поглаживает, но на деле — метит следами, как хищник. Вторая — за бедро, ближе к чужому паху, почти дразняще.       — Чувствуешь? — шепчет Санеми, наклоняясь. — Насколько глубоко я внутри. Он вбивается, размашисто двигая бёдрами. Толчки от этого становятся сильнее, быстрее, каждое движение — как удар молота в ритме сердца. А над ним Генья — горит, почти плачет от удовольствия, зовёт его шёпотом, заикаясь, теряя контроль.       — Ещё, — хрипит он. — Неми-нии… пожалуйста… Санеми впивается зубами в плечо, тихо стонет в кожу, и в этот момент теряет контроль. Срывается, входит до предела, раз, другой, третий — и резко замирает, судорожно вдавливаясь, когда слышит протяжные стоны вперемешку с собственным именем. Старший вдавливается до предела, чувствуя, как сжатое колечко мышц принимает его, сжимается, раскрывается, подчиняется, дрожа от долгожданного чувства наполненности.       — Блять, ты создан для этого, — произносит Санеми глухо, шепотом, почти со странной, болезненной нежностью, прокатывая ладонью вверх по спине, нащупывая каждый позвонок, отмечая, будто по карте, своё право, свою власть, свою боль. — Чтобы быть на моем члене. Чтобы быть со мной. Моим.       — Да.. — поддакивает Генья, — Я… рождён только для тебя. Я весь твой, неми-нии! Он громко стонет, кусает нижнюю губу, подаётся назад, вперёд, вбок, словно тело его теперь знает язык Санеми лучше, чем собственный.       — Скажи, кому ты принадлежишь, — роняет старший сквозь зубы, нависая, вжимая ладонь в грудную клетку, не давая сбежать ни телом, ни мыслями. Генья задыхается, пытается выдохнуть что-то, но губы путаются, и только шепчет:       — Тебе… только тебе, нии-сан, — и голос срывается, прячется в стоне. Санеми ускоряется. Рывки становятся сильнее, глубже, яростней. Он сжимает чужие бедра до боли, трахает так, будто этим можно доказать всё, чего не умеет говорить — и может быть, это правда. Он последовательно наращивает темп, почти не выходя из трепещущей дырки. Генья вмиг отзывчиво хнычет и прикрывает глаза, пытаясь полностью сосредоточиться на ощущениях, окутывающих его горящее тело. Он впивается в предплечья брата ногтями так, что на загорелой коже Санеми остаются мгновенно краснеющие полумесяцы. И когда он успел снять с себя футболку? Генья не помнит, чтобы тот вообще отрывался от его бедер… Санеми усердно трахает младшего брата со звучными шлепками яиц о бедра, наслаждаясь тем, как откровенно Генья вскрикивает на каждый его новый резкий толчок. У Геньи в очередной раз сбивается дыхание. Он глотает недостающий кислород и широко распахивает рот, пытаясь наполнить горящие легкие спертым воздухом. Старший с ухмылкой следит за его попытками не задохнуться при столь бешеном темпе и, милосердно замедляясь, тянет:       — Ты же знал, как сильно я заведен и все равно напросился? Ты мазохист?       — М-мне нравится… Я люблю, когда нии-сан так груб. Пожалуйста, ещё! — сипло отвечает младший. И, наконец собираясь с силами, он поддаётся навстречу вбивающемуся в него члену, слабо подмахивая бедрами. Санеми поглаживает горячей ладонью крепкое бедро, подтягивает Генью чуть ближе и, выходя из него наполовину, резко толкается обратно, почти сразу набирая привычный для него быстрый ритм. Младший сильно жмурится от наслаждения и тянется руками к спине брата. Оба прерывисто дышат и громко стонут в унисон, стоит только Генье сильнее сжаться вокруг брата в предвкушении новой волны оргазма. И когда младший действительно вздрагивает, дёргается, что-то вскрикивает, срываясь, кончает судорожно, жалобно и красиво, — Санеми уже не сдерживается. В последний толчок, в последний выдох, он теряет себя в его теле — впрыснув жар, как клятву, как бессловесное "никому больше".

***

Генья брёл к штабу так, будто возвращался не с задания, а с поля боя, на котором проиграл не по глупости, а по любви к жизни — если любовь можно было назвать тем, что Санеми устроил с его телом. Каждый шаг отзывался глухой пульсацией в бёдрах, будто удары сердца переселились в поясницу, а позвоночник чуть поскрипывал от тяжести перенесённого. Волосы липли к вискам, рубашка — к спине, а лицо сохраняло то выражение, которое бывает у людей, переживших что-то… слишком. Он молчал. Он не думал. Он двигался только по инерции, ведомый примитивными желаниями: душ. кровать. чтобы никто больше никогда… ни слова. Он почти пересёк порог штаба, когда пространство перед глазами вдруг блеснуло — буквально — и в следующий миг, как по сценарию дурного спектакля, откуда-то из угла раздался голос, полный блестящего энтузиазма и фальшивой невинности:       — О, Шинадзугава-младший! Перед ним, грациозно, с шлейфом самодовольства и шелестом декоративных элементов, возник Тенген. Он блестел. Он сиял. Он дышал, как сценический прожектор — жаром, вниманием и нарциссизмом.       — Какая походочка… Завидная. Даже от бедра. Прямо скажем — эффектная! Генья застыл. Его глаза медленно поднялись на Тенгена. Выражение лица говорило примерно: тебе повезло, что у меня больше нет сил ни на ярость, ни на убийство. Он вдохнул. Выдохнул. Не убил. Уже достижение.       — У нас тут… — продолжал Тенген с весёлой неосторожностью человека, который давно перестал бояться смертей, особенно своей, — новое задание! С переодеванием, конечно же. Я надеюсь на тебя, ты теперь мастер этой дисциплины. Возьмёшь тех шкетов, они как раз...       — Нет, — отрезал Генья с такой безнадёжной серьёзностью, будто не просто отказывался — прощался. С собой. С верой в справедливость. С последним проблеском света.       — Но ты так был хорош в прошлом образе, — не унимался Тенген, поигрывая веером. — Элегантная юбочка, эти румяные щёчки… Санеми, кстати, был в восторге. Он, правда, скрыл это за ударом в стену, но я чувствую такие нюансы! Генья медленно опустил лоб к стене. Не со злости — просто иначе ноги могли подогнуться, и ему совершенно не хотелось падать на пол при Тенгене. Тем более в таком эффектном состоянии.       — Я в отпуске. На пенсии. В изгнании. В коме. Выбирай.       — Прелесть какая, — хмыкнул Тенген, вешая очередную победу на своё и без того тяжёлое эго. — Но тебе это всё равно не поможет. У нас спецмиссия: под прикрытием — гейша с флейтой. Думаю, ты — идеально подходишь на роль флейтистки. А Иноске будет танцевать. Генья медленно поднял глаза в потолок, словно в молитве. Потом — к двери. Потом — на свои ноги. Потом — просто развернулся и пошёл. Молча. Без проклятий. Без криков. Просто… пошёл.       — Шинадзугава-младший, вы куда? — донёсся за спиной весёлый голос Тенгена. — Там душ! Только сначала макияж! В ответ — тишина. И только протяжное, загробное «не-е-ет…», стекающее по стенам, как последний акт трагедии, которую никто не хотел ставить. Генья не знал, как именно он выживет после всего этого. Но знал точно: если кто-то ещё раз предложит ему юбку — этот кто-то полетит в окно. Вместе с Тенгеном. И флейтой.